Summer

Июньское солнце, ещё не достигшее своего полуденного зенита, уже щедро заливало светом уютный, пропитанный ленью мир деревни Осинка. Свет был густым, как мёд, он обволакивал каждую травинку, каждую щепку на серых от времени деревянных заборах, каждую пылинку, поднимавшуюся столбом от проселочной дороги. Воздух был насыщен ароматами – свежескошенной травы, где-то далеко мычали коровы, пахло навозом, но не противным, а каким-то первозданным, земным, и пылающей в печке бабушкиного дома берёзовой корой. Ноа Шнапп стоял у калитки и чувствовал себя абсолютно чужим в этой идиллической картине. Ему шестнадцать, осенью будет семнадцать, а он, как маленький, отправлен родителями «на свежий воздух и закалку характера» к бабушке, в эту богом забытую, по его мнению, глушь. Весь его привычный московский мир – шумные друзья, ночные посиделки в парках, бесконечные переписки, музыка в наушниках, заглушающая всё, – остался за сотни километров. Здесь же была тишина. Глубокая, оглушительная, прерываемая лишь пением птиц да редким проездом старенького «Запорожца». Он вздохнул, провёл рукой по своим русым волосам, которые мама всегда называла «пшеничными», но которые ему самому казались просто мышиными. Небольшая, но упрямая горбинка на носу отбрасывала крошечную тень на его вытянутое, мягкое лицо. Зелёные глаза, которые Хлоя, его сестра, говорила, что они «как у лесного духа», сейчас выражали лишь тоску и смирение. Три месяца. Целых три месяца этого... спокойствия. Он чувствовал себя узником, приговорённым к исправительным работам. Бабушка, милейшая женщина с морщинистым, как печёное яблоко, лицом, уже составила ему список дел на лето: колоть дрова, полоть грядки, ходить за молоком к соседке, красить забор. Это было невыносимо. «Найди себе друзей, сынок, – напутствовал его отец на перроне. – В деревне люди проще». Проще. Ноа фыркнул. Он вышел за калитку, оглядываясь. Дом бабушки стоял на отшибе, на самой окраине Осинки. Дорога вела в две стороны: одна – в «центр», где была пара магазинов и почта, другая – в поля и к лесу. Он выбрал направление к лесу. Просто идти, без цели. Он шёл минут десять, разглядывая покосившиеся избёнки, загоны с курами и огромными, важными гусями. Ни души. Все, видимо, были при деле. Или спали. Отчаяние начинало подкатывать к горлу комом. Внезапно его взгляд упал на фигуру, сидящую на старом, полуразвалившемся бревне у такого же старого забора, отделяющего один участок от другого. Это был парень. Примерно его возраста. Ноа замер, наблюдая из-за угла сарая. Парень сидел, сгорбившись, в чёрной футболке с каким-то стёршимся принтом и потрёпанных джинсах. Одной рукой он подпирал голову, а в другой держал сигарету. Дым выходил из его губ кольцами и медленно таял в жарком воздухе. Ноа разглядел его лицо. Это было вытянутое, резковатое лицо с острыми скулами и выразительной, с горбинкой линией носа. Чёрные, почти воронового крыла, кудри падали ему на лоб, почти закрывая глаза. Но даже на расстоянии Ноа видел, что взгляд у парня был тяжёлым, отрешённым, карие глаза смотрели куда-то внутрь себя, в какую-то свою вселенную. Сердце Ноа забилось чаще. Вот он. Возможность. Первый человек его возраста в этой глуши. Он выглядел... не таким, как все. Не деревенским увальнем. В нём была какая-то городская, потертая, бунтарская харизма. Ноа, сам того не осознавая, уже проецировал на этого незнакомца все свои надежды на спасение от летнего одиночества. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в холодную воду, и шагнул из-за укрытия. — Привет, — произнёс он, и его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. Парень медленно, очень медленно поднял на него глаза. Это был не просто взгляд. Это был взгляд-оценка, взгляд-скальпель, который вмиг разрезал Ноа на составляющие: городская куртка (хотя было жарко), неуверенная поза, наивные зелёные глаза. Во взгляде незнакомца не было ни капли интереса. Была лишь усталая раздражённость. — Что надо? — голос у него был низким, немного хрипловатым, простуженным. От него пахло табаком и чем-то ещё... грустью? злостью? Ноа не мог определить. — Я... я новенький. Точнее, не новенький, я к бабушке на лето. Приехал вчера. Я Ноа. Он протянул руку для рукопожатия, чувствуя себя идиотом. Парень даже не посмотрел на его руку. Он затянулся, выпустил дым прямо перед собой, так что дымовая завеса на мгновение скрыла его лицо. — Поздравляю. А теперь иди отсюда. Мне не нужны новые «друзья», особенно из их компании. Ноа моргнул, не понимая.