P[-]gʻĄ zm

Переполох на плоских гражданских улочках выдался как раз в то время, когда нужно. Уже восемь лет. Осуждённый Уильям Римарк, рождённый в 2002 году 18 января. 23 года. 15 лет лишения свободы за умышленное убийство нескольких частных лиц. 《Я случайно! Это была самооборона!》— актёрски кричал полуальбинос, свирепо сжимая кулаки. Парниша не хилый, умный в своём роде, а ещё опасный. Опасный для общества, всего, что движется. Какой дурак разрешил построить тюрьму почти в центре города? Красноглазый выходит в свет, переступая через разорванные трупы полицейских и надзирателей; ещё парочка сокамерников оказалась кем-то таинственно утопленна в собственной моче. Повсюду стоял смрад. Любой разбитый во грехи поэт сейчас стоял бы на коленях, расписывая всю алость неба, весь этот тёмный сгусток над "башнями" многоэтажек. Где-то совсем недалеко ползёт женщина без обеих ног, она громко плачет и желает смерти, тем не менее, при помощи инстинктов борется за последние ниточки жизни — ярко-красные. А Уильям не бесчувственный ублюдок, не на голову конченый отморозок. Он возьмёт кирпич потяжелее и поможет женщине в агонии, поможет. *** Хуй его знает каким великим, судьбоносным образом тёмновласый оказался в этом дерьме. Ей богу, по ощущениям он в самом настоящем деревенском туалете, ибо настолько отвратительно, кроме дерьма, нести может только от трупов и поедающих их опарышей. Голова тяжеленная, в глазах двоится. Уильяма будто накачали наркотиками: хлороформ, бромистый этил. Однако их возможные действия пошли на полный спад, так как Римарк переходит в сидячее положение. В комнатушке тускло, сыро и холодно, а ещё ужасно воняет. А ещё он здесь совсем не один. Лицом всем хмурится, сгребая под ногти землю. Пять человек — и один из них явно не в себе. Кажется, это юноша его возраста, хнычущий как девчонка в угол "комнаты" — и у него нет половины скальпа. — Ну и мерзость, — вырывается из уст Римарка, но на него никто не обращает внимания. Все поглощены своими метаниями из стенки в стенку, будто эти самые мухи над подвешенными трупами, дурные насекомые, бесцельно летающие в воздухе без возможности выбраться. В комнате шесть человек, включая самого Уильяма — и кроме него, адекватным более никто не кажется. Хотя, юноша всё равно предпринимает попытку заговорить с этими животными, в первую очередь, с блондинчиком на полу у дряхлой, погнутой койки — кроватью это грязное месиво не назовёшь. Паренёк трясётся будто в предсмертных судорогах, тем не менее, красноглазый его касается, лицо на себя дёргает. — Твою мать! — поплывшее подобие голубых глаз, тонкая дорожка пены изо рта и заметный коньюктивит так и просят оторвать руку от бледных щёк. С омерзением юноша осматривает больного. Помочь? — Вчера он выиграл свою печень, — тоненький голосок доносится из самой темноты. Такая неуклюжая, девственная, но при том при всём отталкивающая от себя как сама матушка Смерть. Хотя, в этой ситуации она была бы самым лучшим подарком. — А потом отдал своё ухо, — голосок продолжает вещать из второго угла, засыпанного землёй. — У вас у всех манера прятаться? — голос звучит раздражённо, эхом вовсе не отдаваясь от стен. Кажется, даже чужой бубнёж унялся. Уильям чувствует себя заложником ёбаного мексиканского картеля и здесь — он далеко не самый "новенький", не самый сильный. Вспоминается в детстве просмотренное видео с расправой «Весёлого города», заглушающего крики и мольбы несчастного. Холодный пот так и заставляет чёрную майку липнуть к светлой коже, а тяжёлая дверь открывается с обратной стороны, открывая взор на двухметрового, лысого бугая с ярко-красным дровосечьим топором в руках. — Ужин. Лыба неизвестного выглядит омерзительно, Уильям косит взгляд. — Принцесса пойдёт первой, — тяжёлая рука хватает лихорадочного блондина, утягивая за собой по грязному полу. Трое искалеченных как солдатики выстраиваются в ряд за "капитаном". Точно армейские новички — красноглазый помнит свой первый день, помнит и сбитое камнем гнездо ласточки с птенцами. На понятные самому себе причины, юноша не предпринимает попытки урвать подальше из прохода и в