Дед Мороз, залезь в мой дымоход!

      Комната Чонгука представляла собой нечто среднее между штаб-квартирой исследователя темной материи и полем боя после вторжения инопланетян. На столе, заваленном школьными конспектами, гордо красовалась яркая модель «Железного человека», с которой парень не расстался бы в жизни ни при каких обстоятельствах. На экране монитора застыл на паузе босс из какой-то игры, безмолвно и укоризненно взирая на вторжение в личное пространство подростка неких субъектов в количестве двух. В дверном проёме, словно пророки, возвещающие важную, но крайне неудобную весть, застыли родители. Они входили с тем особым видом десанта «мы-друзья-и-мы-поговорим-по-душам», от которого у любого отрока сжимается всё внутри.       — Сынок, мы тут хотели у тебя поинтересоваться, — начала мама, присаживаясь на самый краешек кровати юноши так осторожно, будто под ней была заложена бомба, срабатывающая на давление больше пятидесяти килограмм, — А что бы ты хотел получить на рождество? Правее нее, возвышаясь подобно горе, стоял отец семейства — Намджун. Его ладонь, похожая на лопату экскаватора, легла на мамино плечо в универсальном жесте «мы здесь как одна команда». Он был в своей фирменной классической рубашке с идеальными стрелками и в очках, за стеклами которых прятался взгляд человека, прошедшего огонь, воду и дедлайны, но до сих пор не нашедшего ключ к сердцу собственного отпрыска. — Да, — басисто подхватил отец, стараясь тихо-мирно найти подход к сыну, — Мы спрашиваем прямо о твоих желаниях, Чонгук. В воздухе повисла тягостная пауза, нарушаемая лишь тихим гулом системного блока. Чон, застывший между стулом и столом, чувствовал, как на него возложена миссия вселенской важности. От его ответа, казалось, зависели судьбы миров. — Так что подумай хорошенько над ответом на данный вопрос, — добавил Намджун с интонацией, в которой явно читалось: «Выбирай с умом, сынок. Между новым геймпадом и парой носков разница, конечно, есть, но бабушка уже купила носки». Чонгук же перевел взгляд с мамы, которая пыталась незаметно отодвинуть ноутбук с пауэрпоинтом, озаглавленным «Почему Dark Souls— это метафора капитализма», на папу, чья рубашка была столь белой, что слепила глаза, и обратно. — Вы прекрасно знаете, что меня интересует в качестве подарка, — постукивая подушечками пальцев по игровому столу, уставленному фигурками, чьи глаза, следили за разворачивающимся семейным театром, коротко ответил он, — Мое желание уже как одиннадцать лет не менялось. Оно уже кристаллизовалось. Обработано и отполировано, как алмаз в кузнице моей души. — Чонгук, но мы же уже с тобой разговаривали на эту тему! — эмоционально ответил отец, размахивая руками так, что его тень на стене превратилась в сражающегося с ветряными мельницами великана. Одна рука чуть не снесла абажур, сделанный сыном в пятом классе из папье-маше и слез. — Тише-тише, Наму. Он же наш сын, не ругайся! — взволнованно причитала мать, пытаясь успокоить мужчину, хватая его за взмахнувшую руку, как будто это была не часть тела, а неуправляемая дубина. Но его эти махинации ни капельки не приводили в чувства. Его взгляд был прикован к чаду, в котором он видел не бунтующего подростка, а крах всех своих педагогических принципов. — …Тебе уже семнадцать лет! — продолжил голосом, который достиг той октавы, обычно предназначавшейся для объявлений о конце света, — Ты в прошлом году сдал нормы мастера спорта по жиму лёжа! Какого, прости господи, Деда Мороза ты от меня требуешь! Чонгук медленно поднял голову с глазами, в которых горел огонь фанатика, видевшего истину, недоступную простым смертным. — Пап, — произнес он с ледяным спокойствием философа, — Согласно моим исследованиям, первые сорок лет жизни у современного мужчины считаются продленным подростковым возрастом. Это время духовных поисков и формирования мета-желаний. Так что, согласно всем законам Вселенной, я имею полное право «хотеть» Деда Мороза… тьфу, — он сплюнул в сторону мусорной корзины, промахнулся, — …точнее, хотеть видеть его мохнатую, запорошенную снегом мордашку у нас на рождественском пороге! Живого! — шёпотом, — …накаченного и с большой «кочергой», — снова громко, — Дышащего! Пахущего мандаринами и тайной! — Никаких дедков в моем доме не будет! Ты взрослый мужчина и такой ересью страдать не должен! — прокричал отец, после чего, как торнадо, состоящий из оскорблённого родительского достоинства и классической рубашки, выбежал из комнаты сына. Мать же печально глядела ему вслед, махая головой с выражением человека, который уже седьмой раз за месяц моет посуду за всеми. — Прости, сына, — встала она и поцеловала Чонгука в лоб, пахнущий энергетиком, — …Он просто не в духе в последнее время. На работе проблемы… начальство требует с него невыполнимого — разработать философскую концепцию для новой линейки йогуртов. Я с ним поговорю, и обязательно мы подарим тебе желанный подарок, — она сказала это с безмерной верой. — Спасибо, ма, — ответил Чон, глядя в потолок с видом мученика. Женщина мягко ему улыбнулась и вышла из комнаты, оставив за собой шлейф аромата «Ландыш серебристый» и безнадёжного оптимизма.       В комнате воцарилась тишина, которую через пару мгновений прервал усталый, полный сарказма голос, донёсшийся с верхней полки двухъярусной кровати, которую Чонгук яростно отказывался менять на обычную, утверждая, что это «тренировка для выживания в условиях ограниченного пространства, как в космосе». — Эх, прошло уже одиннадцать лет, а твоя задница так и продолжает требовать в себя того Деда Мороза, — устало выдохнул Хосок, свесившись с верхушки. Его лицо выражало всю вселенскую скорбь старшего брата, вынужденного годами быть свидетелем одного и того же абсурдного диалога. — Тебе не надоело самому, а? Я уже наизусть выучил твой монолог про идеальность пресса волосатого бородача и его огромный, в твоих фантазиях, «кукан». В моих снах уже является тот самый мохнатый дед и плачет, умоляя о пощаде. — У каждого есть свои фетиши… Ты, вон, истекаешь слюной, когда видишь баночку Спрайта, а я…а я, когда вспоминаю своего «деда»…       Вы спросите, о каком таком Дед Морозе мечтает молодой юноша, томно вздыхая и выдрачивая член ночами мозолистыми руками, из-за чего его брат не может выспаться и это все на протяжении одиннадцати лет? История проста, как пять копеек, вот только эти пять копеек кто-то обронил в сугроб, они примёрзли, и теперь их пытается отковырнуть зубом голодный бельчонок. В общем, ситуация была неоднозначная с самого начала. В возрасте шести лет родители, находясь в предпраздничном угаре и начитавшись журналов о «семейном уюте», привели в дом для маленьких Чонгука и Хосока не абы кого, а самого Великого Хозяина Зимы, господина Дедушку Мороза собственной персоной. Настоящего, с гарантией от производителя «Северный Полюс Инк.». Маленькому Хосу вот правда мохнатый дед совсем не всрался: он посмотрел на него, как на кусочек протухшего яйца, закатив глаза со словами «Это всё для малолеток» (а ему тогда было на минуточку семь лет, и он уже вовсю критиковал режиссуру утренников в детском саду), и принялся с мрачной решимостью адвоката убивать зомби в какой-то мобильной игре, периодически ворча: «И куда Снегурочка подевалась? Подозрительно. Очень подозрительно».       