— Из чьей компании? Я ни с кем тут не знаком. — Не врёшь? — парень усмехнулся, но это была безрадостная, кривая усмешка. — Все они сначала такие же милые. А потом начинается: «Финн, дай покурить», «Финн, угости», «Финн, ты же странный, тебе не сложно сходить в магазин, а то нас палят». А потом за спиной срут, что я псих и одиночка. Так что, спасибо, не надо. Катись колбаской, солнечный мальчик. Слова «солнечный мальчик» прозвучали как пощёчина. Ноа почувствовал, как кровь приливает к его щекам. Он был ошарашен такой грубостью. Он всего лишь хотел познакомиться. — Я... я не из их компании. Я вообще не знаю, о ком ты. Я просто... один тут. — И прекрасно. Одиночество – лучшая компания. Привыкай, — Финн отшвырнул окурок, и тот, описав дугу, упал в пыль. Он встал. Он был выше Ноа, худой, почти тростиночный, но в его позе была какая-то пружинистая, опасная сила. — И не следуй за мной. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, руки в карманах, чёрные кудри колыхались на ветру, который поднялся словно специально, чтобы подчеркнуть его драматичный уход. Ноа остался стоять один, с горящими ушами и комом обиды в горле. «Солнечный мальчик». «Катись колбаской». Что за тип? Он был правда псих. И всё же... в его грубости была какая-то отчаянная, ранимая нота. Он не просто был злым. Он был... обиженным. На всю эту деревню, на этих ребят, о которых говорил, на весь мир. Ноа повернулся и побрёл обратно к бабушкиному дому. Первая попытка социализации провалилась с оглушительным треском. Весь остаток дня он ходил подавленный. Бабушка накормила его борщом с пампушками, но даже он не смог поднять ему настроение. Он колол дрова, вкладывая в каждый удар топора всю свою досаду и разочарование . Этот Финн. Это имя засело у него в голове, как заноза. Финн с его карими глазами, полными презрения, и его чёрными кудрями. Он лёг спать рано, под вой сверчков за окном. Перед сном он в наушниках включил случайный плейлист. И заиграла песня – нежная, меланхоличная, с гитарным перебором и тихим, проникновенным вокалом. Это была «Спать» MILKOVSKYI. Он никогда раньше не слышал её. И слова, будто написанные о нём самом, утонули в его сознании: «Я не могу без тебя спатьНе хочу без твоих объятийНевыносимо тебя желать..» Он выключил музыку. Было слишком болезненно. Слишком в точку. Ему не хватало не конкретно Финна, конечно, ему не хватало... связи. Тактильности. Дружеских объятий, плеча друга. А этот взгляд, этот хриплый голос... почему-то именно они всплывали в памяти под этот грустный мотив. *** На следующее утро Ноа проснулся с твёрдым, почти иррациональным решением. Он снова пойдёт к тому забору. Не из-за того, что ему было нечем заняться. А потому что ему нужно было доказать. Себе? Финну? Миру? Он не знал. Он должен был доказать, что он не «солнечный мальчик» из какой-то мифической компании. Что он – это он. После завтрака, отбыв повинность по прополке огурцов, он направился по той же дороге. Солнце снова палило немилосердно. Он почти не надеялся его там увидеть. Наверное, Финн нашёл себе более укромное место для курения и философских размышлений о бренности бытия. Но он был там. На том же бревне. В той же позе. С сигаретой. Как будто он не уходил, как статуя, оживающая лишь под лучами июньского солнца. Ноа замедлил шаг. Сердце застучало где-то в горле. Он подошёл ближе, стараясь не издавать лишних звуков. Финн услышал его шаги и поднял голову. На его личе не было удивления. Была всё та же усталая маска, но сегодня в его глазах Ноа почуял не раздражение, а скорее... любопытство. Слабый, едва тлеющий огонёк. — Ну ты и упрямый, — произнёс Финн, прежде чем Ноа успел что-то сказать. — Я не упрямый. Я просто... хочу познакомиться, — Ноа решил не сдаваться. Он подошёл и сел на противоположный конец бревна, сохраняя дистанцию. — И я не из тех парней, о которых ты вчера говорил. Моя бабушка – Вера Семёновна. Я из Москвы. Меня сюда сослали на всё лето за то, что я годовой проект по литературе завалил. Я не собираюсь ни у кого ничего просить или за спиной обсуждать. Мне просто скучно и одиноко. Всё. Он выпалил это всё на одном дыхании, глядя прямо на Финна. Тот молча слушал, затягиваясь. Потом кивнул. — Финн. Меня зовут Финн. — Приятно познакомиться, Финн, — Ноа почувствовал, как внутри у него что-то разжимается. Не победа, а облегчение. — Вера Семёновна – это та, что в доме с резными наличниками, у дороги на выезде?