Самый теплый, нежный, горький

      Хождение по планете-зиме выливается в ежедневную рутину. Тусклая и серая, накрученная на барабан. Римус тянет пленку рукой и разматывает, катушка, безобразно покачиваясь на пальце, крутится. Кадры из его жизни, освобождаясь, по привычке пытаются скрутиться обратно. Волнами черная пленка падает на пол, но конец ее поднимает к холодному, белому солнечному свету в окне.       Глядит — на него улыбаются.       Римус не знает, что такое чувство скуки по кому-либо, но, вспоминая, как он плакал на плече у человека, который улыбается ему с искаженной пленки, внутри что-то дергается.        Предсмертная мука последнее, что делает его тело еще живым, последний вздох, благодаря искусственно созданной в груди дырке, чтобы продлить существование на жалкие секунды; 

      или шевеление то было ростком чего-то нового, не совсем смертоносного.

      Римус ненавидит скручивать пленку, еще сильнее не хочет ее проявлять, но воспоминания —        тяжелее, чем любое фото, видео и непосредственное присутствие здесь и сейчас.       Человеку здоровому и живому тяжело бороться с своей физиологией, потому в туалете, в своей маленькой кабинке он то и дело слышит, как открывается где-то там дверь.  Шаркающий шаг, дверной хлопок за входящим; Звон ремня, шорох ткани; Звуки фауны с вздохами, охами, единичным кашлем;  Шум воды шипящей — реже, но когда звучит, перекрывает всхлипы.

«Я здесь»

— высвечивается на экране.

      Не самое выигрышное место для слез, соплей и чистосердечных воплей с заезженным вдоль и поперек «почему я»?        Слезы признак слабости, признак ломкого характера и до одури чувствительного нутра; но чтобы человек рос, его, как цветок или картошку, нужно удобрять.  но запах навозной кучи Римус помнит еще со времен детства, и помнит, как брезговал даже на метр подойти, пока отец голыми руками кидал перегной на грядки и что-то бормотал про томаты.        Его нос сегодня улавливает запахи на расстоянии двадцатилетия назад. Запах жженого дерева в железной бочке и густого леса вокруг тела: прелый, густой, сочный запах.       Его хочется глотать.        Небо такое неестественно голубое, словно разлили краску, и трава так обманчиво мягкая, нагретая майским солнцем.       Но в сердце беда — больше не выдумать.        Каждый раз кажется, что пережить не составит труда,        — не составляет,        до случайно брошенного,        нет,        нацелено в душу сказанного слова мерзкого.        Римусу непонятно, что есть жалость к себе, но подозревает, что это она. Он забивает вопрос в безразличную строку интернета, безличная компьютерная голова выдает ему буквами ответ.       Римус забивает новый запрос с вопросом «что такое обида» —        и тоже не понимает, с каких пор в его голове поломка в отделе понимания родного языка.       Но отчет в трех вещах отдает себе с рукой на сердце: Каждое действие — ложь, фальш и игра,  каждое слово — подыгрывание. Цепляться за мерзость — тоже выбор. Растить в себе ужас — тоже решение.       Вытравить паразита из сердца под рукой трудно, трудно заставить себя поверить во благо, в хорошее, хорошему человеку еще труднее.       Но что-то надломилось, когда подождали. Когда пришли. Когда подошли. Когда руки стиснули плечи, когда говорили без остановки: вина не твоя, не твоя, не твоя.       но они не видят правды. В голове гудит, гулкий голос шепчет что-то, шуршит  не просит, но пытается пробиться:  соберись, сделай.       Прячет под слоями искусственных мыслей-лепестков, так уверенно красиво звучащий вслух букет поддержки и добра для других, но никогда не для себя. Сделаю,  Останусь один,  Ночью глубокой.       вдох, выдох Новый мир будет един,  Если я позволю ему не расколоться в своей

голове.

            вдох, выдох Прячу невысказанное,  Радуюсь, когда верят лжи,  И почему-то надеюсь, что Дома меня будут ждать, надеюсь, что Ёкнет в сердце, там пропустит удар, когда Твои руки на моей спине крестом сложатся.                    вдох, выдох       Спать спокойно, когда окно нараспашку и мороз гуляет по моей коже, замораживая дряблое тело.       Одной ночью 

сон не придет, 

но помнится, 

как слезы текли по твоей блузке,  а ты говорил мне впервые слова,  от которых меня не тянуло  в бездну.