А Чонгук… Чонгук погряз в раннем пубертате, кажись. Шестилетний мальчишка сразу подметил не только высокий рост седовласого совратителя детских сердец, но и поистине молодые карие глаза, в которых, если приглядеться, плескался не мудрый покой веков, а какая-то озорная, почти мальчишеская энергия. В них, если честно, хотелось не просто утонуть, а нырнуть, как с бортика. Вечер проходил весьма весело: пока Хосок виснул в телефоне, издавая боевые кличи при каждом убитом виртуальном мертвеце, Чон вовсю резвился с дедом. Они пели (дед фальшивил на три октавы), шутили (дед шутил как папа с утра первого января) и играли в догонялки (дед бегал подозрительно быстро для человека его, казалось бы, преклонного возраста). Правда, в один момент пожилой отлучился, сославшись на то, что ему нужно посовещаться с эльфами-помощниками по поводу подарков послушным детям. — Деловые звонки, — многозначительно поднял он указательный палец вверх, и его борода торжественно колыхнулась, — Маркетинг, логистика, ты понимаешь. Гук тогда лишь смиренно вздохнул и принялся ждать. Шли секунды, затем и минуты. Любознательному мальчишке просто надоело томиться в огниве ожидания, и он, обогнув елку в гостиной (зацепившись за гирлянду), принялся искать полюбившегося дедка. Он прочесал кухню (где на столе стоял недопитый стакан с молоком и надкушенное печенье), коридор, прихожую (где валялся один одинокий валенок), но так его и не нашел.       «М?» — хмыкнул он, когда завидел, как в уборной за прикрытой дверью что-то шевелится и шуршит. Раздавался сдержанный мат и звук падающего фена. — Кто там? — прошептал Чонгук, хватаясь маленькой ладонью за ручку. В голове пронеслись картинки про эльфов-помощников, которые, возможно, были размером с хомяка и прятались за унитазом. Но ему не ответили. Послышалось лишь отчаянное шуршание целлофана. Сглотнув, малец всё-таки потянул дверку на себя и обнаружил не просто необычную, а сюрреалистическую картину, достойную кисти дадаиста. Зимний волшебник стоял спиной к зеркалу, но Чон видел отражение в нём. И это было зрелище, от которого у ребенка вразнос пошли не только глаза, но и все понятия о новогодней магии. Дед Мороз стоял без бороды и парика, и оказалось, что под белоснежной гривой скрывался поразительно красивый мужчина лет двадцати пяти-тридцати, выглядевший так, будто его только что выпустили с обложки журнала для греческих богов. Его пухловатые губы точно были созданы не для команд оленям, а для шепота запретных обещаний. Кустистые брови и притягательные родинки на лице, складывавшиеся в созвездие Большой Медведицы прямо на щеке, выглядели как дизайнерский акцент, а медовая кожа, явно не знавшая северных ветров, а только SPF-50 и увлажняющие сыворотки, приковывала к себе всё внимание. Но самыми примечательными стали распахнутые в стороны подолы красного кафтана, которые открывали злачный вид на поджарый пресс с прорисованными кубиками, на котором алела свежая царапина — судя по всему, от металлических частей костюма. В воздухе витал запах не мандаринов и ёлки, а дорогого мужского парфюма с нотками сандала и пачули. Одна его рука застыла в воздухе с флакончиком духов «Синяя Борода» (видимо, волшебство теперь фасуют в аэрозоли), а другой он пытался приклеить на место усы, которые вели себя как непослушные гусеницы и никак не хотели держаться. Чонгук замер. Его мозг шестилетнего ребёнка, обычно занятый важными вопросами вроде «а есть ли у голубей пупок?», пытался обработать информацию. Взглядом он перебегал со снятой бороды, лежавшей на раковине как побелевший и несколько обиженный на жизнь ёршик, на атлетическое тело «деда», а потом обратно. Первой мыслью мальчугана было: «Нафиг Снегурку, ради такого деда я и сам стану ею, хоть в пачке и с фатой…» А вторая мысль так и не успела материализоваться, ведь в мгновение ока этот притягательный мужчина перед ним обернулся на подозрительный скрип половицы в коридоре. — Блять… — вырвалось у «деда», но тут же он шлепнул себя ладонью по губам, осознав, что перед ним стоит ребенок. Лицо, секунду назад бывшее маской голливудского ужаса, исказилось в отчаянной попытке вернуть себе дедушкиное добродушие. Получилось жутковато, как у клоуна на похоронах. — Ты… Чонгук… — протараторил красавец, лихорадочно заматывая подолы накидки пояском, отчего он стал похож на очень взволнованный и сексуальный красный кокон, — Меня родители твои убьют. По-настоящему. Прервут магию моего посоха, отберут летающие сани и всё такое. — Почему? — выпятив губу-бантик, спросил Чон. Для него этот плейбой из сортира был куда круче унылого деда с бородой, пахнущей старостью. — Я испортил праздник вам и спалился с тем, что я не Дед Мороз! — почти взвыл мужчина, в отчаянии проводя рукой по лицу и чуть не отклеив накладную бровь, которая поползла к виску с явным намерением сбежать. Чонгук на секунду задумался, глазами метаясь с парика на вешалке для полотенец на напряженные «кубики» пресса, виднеющиеся в прорехе костюма новогоднего деда. И тут в зрачках малолетнего демонёнка загорелись огоньки не абы какой детской решимости, а жгучей дилерской хитрости. — Ничего страшного, — снисходительно сказал он, как бы делая одолжение, — Дайте потрогать ваши кубики, и я не скажу им ничего. Этот секрет останется между нами. Он протянул маленькую, но полную непоколебимой воли к сделке руку. — Эй, — голос «волшебника» дрогнул от изумления, а глаза полезли на лоб, — С каких пор в теле шестилетнего мальчонки завелась личность мафиозника, который ведет переговоры, как крестный отец, и вымогает пресс, как кейс с долларами США? — Меньше разговоров — больше дела, — Чон скрестил ручки на груди, нос вздернув так многозначительно, будто он уже сто раз слышал все эти оправдания и был ими разочарован, — Так вы дадите пощупать пресс или мне закричать и призвать маму? — …Нет, не стоит. Маман у тебя бой-женщина, меня за такую мою оплошность кочергой огреет по темечку. Мне такое удовольствие не сдалось и даром, — подвел итог мужчина, с силой зачесывая черную макушку, словно пытался встряхнуть засевшее там негодования. Он с тоской посмотрел на прикрытую дверь ванной, ощущая себя в ловушке, которую сам же и расставил. — Окей, — сдавленно выдохнул он, чувствуя, как профессиональная репутация волшебника тает быстрее, чем мыльный пузырь, — Дам потрогать пресс. Только недолго, а то, если нас спалят, будет смотреться эта вся ситуация очень-очень-преочень странно. Возможно, даже с последующим вызовом органов власти. И моим фото в разделе «происшествия». На этом красавец, выдохнув с обреченным стоном, будто его принуждают к государственному преступлению, снова распахнул полы своего костюма. А маленький Гук, наоборот, резко вдохнул, застыв с открытым ртом. Воздух свистнул меж его молочных зубов, ведь перед ним распростерлись не просто шесть идеально очерченных кубиков, которые он видел только в рекламе трусиков Келвин Кляйн. Это было нечто большее: живая, дышащая гора мышц, подрагивающая от напряжения и прохладного