— Да. — Она печёт пироги с брусникой. Лучшие в округе. Мы с мамой иногда покупали. Наступила пауза. Неловкая, но уже не враждебная. — Ты куришь? — спросил Финн, протягивая пачку каких-то дешёвых сигарет. — Нет, — покачал головой Ноа. — Не пробовал даже. — И правильно. Дурная привычка, — Финн усмехнулся, но на этот раз усмешка была более живой, менее язвительной. — Мама говорит, что я умру молодым. А я ей говорю – это не из-за сигарет, это из-за тоски. Ноа смотрел на него. На его светлую, почти фарфоровую кожу, на которую будто кто-то кистью нанёс несколько золотистых веснушек на переносице и скулах. На его чёрные, непослушные кудри. На выразительный рот. Он был... красивым. Непривычно, колюче, по-готически красивым. — А почему ты один? — осторожно спросил Ноа. — Где твои... ну, те ребята? Финн фыркнул.— Мои? Они не мои. Они – стадо. Им нужно только пиво, дешёвые драки и обсуждение девок, которых они никогда не смогут получить. А я... я не вписываюсь в их концепцию нормальности. Я читаю книги. Смотрю странные фильмы. Иногда рисую. И не пью. Это здесь приравнивается к государственной измене. — Что читаешь? — оживился Ноа. Книги были его отдушиной. Финн посмотрел на него с новым интересом.— Сейчас вот перечитываю «Вино из одуванчиков» Брэдбери. Подходит под настроение. Лето, детство, осознание быстротечности... а ты? — Я... я как раз тот самый годовой проект по «Мастеру и Маргарите» завалил. Не смог написать, что хотел. Перечитал его тут вчера вечером. Всё равно гениально. Глаза Финна вспыхнули.— Берлиозу наступило на ухо трамваем, — произнёс он с намёком на драматизм. — Да не было никакого Берлиоза! — подхватил Ноа, улыбаясь. И лёд растаял. Совсем. Они проговорили ещё час. О книгах. О музыке. Финн оказался фанатом всего мрачного и меланхоличного – от дарк-фолка до пост-панка. Ноа предпочитал инди-поп и электронику, но нашлись и точки пересечения. Они говорили о фильмах – Финн обожала хорроры восьмидесятых и сюрреалистичное кино, Ноа – умные драмы и комедии. Но разговор тек легко, без напряжения. Они спорили, смеялись, перебивали друг друга. Ноа смотрел на Финна и видел, как меняется его лицо, когда он говорит о том, что ему действительно интересно. Исчезала напряжённость в уголках губ, разглаживались морщинки на лбу, карие глаза начинали светиться изнутри тёплым, почти янтарным светом. Он был... живым. Очень живым и страстным. — Слушай, — сказал Финн, когда солнце начало клониться к вершинам сосен. — Ты завтра придёшь? Вопрос был простой, но в нём был весь смысл. Это был пропуск. Это было приглашение. — Конечно, приду, — ответил Ноа, и его сердце сделало в груди что-то вроде сальто. — Ладно. Тогда до завтра, солнечный мальчик, — Финн встал и на этот раз улыбнулся по-настоящему, широко и открыто, обнажив ровные белые зубы. И в этой улыбке не было ни капли насмешки. Была лишь лёгкая, почти нежная дразнилка. — До завтра, угрюмый гот, — парировал Ноа, чувствуя, как сам расплывается в улыбке. Он шёл домой, и мир вокруг казался другим. Цвета были ярче, звуки – чётче. Пахло не навозом, а свободой и... предвкушением. Он не просто нашёл себе друга. Он нашёл загадку. Человека, который был похож на героя из той самой грустной песни – замкнутого, одинокого, но такого яркого изнутри. А Финн, уходя по своей тропинке, чувствовал странное тепло в груди. Тепло, которого он не ощущал очень давно. Этот Ноа, с его пшеничными волосами и зелёными, доверчивыми глазами... он был другим. Он не пытался его переделать, не лез с дурацкими советами «развеяться». Он просто... слушал. И в его присутствии та тоска, что вечно грызла Финна изнутри, будто отступала, становилась тише. Он закурил ещё одну сигарету, уже по дороге домой, и поймал себя на мысли, что весь разговор он почти не курил. Он забыл. Впервые за долгое время он забыл о сигарете, потому что был увлечён разговором. Дома, лёжа в кровати, Ноа снова включил «Спать» MILKOVSKYI. И теперь слова звучали по-другому. Они не были просто о тоске. Они были о... надежде. «Я не могу без тебя спать...Не могу без твоих объятий...» Он закрыл глаза, и перед ним встало лицо Финна – с тёмными кудрями, веснушками и той самой, первой по-настоящему счастливой улыбкой. И Ноа впервые за долгое время уснул быстро, без мыслей, с лёгким, почти счастливым чувством где-то под сердцем. А Финн в своей комнате, заваленной книгами и постеров с сомнительными музыкальными группами, слушал ту же самую песню. Он нашёл её после их разговора, потому что Ноа упомянул, что она ему понравилась. И он слушал, глядя в потолок, и чувствовал, как что-то непонятное и тревожное, но безумно приятное, шевелится у него в груди. Это было похоже на первую фразу ещё ненаписанной песни. На первый кадр нового фильма. На первую строчку новой главы. Глава называлась «Ноа».