Again ana again

Фаэнон предпочёл бы ненависть. Именно её он хотел бы увидеть в глазах Мидея. Но в итоге он смотрит и, как и миллионы раз в миллионах жизней, тонет в этом алом море не крови, но огня. Огня, который почему-то не сжигает. Какой бы образ Мидей ни пытался себе выстроить, каким бы ни казался поначалу, он не разрушающее бушующее пламя, он костёр, к которому ты выходишь из тёмной лесной чащи, полной чудовищ. Костёр, что не погаснет ни от ветра, ни от дождя. Фаэнон согревался им миллионы лет. Их реальность могла меняться, они могли принимать разные решения, оказываться в разных обстоятельствах, но что-то оставалось неизменным. Любовь и смерть. Сколько бы раз ни повторялся цикл, встретив, Фаэнон был обязан полюбить Мидея, рухнуть в это чувство, как в пропасть, и утянуть его за собой. Жаль, что у пропасти этой всё же было дно, о которое оба они неминуемо разбивались. На миллионы осколков. Ни в одной из жизней, где существовал Фаэнон, Мидей не утаил от него своей уязвимости. Ни в одной не остался холоден к его чувствам. Но та жизнь, в которой Фаэнон не существовал, быть может, она была лучшей. Фэнон мог бы спросить об этом. Но сейчас он, стоя в бесконечном безвременье, на краю вечности, на стыке ночи и рассвета, на последней строчке последней страницы, смотрит в глаза Мидею и, как в первую встречу в первой их жизни, не может ничего сказать. — Ты язык проглотил? — спрашивает Мидей, продолжая смотреть с тем выражением, которое Фаэнон никак не может расшифровать. — Или ты в этой форме выражаешься только криком и рычанием? В этой, то есть в форме эманатора Разрушения. С трещинами по телу. С изломами крыльев за спиной. — Нет, кремносский я не выучил, — отвечает Фаэнон и тут же испытывает бесконечное желание действительно проглотить язык. А лучше отгрызть. И умереть, захлебнувшись кровью. Какое право он имеет говорить так с Мидеем, когда должен валяться у его ног? Мидей усмехается. В глазах его ни капли ненависти, которую Фаэнон всё ещё предпочёл бы. — В нескольких жизнях ты всё же его освоил, — напоминает Мидей, немного подумав. — Держать в голове больше тридцати миллионов жизней тяжело, а проживать одну за другой ещё тяжелее. Молодец, что справился. Фаэнон смотрит на него и не может понять, что тот говорит. Отказывается верить, что правильно всё понял. Все языки, которые он когда-либо знал, распадаются на отдельные звуки, полностью лишаясь смысла. — Ты… ты что, не понял, что это я убивал всех вас каждый раз? Убивал тебя?.. — Я идиот, по-твоему? — Теперь Мидей смотрит таким взглядом, что это его hsk, читается яснее ясного даже для тех, кто кремносский алфавит не осилил. — Я понимал это. Каждый раз перед смертью. «Он умирал с этой мыслью, — додумывает Фаэнон, — умирал, задаваясь вопросом». — Я всегда узнаю тебя, как бы ты ни менялся, — продолжает Мидей, — узнаю даже твой отголосок. Я знаю твою манеру двигаться, знаю каждый твой приём, и всё равно, — Мидей снова усмехается, слишком непринуждённо для того, о чём говорит, — каждый раз проигрывал. Ты так сильно оторвался в нашем счёте. — Не сравнивай! — Внутри пламенем вспыхивает негодование. — Ты сражался с существом, вобравшим в себя чужие силы. Каждый раз всё более могущественным. И каждый раз достойно держался. Если бы не знание о слабом месте, я… — Ты бы всё равно выиграл, чего бы это ни стоило. — Мидей улыбается непривычно мягко. — Потому что, когда ты задаёшься целью, тебя невозможно остановить. И только тебе я не против проигрывать. Фаэнон прикрывает глаза. Кажется, что всё это ложь, иллюзия, видение в агонии. Но он знает Мидея миллионы лет, миллионы циклов, любит в миллионы раз больше, чем себя. Каждую черту его лица, каждое выражение он помнит до мелочей. Никто не смог бы обмануть его. А если бы это оказалось видение, порождённое мозгом самого Фаэнона, то Мидей бы проклинал его. — Почему ты не ненавидишь меня? — спрашивает он, открывая глаза. И зря, потому что следующую фразу лучше бы услышать с закрытыми, без зрительного контакта. Лучше бы ещё уши заткнуть. Начисто оглохнуть. — Потому что люблю, — отвечает Мидей, пробивая все слои защиты разом. Это уязвимое место Фаэнона, это его десятый позвонок. В Кремносе правда не говорят о любви, у них правда преступно мало нежных слов. Мидей выражает любовь действиями, поэтому Фаэнону не на что жаловаться. Но когда он вспоминает ещё и про слова… Это смертельный удар. — И ты не сделал ничего, чтобы я тебя разлюбил, — добивает. Фаэнон едва на землю не валится. Исчезают крылья, форма эманатора обращается обычной, человеческой, такой слабой, такой уязвимой, такой невыносимо приятной. — Я же убил тебя. Миллионы раз. Всех вас, — голос дрожит. — Ну, — Мидей подходит ещё ближе, кладёт ладонь на тыльную сторону шеи Фаэнона. Приятная, знакомая, тёплая тяжесть. Прижимается лбом ко лбу, — если цель была именно в убийстве, плохо старался. Фаэнон закусывает губу. Судорожно втягивает воздух. — Как же ты себя всем этим измучил. — Другая рука Мидея медленно гладит спину, словно ребёнка утешает. — Большую часть времени это… — Фаэнон пытается подобрать слово, но они разбегаются от него, — выносимо… правда. Я из настоящего не помнил другого себя. Это как в той игре: я из прошлого обратится врагом через определённое количество шагов. Только ты не знаешь сколько. И не можешь построить свой пусть так, чтобы избежать встречи, ты бежишь и бежишь, но остаётся всё меньше попыток, всё меньше действий, которые ты можешь предпринять, и нет никакой ловушки, которая остановит его, в какой-то момент он всё равно догонит, и тогда вся тяжесть прожитых жизней падает разом, весь груз совершённых ошибок, сначала это ощущается как удар, потом как сломанные рёбра, потом как переломленный пополам позвоночник, потом всего тебя раздирает на куски и собирает заново. Потому что ты встаёшь и продолжаешь. Раз за разом. Понимая, что это может продолжаться до конца вечности. Ещё тридцать миллионов или сто миллионов циклов продолжать сражаться и убивать. — Звучит действительно выносимо, — в голосе Мидея горькая усмешка. Он целует дорожки от слёз на щеках, мягко касается губ. Фаэнону кажется, что Мидей никогда не дотрагивался до него настолько нежно. — Я так устал, — выдыхает Фаэнон. — Значит, дальше ты будешь жить в радости и покое столько, сколько тебе захочется, а всё остальное я возьму на себя, — обещает Мидей. — Хорошо, — кивает Фаэнон, — как же рядом с тобой хорошо. Он не знает, каким будет их «дальше», но знает: оно точно будет. И в этом «дальше» они с Мидеем продолжат любить друг друга или полюбят заново, потому что их любовь, повторённая больше тридцати миллионов раз, оказывается сильнее боли, смерти и чёрного течения, становясь самой постоянной из существующих во вселенной вещей.