воздуха ванной. — Очуметь… — прошептал благоговейно Чон. Он протянул руку, указательным пальчиком, липким от мармеладок, неумело и неловко ткнув в правый верхний кубик. Горячесть кожи, упругая твердость, скрывающая стальную силу, — все это объяло его палец коротким, шокирующим импульсом. Это было реально. Настоящее доказательство того, что невозможное возможно. — На этом всё, — прозвучало над ним, и видение исчезло, как мираж. Не успел Чонгук очароваться полностью, как бархатная завеса халата захлопнулась, отрезав его от святыни. Мужчина, заметно покраснев, подпоясался туже, — Мы в расчете. В глазах мальчонки погасли огоньки благоговения, и в них вспыхнул холодный огонь делового спора. Его брови поползли к линии челки, вырисовывая маску самого оскорбленного в мире джентльмена. — Ну нет! — это был уже не возглас, а низкое, предупредительное ворчание. Он вцепился руками в бархатную кромку дедовского халата, — Это был только первый аванс. Договор подразумевал полный аудит, а не поверхностный тычок! Я требую провести повторное изучение. Более тщательное! — А всё, такие детали надо было обговаривать заранее, Чонгук, — мужчина с наигранным сожалением развел руками, и на его губе заплясала ехидная ухмылка, кривая и беззастенчивая, — Теперь я могу идти, да? Он с комичной торжественностью накинул на голову копну седых волос, отчего больше стал похож на эксцентричного рокера и попытался обойти мальчонку сбоку, сделав шаг в сторону, пахнущую мятной зубной пастой и влажным полотенцем. — Ну-ка, стоять! — вскричал Гук, вытягивая руку вбок, чтобы перегородить тому дорогу через дверь, но она была так коротка, что блокировала лишь половину дверного проема. Он сделал паузу, и его нахмуренный лоб разгладился, уступая место внезапному, острому любопытству, — …Скажите хоть, как вас зовут? — Нц… — устало закатил глаза бывший «Дед Мороз», будучи окончательно и бесповоротно заебанным этим миниатюрным мафиозо. Гора мышц, а сломал его шестилетний ребенок, — Тэхён я. Ким Тэхён. Можно просто Тэ. — Тэхёни-хён… Тэ… — словно смакуя на вкус, растянул Чонгук, и слог «Тэ» зазвучал как первая конфета, украденная из запретной вазы. Это имя, теплое и странное, впечаталось в его сознание на долгие годы, став синонимом самого первого в жизни шантажа и самого красивого пресса во Вселенной. — Теперь уж точно все, — подытожил Ким, и, приоткрыв дверь, он ловко перешагнул через голову мальчонки, будто преодолевая последнее низкое препятствие на своем пути к свободе. Мужчина выбежал в коридор и улизнул куда-то в комнаты, оставив за собой лишь шелест бархата. — …Стой, куда, эх… — мальчик обиженно насупился, его щеки раздулись, как у бурундука, затаривающего во рту припасы на зиму. Он посмотрел на пустой коридор, потом на свой указательный палец. И вместе с тем, поднеся его к губам, торжественно поцеловал ту самую подушечку, что всего минуту назад тыкала в заветные кубики Ким Тэхёна. Сделка была сорвана, но трофей — остался.       — Хос… у меня, кажется, снова встало… — выдохнул Чонгук, вернувшись в нынешнее время. Он откинулся на спинку кресла, закинув предплечье на глаза, будто пытаясь скрыть и стыд, и охватившее его возбуждение. Спортивки натянулись в районе ширинки, безжалостно выдавая состояние. Хоби, не отрываясь от книги, лишь медленно перевернул страницу. — Блять… я тебя поздравляю, — ровно ответил тот, — Снова думал об этом Тэхёне и об его прессаке? Том самом, что ты вымогал в шесть лет, словно бандит с большой дороги? — Да… — голос Чона прозвучал приглушенно из-под руки. Он провел ладонью по лицу, смахивая наваждение, — Мне нужен он. Снова. В качестве Деда Мороза. Хоби наконец оторвался от чтения. Парень медленно, с театральным изумлением, опустил книгу на колени и уставился на брата. — Постой. Давай начистоту. Ты сейчас говоришь, что у тебя стоит, потому что ты вспомнил, как в детстве трогал пресс мужика, переодетого Дедом Морозом? — Не «мужика»! — Чонгук резко выпрямился на стуле, — …Тэхёна! Ким Тэхёна! И мне не нужны разговоры о том, что я ебанутый. Мне нужен план. Я знаю, Тэ продолжает общаться с родителями. Они ведь друзья близкие, как я понял по фоткам, постам и звонкам деловым, так что им ничего не стоит попросить его снова сыграть эту роль. Хосок закрыл глаза, сделав глубокий вдох, будто набираясь терпения перед прыжком в бездну безумия. — Чонгук-а. Дорогой мой брат. Мозг мой отказывается это обрабатывать. Тебе не кажется, — он открыл глаза и уставился на него с неподдельным ужасом, — …что просить сорокалетнего мужика под сраку лет поприкидываться Дедом Морозом для почти восемнадцатилетнего пацана — это не просто верх маразма, а какой-то полный, окончательный, клинический ебанизм? Это тот уровень, после которого тебя либо в дурку, либо в книгу рекордов Гиннесса за самую идиотскую фетишизацию в истории человечества. Чонгук смотрел на него не мигая. В его глазах горел огонь не детской решимости, а взрослого, осознанного помешательства, которой он отрефлексировал и принял в себе. — Брат, — сказал он тихо, но твердо, — Я почти совершеннолетний. И я знаю, чего хочу. И я хочу снова потрогать тот пресс. Только на этот раз… без халата и более продолжительное время. Хоби простонал и снова уткнулся в книгу, но было ясно — он уже не читал. Он молился всем богам, чтобы это был розыгрыш.       А в это время в соседней комнате, пахнущей вечерним чаем и лавандовым средством для полировки мебели, разворачивалась своя драма. — Намджун-а, — голос матери звучал задумчиво, пока ее пальцы разминали упрямые узлы напряжений на спине мужа. Спина была широкая, знакомая до каждой родинки и чуть остывшая после последнего горячего разговора с сыном, — Может, давай ему в последний раз Дедулю-то Мороза вызовем? Намджун издал нечто среднее между стоном и фырканьем, не поворачивая головы. — Ты с ума сошла, женщина? Ему восемнадцать стукнет через пару месяцев! Он здоровый лоб, выше меня уже, какой ему, нафиг, Дед Мороз?! — Я думаю, Тэхён согласится оказать нам такую услугу, — продолжила она, будто не слыша возражений, ее руки плавно скользили по плечам мужчины, — Ведь в прошлом месяце ты одолжил ему денег на новую машину. Таким образом он может с нами рассчитаться… по-дружески. — Он здоровый лоб, какой дед Мороз?! — повторил Намджун, но уже без прежней горячности, поддаваясь магии ее рук. — Это в последний раз — я тебе гарантирую, — голос матери стал тише, мягче, — Отметим сыну последние Рождество и Новый год так, как он хочет, перед совершеннолетием. А там дальше его ждет поступление, работа, семья, все эти взрослые тяготы и пыль в глаза. Давай в последний раз порадуем ребенка, а? Пусть у него останется такая… светлая, глупая сказка на прощание. Она чувствовала, как мышцы под ее ладонями окончательно разнежились. Повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов, отсчитывающих секунды до конца детства их сына. — В последний, говоришь? — наконец, тяжело вздохнув, протараторил отец с усталой, смиренной нежностью, — Ладно… уговорила, чаровница ты моя. Передай-ка мне телефон, пожалуйста. Я позвоню Киму. Надо же как-то этот долг с него вернуть. Хотя бы в виде бороды и ваты.