целом даже активно озираться по сторонам. Его убьют. Нет. Его съедят. Так же, как и этих наполовину живых "людей". Две женщины и четыре мужчины. — Сегодня у вас новенький, представься нам, пожалуйста, — спокойный, какой-то учительский тон в такой обстановке теряет свой смысл. Ровно так же, как и ныне связанные конечности металическими целями, а ещё строительные ножи, вместо столовых. В каком же, блять, дерьме оказался Уильям. Испарина выступает на висках и целым водопадом скатывается к подбородку. От давления и стресса, нос начинает кровоточить. Оглядев присутствующих, можно сразу же выявить, что один из них, будучи здоровым и целым — лижет зад конченому ублюдку во главе стола. — ПРЕДСТАВЬСЯ, ЁБАНЫЙ ТЫ УРОД! — от такого вопля содрогаются внутренности, кишка закручивается в узел, а чёлка ещё больше лезет в красные глаза, скрывая явное нехорошее самочувствие. Римарк — убийца рассчётливый, по-своему наносящий удары и ебуче неуправляемый, кидяющийся словами, как ржавыми ножами, куда попало. — Ларра, — врёт юноша, держа зрительный контакт с перекосившим лицом во главе. — Вот как. С горчинкой, — лысый мужчина неприятно высовывает язык, в руку хватая строительный нож и бесцеремонно придвигая к себе юношу без половины скальпа. В этот момент какая-то часть человечности содрогается и Уильям не может не смотреть: кожа с руки незнакомца сдирается потихоньку, постепенно, отходя от мышцы, оголяя бледные волокна. Несчастный истошно кричит, что злит каннибала, посему последний берёт дело в свои руки, прочерчивая полосы на лице полутрупа. Тот закрывает глаза, но сквозь разорванное веко глазное яблоко всё равно видно. Это либо демонстрация своего превосходства над всеми, либо попытка донести что будет с Римарком, если он ещё раз не выполнит просьбу с первого раза. — Я Юрий, но все меня зовут здесь папой. Да? Полуживые четыре человека активно закивали, кто-то из них даже прикусил язык, исключая светловласого — он и так трясся как осиновый лист, сидя с прямой дырой в месте, где когда-то было ухо. Всё ещё кричащий юноша согнулся напополам, падая с деревянного стульчика, бешено звеня целями и завывая, кажется, молитвы, на неизвестном Римарку языке. Юрий подлетел к упавшему в бешенстве, тем самым ярко-красным топором вспарывая жертву. Далее криков не было — только нечеловеческие хрипы и хлюпания в самой утробе горла, так и норовившие ворваться наружу, чтобы хоть кто-то услышал. Сегодня никто не будет спать. *** Танечка, Владимир, Фёдор, Света и Женя — имена всех присутствующих, если исключать красноглазого. За ночь в трепетных содроганиях вернулась звонкая Таня, раннее вещавшая о проигрыше блондина — Фёдора, однако, видимо, сегодня, проиграла она, так как оставляла за собой почти что чёрную дорожку из разного рода жидкостей, прижимая к себе всю свою грязную одежду и ладонью место на шее, лишённого слоя кожи. Жени никто после ужина не видел, что очевидно — его зарубили у всех прямо на глазах. Света, жалобно рыдая, лежала на коленях у всё ещё дергавшегося Фёдора. Картина маслом. И Римарк следующий. Из этой преисподней нужно скорее выбираться, иначе совсем скоро сам Уильям станет пытаться лезть на стену и жрать голые, сырые трупы с опарышами внутри, внося в себя разного рода инфекции и целуя руки "папы", а может и зад, как Владимир. О, этот ублюдок кусал заусенцы у себя на руках, мрачно оглядывая всех людей вокруг. Эта мразь знала, что чем больше помогать заманивать и калечить людей, тем выше становилась вероятность того, что его трогать не станут. Как Уильям мог так глупо трапануться в эту поеботу?! Пальцами землю роет от злости, от глупости своей магазинной, когда не закрыл за собой дверь, во время сгребания всяческих аптечных препаратов с полок. Их осталось всего пятеро. *** — Ешь, ублюдочная! — кричит Владимир на ныне безгрудную Танечку. В отличие от всех остальных — они с Уильямом самые нетронутые. Чистые и бледнолицие. Фёдора спустя ночь почти перестало трясти, однако глаз он так и не поднял ни на кого. У Владимира привилегии только в том, что он не тронут, однако цепи всё равно имеет. Двигаться в них тяжело, как