Свинцовый груз

Пробуждение было вязким. Егор вынырнул из черной ямы беспамятства не рывком, а медленно, как утопленник, которого течение выносит на отмель. Первым вернулось обоняние. И оно взбунтовалось. В замкнутом, теплом пространстве палаты запах его собственного тела стал невыносимым. Это был запах звериной норы. Смесь засохшей крови, прогорклого пота, застарелой мочи и жирной, сладковатой вони тушенки, которой он перемазался вчера. Эта корка грязи стягивала кожу, зудела, не давала порам дышать. Егор пошевелился. Одеяло, которым его укрыл Кэп, прилипло к гноящимся ссадинам на ногах. Шррр... Звук отдираемой ткани показался ему оглушительным. Он сел. Голова кружилась от слабости, но паники не было. Было тупое, животное желание избавиться от этой скорлупы. – Проснулся? – голос Каленика прозвучал из угла, от окна. Егор вздрогнул, но не сжался. Он узнал этот голос. Баритон. Спокойный. Пахнущий табаком. – Воняет... – прошептал Егор, трогая свою липкую одежду. – Я грязный... Пижама воняла так, что резало глаза (если бы они могли видеть). – Есть такое, – согласился Кэп без брезгливости, просто констатируя факт. – Фонишь как реактор. Надо мыться. Каленик подошел. Егор услышал скрип его ботинок и шорох одежды. – Вставай. Душевая рядом. Я проверил – вода есть. Горячая. Бойлер греет. При слове "душевая" Егора передернуло. Память, услужливая и злая, подбросила воспоминание: ледяная вода, кафельный пол, жесткая мочалка, которой он сдирал с себя прикосновения Бориса. – Я не хочу... – заскулил он, отползая к стене. – Я чистый... Почти... – Ты похож на кусок торфа, – отрезал Каленик беззлобно, но твердо. – И раны твои гноятся. Надо промыть. Иначе гангрена, сепсис и деревянный макинтош. Ты этого хочешь? Егор покачал головой. Гангрена пугала. Но чужие руки на голом теле пугали больше. Кэп протянул руку. – Давай. Сам ты не дойдешь, запутаешься в штанах. Егор колебался секунду. Потом вложил свою липкую ладонь в широкую, сухую руку "свободовца". Его подняли. Они шли медленно. Каленик вел его не под локоть, как конвоир, а придерживая за плечи, как больного друга. Душевая встретила их гулким эхом и запахом сырости. Но это была другая сырость – не подвальная, а банная. Каленик открыл кран. Зашумела вода. Егор напрягся, ожидая ледяных брызг. Но пошел пар. Теплый, влажный воздух коснулся лица. Егор потянул носом. Пахло не хлоркой. Пахло чем-то травяным. – Раздевайся, – сказал Каленик. И тут же, почувствовав, как одеревенел парень, добавил: – Я помогу. Тряпки эти – в мусор. Сжигать их надо. Процесс разоблачения был мучительным. Каленик действовал осторожно, стараясь не касаться кожи без нужды, но ткань присохла к ранам. – Терпи, – бормотал он, отмачивая водой рукав кителя, прилипший к локтю. Когда последний лоскут одежды упал на мокрый кафель, Егор остался стоять голым посреди комнаты. Он обхватил себя руками, закрываясь. Не от холода – здесь было жарко. От ощущения уязвимости. Без одежды он чувствовал себя освежеванным. Кожа – это единственная граница между ним и миром, и сейчас эта граница была проницаема. Каленик смотрел на него. И его лицо, обычно подвижное, застыло маской тяжелой, мрачной ярости. Он видел Тело. Это была не просто худоба. Это была анатомия страдания. Ребра выпирали так, что их можно было пересчитать в полумраке. Живот ввалился, прилип к позвоночнику. Но страшнее всего были следы. На спине, вдоль позвоночного столба, ветвился бледно-розовый, похожий на папоротник, узор. Шрам Лихтенберга. След от удара "Электры". На правом плече и местами на руках – бугристый, уродливый струп химического ожога. На бедрах – россыпь желто-зеленых синяков, следов пальцев, которые держали слишком крепко. На запястьях – кольцевые потертости от веревок или наручников. Помимо всего разнообразия тело парня украшали всевозможные шрамы и порезы. У Бориса было извращённое чувство "красоты". – Сука... – выдохнул Каленик едва слышно. – Кто же тебя так... Егор услышал этот шепот. В нем была злость. Он сжался, ожидая удара. – Не бей... – заскулил он. – Я не виноват... Это Зона... Это уроки... – Это не уроки, – голос Кэпа дрогнул, став глухим. – Это мясорубка. Тихо, малой. Я не на тебя злюсь. Каленик взял гибкий шланг душа. – Вода пошла. Пробуй. Он направил струю не на Егора, а на его руку. Вода была идеальной температуры. Горячая, но не обжигающая. Ласковая. Егор выдохнул. Плечи опустились. – Тепло... – Вставай под лейку. Каленик взял губку. Намылил её. Запахло ромашкой. Мытье было долгим. Каленик мыл его сам. Он не доверил бы это никому другому. Мужчина видел, как парень вздрагивает от каждого прикосновения, как его кожа идет мурашками ожидания боли. Кэп касался его с предельной осторожностью. Он начал мыть Егора. Его большие руки в пене двигались уверенно и мягко. Они смывали грязь с шеи, осторожно обходя старые засосы и укусы. Каленик делал это так, как моют ребенка или тяжелораненого товарища. Без брезгливости. Без подтекста. Мужчина намыливал спину, едва касаясь шрама от молнии, словно боясь, что тот снова ударит током. Он мыл худые, дрожащие ноги, смывая корки с коленей. Егор стоял, оцепенев. Он ждал боли. Ждал, что губка превратится в наждак. Что руки начнут сжимать, причинять боль, требовать покорности. Но руки просто мыли. Они очищали. Вода стекала с него черными, мутными ручьями, унося в слив пыль бункера, пепел "Жарки", чужую слюну и собственный страх. Вместе с грязью уходила какая-то часть тяжести. Кожа начинала дышать. – Голову наклони, – скомандовал Каленик. Егор подчинился. Шампунь коснулся волос. Грубые, большие пальцы Кэпа начали массировать кожу головы. Это было триггером. Борис тоже так делал. Гладил по голове. Хвалил. Егор заскулил, ноги подкосились. – Дядя Боря не надо... – всхлипнул он, предаваясь мрачным флешбекам. – Я хороший... Не надо... – Тихо, – Каленик удержал его одной рукой за загривок, как котенка. – Просто мою. Смываю песок. Кэп видел, как вода, стекающая с волос, становится черной. Он смывал с этого парня не просто грязь. Он смывал следы прошлого. Тяжёлого и тёмного прошлого. Когда все закончилось, Каленик выключил воду. "Свободовец" взял большое махровое полотенце. Завернул в него дрожащего, распаренного Егора, укутав с головой. Начал растирать. Энергично, сильно, разгоняя кровь. – Всё, бродяга. Теперь ты похож на человека. А не на кикимору болотную. Егор стоял в коконе из ткани. Ему было тепло. Сухо. Он пах ромашкой. Парень не видел Каленика. Но он чувствовал, что тот стоит рядом. Большой. Теплый. Надежный. И впервые за долгое время Егору захотелось не сжаться в комок, а выпрямиться. – Спасибо... – прошептал он в полотенце. – На здоровье, – буркнул Кэп, собирая грязные тряпки с пола. – Одеваться будем. Я принес чистое. Свое. Будет велико, но зато не воняет мертвечиной. Каленик достал из шкафчика чистую одежду. Свою старую тельняшку (она будет велика, но это ничего) и спортивные штаны на резинке. – Одевайся. И пойдем. Я нашел тебе место. – Какое? – испугался Егор. – Клетку? – Нет. Кровать. Нормальную кровать с подушкой. Ты будешь спать. Долго. Пока не забудешь, как дрожать. Каленик смотрел, как слепой неуклюже натягивает тельняшку, путаясь в рукавах. Он видел эти страшные бельма, видел шрамы. И в груди ветерана "Свободы" закипала холодная, тяжелая ярость. Он не знал, кто такой Борис, но поклялся себе, что если встретит этого "учителя", то учить его будет долго. И очень больно.