***

      — Чонгук-и, мы ненадолго зайдём в гости к семье Чхве, они нас пригласили на рождественскую курочку-гриль, — прокричала мать семейства из прихожей, на последних словах сраженная внезапным приступом кашля из-за облака лака для волос. Она яростно поправляла последний непокорный завиток, спавший на ее голубой глаз, но в итоге просто заколола его шпилькой с поразительно серьёзной решимостью, будто пригвождала вампира колом. — Хорошо, ма, — абсолютно безразлично отозвался Чонгук, не отрывая прилипшего к экрану телевизора взгляда. Казалось, его душа покинула тело и вселилась в пиксельного стрелка. На дисплее какой-то персонаж мужской особи с чёлкой до глаз, которая бы обязательно вызвала бурную порцию неприятия у сеульской гопоты, бродил по королевским закуткам замка, методично расстреливая культистов в чёрных одеяниях. Всё это действо сопровождалось нервными ерзаниями самого Чона, который до жути боялся хоррор-игр, но, как мотылек, соблазняемый огоньком, всё равно в них периодически играл, мысленно пеняя на новенькую пару штанов и трусов, ведь вещички, находящиеся сейчас на нём, были обречены на неминуемую гибель. — Хосок, ты идешь с нами! — скомандовала женщина, искоса таращась на старшего брата. Тот сидел в кресле-качалке у камина, сгорбившись над пальцами, в которых спица с красной пряжей вышивала крестиком розовую шапочку. Делал Хос это с такой сосредоточенным миной, будто расшивал королевскую мантию для величавых английских вельмож. — Э? Я тоже иду? — громко возмутился старший из Чонов, отчего спица дрогнула и чуть не сделала петельку не в том квадратике. Он слегка затих, пробормотав себе под нос: — Какого хера… опять эти их пересушенные котлеты жрать, а потом на толчке вязанием заниматься! — Что ты там бубнишь, Чон Хосок? — встрепенулась мать, подозрительно насупив аккуратно подведенные брови, — Ты что, не хочешь провести время с семьей в канун праздников? Или у тебя есть дела поважнее, чем поддержать свою старую мать и отца? — она сделала паузу, добивая его подростковую жажду бунтовать и материть на чём свет стоит кулинарные способности семьи Чхве. Хосок так и застыл, чувствуя, как ловушка захлопнулась. Он бросил взгляд на Чонгука в тщетной надежде на поддержку, но тот был всецело поглощен тем, как его персонаж ловит в свои объятия какую-то миловидную блондинку лет двадцати. — А брат с нами не идёт? — старший из Чонов поинтересовался с наигранной невинностью, опуская спицу и делая вид, что просто уточняет детали. Взгляд его скользнул в сторону Чонгука, застывшего с контроллером в руках. Тот, косясь глядел на него глазами, в которых красноречиво читалось: «Пиздец тебе, Хос. Я тебе акупунктуру жопы сделаю твоими же спицами. Жди и бойся.» Мать фыркнула, поправляя перчатку. — Ну конечно нет! Это же его последний праздник в статусе ребёнка, пусть отдыхает, — её голос смягчился, приобретая сладковатые, медовые нотки, которые всегда появлялись, когда речь заходила о младшем сыне. Затем она повернулась к Хосоку, но его, бедного, старшего ребёнка, она удостоила только острым, требовательным взором голубых материнских глаз, не терпящих никаких возражений. — А ты, дорогой, пойдёшь со мной нести салат оливье и улыбаться тёте Юджин, которая снова будет пытаться женить тебя на своей дочери. Такая милая девушка, между прочим. И фотографии своих кисок всегда показывает. Старший из Чонов издал тихий стон поражения. В его глазах промелькнуло отчаяние человека, приговорённого к высшей мере наказания — вежливой беседе о семейных ценностях и кошачьем корме. Он с тоской посмотрел на своего младшего брата, в который раз сетуя о том, что он родился позже него и был обречён на участь счастливого ребёнка в их семье.       На экране телека тем временем персонаж и блондинка всё так же стояли в неловких объятиях, но Чонгук уже не смотрел на них — он сжимал контроллер так, словно это был оберег от подобной участи, пытаясь изо всех сил сдержаться, чтобы не заржать. — Приятно провести время, братишка, — злорадно процедил он, сладко растягивая слова, после чего ехидно показал кончик своего языка. — Я буду молиться, чтобы ты обделался от страха на новенький диван и не смог с себя смыть этот позор до скончания дней своих, — парировал Хос, с неподражаемым спокойствием показывая средний палец. Затем он развернулся и зашагал к матери, нарочито сгорбившись, и таким образом демонстрируя своё растоптанное достоинство. — Ну что, все готовы? — из проёма двери, словно возникая из ниоткуда, появился Намджун. Его тень, удлиненная светом из прихожей, легла на ковер, — Тогда лихим кабанчиком бежим в машину, — он нахмурив брови, глазами скользнул по комнате и остановился на младшем сыне, легко улыбаясь, — А ты, Чонгук…постарайся запомнить этот вечер надолго.       Еще минуту назад хищно ухмылявшийся парень оцепенел. С его физиономии улыбка медленно утекла вниз, словно тающее мороженое, а в глазах, только что сиявших злорадством, вспыхнуло озадаченное беспокойство. Такие слова из уст батька никогда не сулили ничего хорошего. В последний раз он их произносил, когда мама уехала на неделю к своей бабушке в другой город, а он, заручившись поддержкой кулинарных руководств, родил на свет божий свинину под кисло-сладким соусом, после которой они всем мужским скопом блевали дальше, чем видели. — В смысле, «постарайся запомнить этот вечер надолго»? — Чон приподнялся с дивана, выпустив из рук джойстик. Персонаж на экране застыл в нелепой позе, а миловидную блондинку захапал в свои лапы один из культистов, унося ее в королевские закрома, пока главный герой втыкал в одну точку. Намджун лишь многозначительно подмигнул, поправляя воротник пальто. — В самом прямом. Может, случится чудо. Или нет, — он обернулся к жене и уже одетому старшему сыну, стоявших в дверях, — Ну, поехали, пока он не начал задавать ещё больше вопросов.       Дверь захлопнулась, оставив Чонгука в наступившей тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра в трубе камина и чудовищ на экране. Он больше не боялся хоррор-игры. Теперь его пугали эти странные, подозрительные слова отца, которые он оставил с ним, как неразгаданную шифровку. Он вгляделся в пиксельных чупакабр на дисплее, пытаясь отогнать нарастающее беспокойство. А снаружи, тем временем, уже ложился на землю первый снег, предвещая визит самого необычного и долгожданного Деда Мороза в его жизни.       