и махаться руками. Юрий возвращается за стол, гладя Фёдора по голове. — Кушай, кушай, ни капельки не пролей, — итак полуседые волосы юноши, кажется, седеют ещё больше, под натиском тяжёлой руки. "Ларра" не притрагивается к еде, не тогда, когда у него бешено ебашит сердце, пот льётся водопадами и не тогда, когда в супе плавают чьи-то кишки с пальцем, окровавливая края советской на вид тарелочки. — И ты ешь, Ларра, мальчик мой. Давай помогу, — красноглазый зашуганно содрогается, когда два метра в один шаг настигают его, голыми руками доставая из тарелки внутренности и поднося к бледным, шершавым губам. Тошнота так и подбирается к глотке — Уильям знает, что его сейчас стошнит. И это происходит, когда Юрий наклоняется ближе, чтобы посмотреть в красные глаза. — Сукин сын, а я старался, — бубнит каннибал себе под нос, растягивая момент для захвата топора на поясе, всеми кончиками пальцев ожидая скорейшей расправы над беззащитным. И Римарк этим пользуется, со рвотой у рта подскакивает, руки в цепях перекидывая через шею Юрия. Все смотрят вкрадчиво, затаив дыхание. Не решаются ничего сделать. А "Ларра" продолжает, душит изо всех сил, видит как эти два метра потихоньку синеют на верхушке. Однако, Уильяму всё равно прилетает: так больно-больно, самым остриём топора по внутренней стороне коленки. Болезненный вскрик вырывается сквозь стиснутые зубы, но тёмновласый не ослабляет хватку, слышит, как каннибал роняет топор, который падает именно на ногу "жертве", добавляя ещё одну причину заорать. Блядски страшно. Особенно, когда маньяк изо всех своих последних сил бьёт кулаком Уильяма в живот — скорее всего, целясь в печень —приходится согнуться. А потом получить в самый нос с колена под глухой крик Владимира. Этот сучонок... Римарк липнет к Юрию, как банный лист, оказываясь внезапно сзади, всё ещё стискивая цепи вокруг горла, пока ублюдок хватает его за ноги, грязными ногтями цепляясь в коленки через тактичные брюки. А чтобы остановить сопротивление — нужно чем-то пожертвовать, посему одичавший, с кровью на лице Уильям зубам цепляется в мерзкое ухо Юрия, с силой жестоко откусывая, отрывая кожный сгусток от черепушки, жертвуя как раз своим немым правилом «Не касаться этого грязного ублюдка». Разъярённый, предпоследний крик слышится от Юрия перед тяжёлым падением на четвереньки, в последствии которого, в полноценном адреналине — Римарк поднимает с пола красный топор, вознося его над своей головой, после, со всей дури опуская вниз, несколькими ударами превращая череп "папы" в кровавое месиво черепных осколков и разного рода органов... И получает буквальный нож в спину под чей-то плачь. Владимир. Жестокий, но такой напуганный, смотрит и держит окровавленный строительный нож в обеих руках, видя как корчится лицо Уильяма от боли, лихорадочно метая глаза в сторону когда-то живого Юрия. У Римарка топор. Битва топора и ножа — неравная битва. Немудрено, что Владимир, несдержавшись, всё-таки подставился под удары орудия убийств, даже если и смог нанести вторичный крысиный удар "Ларре". Весь в крови, раненый и рядом с двумя мёртвыми телами — тяжело дышит, хрипло, пошатываясь как пьяница из стороны в сторону. Танечка приглушённо плачет, Света радуется, мямлит, шкрябая ногтями по своей челюсти. — Ла-л-л-ра, выпусти нас, пожа- Фраза остаётся незаконченной под взмахом окровавленного топора. Светы больше нет. Танечка кричит ещё больше. Фёдор поднимает глаза, протирает, смотрит на мочилово вокруг и чувствует тошноту. Уильяму адски больно, в голове шума ходят, ноет спина, правый бок, нос и целая правая нога. Топор в руке хранит, точно Раскольников. — Ты, Фёдор, ты останешься, — красные, мутные смотрят в голубые непонятливые глаза. Где останется? Ларра тяжело дышит, сипло, на топор приходится опереться, а потом и вовсе упасть на труп Светы, противно измазываясь в тёмно-красном фонтане. — Хорошо, — Фёдор, впервые за время присутствия Уильяма здесь, подал голос, омертвело таращась на тёмновласого. Танечка рот руками закрывает, содрогается в истерии, пальцы ног поджимает под столом. Как бы мне остаться, как бы мне остаться...