К слову, этот его страх, вызванный загадочными словами отца, быстро сошёл на нет, растворившись в адреналине виртуальной схватки. Чон снова погрузился в игру, заставив паренька с чёлкой лихо орудовать ножом в ближнем бою против какого-то качка-переростка, чьи бицепсы вызывали вопросы к генетике и законам физики. — Чёрт… — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, когда он пропустил очередной яростный удар и его персонаж чуть не лишился селезёнки. «Вот в реальной жизни я бы от него и мокрого места не оставил.» — храбрился напыщенным индюком парень, гордо выпячивая грудь вперед.       — Граа… — неожиданно завыло откуда-то сбоку. Звук был низким, влажным, будто горло протестует против новогодней диеты из оливье и мандаринов. Контроллер выскользнул из вспотевших ладоней Чонгука и с глухим стуком упал на ковёр, словно решив, что с него хватит этой жести. Юноша вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул до потолка, и медленно, с треском в шее, повернул голову, ожидая увидеть как минимум озлобленного йети. Но вроде бы всё было в порядке: ёлка как обычно ярко горела разноцветными гирляндами, отбрасывая на стены праздничные блики. Пластиковые гномики у её подножия держали свой немой охранный пост, и один из них, с особенно хитрой рожицей, будто подмигивал ему: «Обосрался небось, трусишка?» — …Всё нормально, — прошептал парень себе под нос, пытаясь заглушить бешено колотящееся сердце, которое явно собиралось сбежать через горло. Чон насильно выдохнул, разжимая закостеневшие пальцы, — Видимо, я просто кукухой поехал от этих своих ужастиков. Или гномы-наркодилеры подмешали что-то в воздух. Он потянулся за джойстиком, мысленно зачитывая «Отче наш» от всякой нечистой ереси в доме.       Чонгук снова продолжил свои игровые побоища, с силой зажимая стики контроллера, дабы изворотиться и не попасть под атаки трижды клятых супостатов. — Вот, вот вам всем! Получайте, твари! — шипел он, полностью погрузившись в процесс. — Грррррахп… — опять тот же звук вывел его из цифрового ада. В этот раз он был более протяжным, громким и откровенно недовольным, будто из камина пытался выбраться медведь, которому на хвост наступили. — …что… что это? — Чонгук сам, без всякой помощи игры, швырнул джойстик куда-то за спину, где тот бесследно канул в складках диванного покрывала. Он осоловело глядел то на ёлку, то на злополучный камин, из отверстия которого с сухим шелестом посыпались мелкая каменная крошка и немного сажи. — А? — вопросительно сморщился парень, его брови поползли к волосам, изображая на лице чистую, неподдельную конфузливость. Он медленно приподнялся с дивана, приняв оборонительную позу человека, готового либо драться, либо немедленно звонить в службу экзорцистов для изгнания паранормальщины из недр камина. — …Кто… кто там? Мне демонов пугаться? Или это ты, Хосок…вернулся мстить и решил по-мелкому пакостить, прячась в дымоходе, как какой-то барабашка? Если это ты, и ты сейчас обосрёшься от смеха, я лично засуну тебе в анус этот угольный фильтр от вытяжки! Из тёмного отверстия камина в ответ донёсся отчётливый, влажный чавк, будто кто-то там вверху наступил на перезрелую помидорину. Парень, заходясь в приступе тремора, ткнул пальцем в сторону камина, всё ещё надеясь, что это розыгрыш. Но в глубине души уже начинал подумывать, не пора ли ему, как герою бюджетных ужастиков, с криком броситься наверх и запереться в ванной. — Я… я мужик! — провозгласил Чон шёпотом, больше похожим на шипение напуганного гуся, — Я большой сильный тестостероновый халк! — поддался грудью вперед, пытаясь казаться шире, но его дрожащие руки, будто две независимые нервные пружинки, выдавали его с головой. Он даже попытался напрячь бицепс, но тот лишь жалко дёрнулся под рукавом худи. — Ргааааах! — в которых раз раздался звук, на этот раз более конкретный. Там обитал точно демон из Преисподней, не иначе. — Иииииии! — из уст Чонгука донесся не мужской клич, а тонкий, писклявый визг, сравнимый со звуком, который издаёт воздушный шарик, когда из него резко выпускают гелий. От этого звука ему самому стало неловко. Он метнулся было за диван, но в панике потерял ориентацию в пространстве, поскользнулся на забытом на полу журнале и, отчаянно замахнувшись руками, в последний момент ухватился за единственную вертикальную опору — кочергу, стоявшую в старинной подставке у камина. Подставка с грохотом опрокинулась, но парень удержался, теперь сжимая в руках холодный, увесистый железный прут. Он на секунду опешил, тяжело дыша и осознавая вес оружия в ладонях. — …Точно, — прошептал он, разменивая панику на дерзкую искру, — У меня же есть целое, блять, оружие! — с трудом вытащил железную палку из перевернутой подставки и принял нелепую боевую стойку, больше напоминающую позу гольфиста, готовящегося к удару, — Ну, попробуй вылезти, тварь! Покрошу…покрошу тебя в угольную крошку! Он трясущимися руками занёс кочергу над плечом, чувствуя себя одновременно эпическим героем и полнейшим идиотом. — Хаппппппгрооооо, — было последним, что издало нечто в дымоходе, а затем с громогласным «бамц!», от которого задрожали фужеры в буфете, это самое «хуй знает что» вылетело вниз и приземлилось в горку золы с пыльным всплеском. — Хосподи, помоги мне! — атеистично взмолился Чон, инстинктивно отпрыгивая назад и задирая кочергу ещё выше, как копьё. Зону видимости перекрыла вздымающаяся чёрная копоть, которая потихоньку оседала на пол, ёлку и на его собственные носки, клубясь призрачными силуэтами. Адреналин звенел в ушах гимном, кровь бурлила в жилах, моча грозилась заполонить штаны в любую секунду. Раз… Два… Три… Прошла пара секунд, и в поле зрения, сквозь рассеивающуюся пелену, показалась чья-то нижняя часть, облачённая в красные бархатные штаны с белыми кромками на голенище. Штаны, что характерно, сидели безупречно, обтягивая всё, что было нужно и не нужно. Чонгук медленно ослабил хват на кочерге, сглатывая от такого животрепещущего вида.       — Эй, вы там поможете дедушке или как? — раздался из клубов сажи знакомый бархатистый голос с лёгкой хрипотцой, которая за прошедшие годы стала только глубже и… раздражающе привлекательнее. — Ээээ… — Чон слегка охуел, нахмурив брови. Сердце, которое только что колотилось от страха, теперь начало стучать с совершенно иной, тревожной частотой. Неужели… это он? — Так, ладно, помогать деду, видимо, никто не собирается, поэтому я сам, — послышалось скабрезное бурчание. В дымоходе началось копошение, и человек, сложившись буквально пополам с нечеловеческим хрустом в спине, протиснулся сквозь тесное отверстие камина, выбравшись наружу всем своим внушительным объёмом. На лице Деда Мороза, которое было вымазано в саже, как у шахтёра после тяжелого дня, играла выстраданная улыбка. С подбородка грозились в любой момент отклеиться и упасть пышные, но явно накладные усы. Выпрямляясь со звучным, многосоставным стоном, в котором читались годы, долги и глубокая жизненная усталость, он произнёс: — Оооох, мать моя женщина… Костяк уже не тот. Надо бы курс кальция пропить. Он, наконец, расправил плечи — широченные, прекрасно знакомые юноше даже под ватным кафтаном — и, отряхнувшись, оглядел комнату. — Так-с… — голос «деда» стал деловитым, — Где тут ребёнок, которого я должен поздравлять с Рождеством и Новым годом заодно? — он демонстративно перевёл глаза с пустого пространства на парня с кочергой, и его бровь (та, что была видна из-под шапки) поползла вверх, — И почему ты, парень, стоишь вот так, с этим… орудием труда, и смотришь на меня взглядом, который так и кричит: «Забью тебя нафиг, седое чмо?» Чонгук всё ещё сжимал в руке кочергу, правда скорее всего из-за шока. Страх ушёл. Осталось только ошеломление, дикое, щемящее узнавание и одна-единственная, очень чёткая мысль: «Чёрт. Он ещё красивее, чем в моих фантазиях. И пресс… О боже, этот пресс под кафтаном… Даже под ним кубики выделяются.» — Я это… испугался немного твоего экстравагантного появления, — ответил паренек, стараясь придать голосу небрежность, и с преувеличенной ловкостью отбросил кочергу на диван, где та угрожающе звякнула о деревянный подлокотник, — Мог бы и в дверь зайти. Обычным путём. Как люди. — Да, я вижу. Надристал изрядно, да, пацан? — усмехнулся «Дед Мороз», и его глаза, яркие и насмешливые, блеснули в обрамлении сажи. Он отряхнул рукав, и с него посыпался мелкий пепел, — А в дверь только лохи заходят. Настоящие, крепкие дедки залезают исключительно через дымоход, минуя клоаку чёрного выхлопа. Это, знаешь ли, демонстрирует стремление бороться со всеми жизненными трудностями. И с гравитацией. И с элементарными правилами пожарной безопасности. Он сделал шаг вперёд, а Чон невольно отступил назад, задев ту самую кочергу. Та с грохотом свалилась на пол. — Мммм… — парень попытался скрыть смущение, подбоченясь и раскрыв плечи, но это выглядело скорее как поза гопника перед дракой, — А ты философ, Дедушка Мороз. Прямо Сенека в валенках. — Есть такое, — самодовольно отмахнулся Тэхён, — Так-с… — он снова огляделся, потирая перчаткой подбородок и, чуть не отклеив на честном слове державшийся ус, — Где малец-то, перед которым я должен предстать в таком виде? Мне Намджун сказал, что в его семье пополнение появилось, и вот я и пришёл ребеночка порадовать. Причём срочно, конспиративно и желательно без свидетелей, — он снова уставился на Чонгука, и в его глазах мелькнула искорка подозрения, смешанного с недоумением, — Он где, малыш-то? В люльке наверху? — Тебя папа что ли вызвал? — удивленно пропел Чон, размахивая руками. Он не мог поверить в то, что батёк все-таки выполнил его маленькое желание, — Не может быть… — Папа? — Ким повторил, как эхо, и его брови (и настоящие, и накладные) вспорхнули к самой шапке, — Намджун твой папа? Ты получается этот… «Чинук»? Или этот… «Хасик»? — он начал перебирать в памяти искажённые имена, будто вспоминая старые, запылившиеся файлы, — Вас же у него двое было… помнится, один всё время пытался из себя строить Эйнштейна в свои-то мелкие годы, а второй… — его взгляд скользнул по мускулистым рукам и широким плечам Чона, явно не вязавшимся с образом малыша, — …Громко плакал, когда я в прошлый раз ушёл, не дав ему вторую конфету. Юноша почувствовал, как по его щекам разливается жгучий румянец. От стыда и от возмущения. — Блять, Чонгук я! — выпалил он, ткнув себя пальцем в грудь, — А мой брат — Хосок! Тот, который много и философски пиздит! И я не плакал из-за конфет! Я… я вёл переговоры! Ким застыл, медленно переваривая информацию и что-то доставая из сусеков своей зрелой памяти. Он снял шапку, смахнул с лица отклеившийся ус с бородой и отряхнул сажу со второго плеча. Глаза, теперь уже без комичного образа, смотрели на парня с чистым ошеломлением. — Так… — протянул он наконец, — Ты и есть тот самый… мини-мафиози. Тот, что вымогал у меня пресс в шесть лет в обмен на молчание. Чёрт возьми. Как время летит. Вырос-таки. И в кого такой… сформировавшийся. Чонгук почувствовал, как эти фразы и этот изучающий взгляд мужчины напротив проходят по его позвоночнику тёплым током. Он нервно сглотнул. Его помнят. Его не забыли. — А батя, видимо, решил мне подарок сделать и тебя позвать в качестве Деда Мороза. Для меня, — продолжил юноша свой рассказ, переминаясь с пятки на носок. Он вдруг осознал всю дикость ситуации: он, почти взрослый мужчина, стоит в гостиной перед другим зрелым мужчиной, который был объектом его… скажем так, интенсивных фантазий, а тот одет как новогодний волшебник. И виноват во всём этом его любящий отец. «Папа, как же я тебя люблю! Ты лучший!» — промелькнуло тогда в голове. А для красивого, адекватного объяснения уста выдали: — Последний праздник в статусе ребёнка, — добавил Чон, пытаясь оправдать абсурд.       Тэхён правда, вот никак не мог поверить в этот бред, судя по лицу, которое выражало весь спектр разношёрстных эмоций. Он глуповато посмотрел на Чонгука, потом на кочергу на полу, потом на свой грязный кафтан, потом снова на Чонгука. В его глазах зажглась и тут же погасла искра надежды, что это шутка. — Для… тебя, — подытожил он, — То есть… Намджун, мой друг, которого я считаю вменяемым человеком… специально вызвал меня, сорокалетнего мужика, в костюме…чтобы я поздравил с Рождеством и Новым годом… почти совершеннолетнего дылду, который только что чуть не проломил мне голову кочергой? Он замолчал, делая паузу, в которой витало предчувствие конца света. — И этот дылда, — продолжил он уже шёпотом, полным отчаяния, —… тот самый мелкий засранец, который одиннадцать лет назад шантажировал меня, требуя потрогать мой пресс? Чон расплылся в широкой, торжествующей и совершенно безумной улыбке. — С Новым годом, «дедушка», — сказал он сладким голосом, — Рад видеть тебя снова. Пресс, кстати, в порядке? Не обвис за прошедшие годы?       — Бля… — это было не слово, а стон, вырвавшийся из самых глубин души Тэхёна. Он снова провёл руками по лицу, окончательно превратившись в афроамериканского Деда Мороза с трагическими белыми полосами отчаяния на щеках, — Знаешь что, парень? Я сейчас просто… я сейчас просто развернусь, залезу обратно в эту дыру и попробую задохнуться там, в надежде, что это всё сон обкуренного меня. Он сделал уверенный шаг к камину, как будто реально верил, что его план прокатит. — Ой, да ладно тебе, — Чон поймал его за рукав, кончиками пальцев ощутив под бархатом твёрдый рельеф бицепса. Сердце охуело и пропустило сильный удар с разворота, — Раз уж пришёл — отрабатывай роль. У тебя же, наверное, подарок для меня есть? Или твой волшебный мешок тоже в дымоходе застрял? Ким обернулся. В его глазах, помимо паники, зажглась уже знакомая Чонгуку искра — искра человека, которого достали до самой печёнки, но который ещё не сказал последнего слова. — Подарок? — он фыркнул, закатывая глаза, — Держи. Мой старый, добрый совет: не подъёбывай взрослых мужиков в костюме Деда Мороза. В противном случае мой «волшебный посох» рискует оказаться не совсем в приятных местах твоего юного тела. — Скучно, — парировал Чонгук, не отпуская рукав. Он шагнул ещё ближе, нарушая личное пространство, — А у меня для тебя, однако, есть подарок. Я, в отличие от некоторых, готовлюсь к любым поворотам судьбы. — И что же это? — Ким поднял бровь, пытаясь сохранить остатки достоинства, хотя выглядел он как потрёпанный жизнью ковбой после перестрелки в салуне, — Ещё одна кочерга? — Нет, — парень улыбнулся так, что у мужчины по спине пробежали мурашки, — Знаешь…я вырос. Мои запросы… изменились, и я могу многое предложить тебе, Тэ, — кокетливо подмигнул левым глазом, — А от тебя мне требуется твой пресс в подарок…хотя, и не только он. Он смотрел прямо в глаза Тэхёну с откровенным интересом, который родился в его мозге за годы дрочки на Деда. — Так что, «дедуль», — сказал без намёка на почтение, а скорее как язвительность, — Готов ли ты к пересмотру условий нашего… старого договора? Ким обомлел. Вся его поза, ещё секунду назад выражавшая желание сбежать и забыться, внезапно выпрямилась, собравшись в тугую струнку. Буря отрицания в глазах уступила место чему-то более сложному — осознанию, смешанному с долей шока и маленького, прозрачного интереса? Он намеренно стряхнул руку Чонгука со своего рукава, но не отступил ни на шаг. — Договор? Ты про тот, где сторона «А», будучи в нежном возрасте шести лет и не отягощённая моральными принципами, вымогала у стороны «Б» тактильный контакт с абдоминальной мышечной группой в обмен на молчание? Он сделал шаг вперёд, и теперь уже Чон почувствовал инстинктивное желание отступить, но не сделал этого. Расстояние между ними сократилось до опасно малого. — Давай уточним, сопляк, — Ким склонил голову, каким-то новым взглядом окидывая силуэт юноши, — С тех пор прошло одиннадцать лет. Срок давности по всем статьям истёк. И, что более важно, — он опустил лицо ещё ниже, обдавая мятным дыханием щеку парня, — …я больше не тот наивный дурак, которого можно запугать угрозой позвать маму. А ты… — его губы растянулись в неспешном оскале, — ….ты всё ещё тот же самый настойчивый вымогатель. Просто теперь повыше ростом и, судя по всему, куда наглее и несноснее. На выебоны таких мелких сосунков я, увы, клал свой огромный болт. Он выпрямился, снял перчатку и бросил её на пол рядом с кочергой, как дуэлянт с вызовом на новый поединок. — Так что… — Тэхён развернулся к юноше боком, демонстративно показывая спину, — …я могу сейчас с чувством выполненного долга уйти восвояси. Просьбу твоего батьки я выполнил, появился как джинн из бутылки… или из трубы. Поэтому с чистой совестью я говорю тебе «Ариведерчи», малой, — он злорадно усмехнулся уголком рта, резко щёлкнул ошарашенного Чонгука по кончику носа, как какому-то назойливому щенку, и уверенно зашагал по направлению к двери, — Передавай «Хасику» от меня привет. Пусть меньше базарит, как какой-то душнила — целее будет.       — Ах так, да? — насупившись недовольно, выдохнул Чон, поджав губы в тонкую упрямую полоску и зажав пальцы в кулаки, — Ну, посмотрим, кто же из нас смеяться будет последним. На этом он, не раздумывая, схватил с пола ту самую треклятую кочергу. Занеся ее, юноша бесшумно, на мягких носках, проследовал за широкой спиной в красном бархате, которая всё ещё дразняще качалась в такт шагам. — Да-да, как тебе будет угодно, пацан, — через плечо, даже не оборачиваясь, отмахнулся Ким, который и не подозревал, что за его хребтом находится не обиженный подросток, а охотник, уже занёсший свой клинок для удара, — Молодежь в вашем возрасте такая упёрт… Тхук! Последний слог так и остался висеть в воздухе, разрезанный глухим, костистым звуком. Удар кочергой по затылку был не сильным, но точным — рассчитанным на эффект, а не на увечье. — …ахагх… — вырвалось у Тэхёна громогласной чередой непонятного рода звуковых эффектов. Он закатил глаза, на миг поймав взгляд Чонгука в зеркале в прихожей. Уверенная походка сошла на нет, могучие ноги спутались, как подкошенные. Бархатный Дед Мороз рухнул на паркет с тяжёлым стуком, рассыпав вокруг себя последние клубы сажи. Его тело обмякло, потеряв всю свою гордую осанку. Чон стоял над ним, тяжело дыша, всё ещё сжимая кочергу. Кровь пульсировала в висках громче рождественских колокольчиков. Он ткнул носком босых ног в бедро Кима. Никакой реакции. Только ровное, глухое дыхание. — Вот и посмотрели, — тихо прошипел он, опуская оружие, — Последним смеёшься ты, «дедуля». Но ненадолго. Парень наклонился, схватив Тэхёна под подмышки. — Боже, он тяжёлый! — и, кряхтя от натуги, потащил бесчувственное тело обратно в гостиную, оставляя на полированном полу две тёмные полосы от сапог и одну борозду от излишек крови.

***

      — Агхм… — простонал Ким, пробиваясь сквозь дымный туман в глазах и свинцовую пелену в голове. Казалось, кто-то засунул ему в череп раскалённый гвоздь и теперь методично по нему стучал. Боль была сконцентрирована где-то в районе макушки — тупая, пульсирующая волнами, отдававшая в виски и заставлявшая уши звенеть, будто в них залетела разъярённая оса. — Где… где я, чёрт побери? — пробормотал он, пытаясь заставить веки подняться. В этот момент шальной луч света от настольной лампы (которая, как он позже поймёт, была нарочито направлена ему в лицо) вонзился прямо в зрачки, словно рапира, — Ай! Сука, как же больно! Инстинктивно Тэхён хотел рукой прикрыть глаза и ощупать наболевшую голову, но обнаружил, что его руки не слушаются. Вернее, слушаются, но движутся только вместе, туго стянутые за спиной чем-то липким и прочным. — Ээээ? — это был звук чистого, неподдельного неведения, граничащего с когнитивным диссонансом. Он заморгал, пытаясь протереть глаза плечом, и медленно, с треском в шее, начал осматриваться. Картина, открывшаяся ему, была достойна голливудского триллера низкого бюджета. Оказалось, что мужчина сидит на кухонном стуле посреди… той же самой гостиной. Его руки были туго обвязаны за спиной стула каким-то фанатично затянутым упаковочным скотчем. Ноги в красных бархатных штанах тоже были сведены вместе и обмотаны у щиколоток тем же самым мерзким липким материалом. Он сидел в луче света от лампы, как главный подозреваемый на допросе у невменяемого следователя. — И в какую кабалу я на этот раз попал? — спросил он пустоту, — Или это всё… побочный эффект от вдыхания сажи? Галлюцинации такого… специфического свойства? Он дёрнул руками, но лента лишь глубже впилась в кожу. Он попытался пошевелить ногами — стул жалобно скрипнул, но не сдвинулся с места. Похоже, его ещё и к чему-то прикрутили. Именно в этот момент из тени за лампой раздался знакомый голос, нарочито спокойный и деловитый: — Допрос номер один. Подозреваемый: Ким Тэхён, также известный как «Сексуальный Дед Мороз». Обвинение: нарушение условий устного договора, оскорбление чувств верующего в чудеса, неуважительный тон и… — голос сделал театральную паузу, — …кражу рождественского настроения. Что вы будете делать с этим, мистер Ким? Мужчина повернул голову в сторону голоса, прищурившись от света. Чон сидел на краю дивана, подперев подбородок кулаком, и смотрел на него с выражением человека, который только что совершил самое важное открытие в своей жизни. В его руке болталась ещё одна, свежая, блестящая упаковка скотча. — Блять, — тихо и с чувством произнёс Тэхён, осознавая весь масштаб катастрофы, — Ты реально псих. Намджун вырастил настоящего, мать его, психопата. — Вижу по глазам, что ты, Тэхёнчик, меня сейчас мысленно послал на много хуев и в разные стороны света, — рассказывал Чон, медленно поднимаясь с дивана. Его тень, длинная и искажённая, легла на связанного мужчину, — А я все эти одиннадцать лет желал только твой один. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, а затем начал нарезать неторопливые круги вокруг стула, как акула вокруг добычи. — Знаешь, как это было — мучительно, — наигранно страдальчески повествовал парень, остановившись за спиной мужчины, — Дрочить на тебя все эти годы, живя с братом в одной комнате? Хосок-то спит ультра чутко и каждый скрип кровати, каждый шорох простыни… Он измучился бедный, шёпотом крича на меня каждую ночь: «Чонгук, ебанный твой рот, опять на своего «Деда» теребонькаешь? Заебал!» — …что ж…бедный «Хасик», не завидую я ему. И брат ебанат и ко всему прочему без сна рос все эти годы, — сочувственно прикрыв глаза, кивнул коротко пленник. А парень снова прошёл вперед, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с лицом Кима. — У меня есть целая коллекция. Обрывки из папиного старого фотоальбома, где ты молодой, и в какой-то дурацкой футболке. Кадр из новостей про открытие твоего спортзала, где ты улыбаешься и пожимаешь руку мэру. Я даже скриншот из Zoom-созвона родителей сохранил, где ты на заднем фоне в одних шортах мимоходом пробежал. Пиксельный, размытый, но это был ты. Мой личный фетиш. — О, боже, что за безвкусица? Всех маньяков что ли учат пиздеть по одной методичке этими однотипными выражениями? — только и слетело с губ Кима. Слова бывшего «Деда Мороза» пролетели мимо ушей парня. Он мирно встал, снова начав ходить, жестикулируя, будто читал лекцию. — А сегодня появился ты. Не на экране. Не на потрёпанной фотке. Живой. В моей гостиной. И назвал меня не тем именем. И стукнул по носу, — Чонгук внезапно остановился и с силой шлёпнул ладонью по своей собственной груди, — Здесь, Тэ, здесь болит! Обидно! Я одиннадцать лет нёс это бремя! Я создал в голове целую вселенную, где мы… ну, ты понимаешь. А ты… «Хасик». «Чинук», — он снова склонился к лицу мужчины, — Так кто тут на самом деле плохой парень, а? Тэхён молчал, глядя на него. Все негативные эмоции понемногу прогнулись под странным, даже научным интересом какого-то психолога. Перед ним находился не просто псих, а псих с чётко структурированной, многолетней одержимостью. Это было и лестно, и чертовски страшно. — И… — наконец заключил Ким умиротворённым тоном, — Твоё решение этой… драмы — ебнуть меня по голове и привязать к стулу? Это такой… своеобразный способ признаться в чувствах? Потому что, парень, должен тебя предупредить, на сайтах знакомств обычно другие подходы рекомендуют. — Я вырос, Тэ, — снова игнорируя его слова, прошептал Чонгук прямо в ухо мужчине, — Но ты знаешь, что во мне не изменилось? Одержимость. Только теперь она… взрослая. И намного менее терпеливая. Он снова зашагал, но потом резко остановился прямо перед Кимом, блокируя ему свет от лампы. Теперь его лицо было в тени, и только глаза горели тем самым недетским огнём. — Так что, «дедушка», — парень наклонился, упираясь руками в подлокотники стула по обе стороны от бёдер пленника, заключая его в ловушку из своего тела, — Я больше не буду просить по-хорошему. «Условия рынка» изменились. Сейчас я делаю тебе… предложение. От которого ты не сможешь отказаться. Потому что я, в отличие от шестилетнего себя, сейчас держу в руках не угрозу позвать маму, а… Он выпрямился, достал из кармана спортивок телефон и щёлкнул им перед самым носом мужчины. На экране было чёткое, слегка запылённое, но совершенно недвусмысленное фото: Тэхён в полном костюме Деда Мороза, без сознания и со спущенными штанами до трусов, связанный скотчем на этом самом стуле. — …компромат. Высокого разрешения. С геолокацией и временной меткой. Не думаю, что ты хочешь объяснять своим друзьям, коллегам и, о ужас, своему малолетнему сыну, о котором я узнал с твоей странички в Фейсбуке, почему ты, сорокалетний уважаемый мужчина, оказался в таком виде у семнадцатилетнего юноши дома. Чон убрал телефон, и на его лице расцвела самая солнечная, самая безумная улыбка. — Ну что? Готов к сотрудничеству? Или тебе нужно ещё немного времени… подумать в уединённой обстановке? — Блять, да ты ебанутый, — выплюнул Ким, и его голос дрогнул от смеси ярости и откровенного, леденящего изумления. Он закинул голову назад, уставившись в потолок, как бы взывая к небесам о здравом смысле, которого в этой комнате явно не было, — Просто на голову повернутый еблан. Клинический. Намджун мне не просто простит долг…он мне за тебя доплатит…он мне должен будет всю оставшуюся жизнь. Мужчина тяжело выдохнул, и напряжение в его связанных руках заставило стул жалобно проскрежетать. — Ладно. Делать нечего… — он повернул голову, встретившись очами с горящим взором Чона, — Что тебе от меня надо? Конкретно. Прямо. Без намёков. Чонгук мягко рассмеялся, так неподходяще под нынешнюю атмосферу в гостиной. — Я же тебе говорил, что мне надо, но у людей в твоем возрасте часто проблемы с памятью, так что, так и быть, повторюсь, — он протянул, пальцем проведя по бархатному плечу мужчины, оставляя на пыльной ткани чистую полосу, — От тебя мне нужны две вещи. Первая… — парень положил ладонь на его живот, даже сквозь ватную прослойку чувствуя твёрдый мышечный рельеф, — …твой прекрасный пресс. И отнюдь не на долю секунды на этот раз. Чон слегка впился кончиками в ткань, и Тэхён невольно напряг мышцы под этим прикосновением, что только заставило того ухмыльнуться шире. — А вторая… — глаза нагло скользнули вниз к паху, — …находится чуть… ниже пресса. На этой фразе юноша лихо поставил свою стопу, обутую в толстый носок, на пах Кима. Он не наседал со всей силы, нет. Это было лёгкое, но недвусмысленное давление — утверждение контроля, намерения, обещание. — Агхм, — от неожиданной стимуляции своего полового органа, коротко выстонал Тэхён, — Убери её, пиздюк, сейчас же! Но эту просьбу мелкий маньячелло выполнять не собирался. — Понимаешь, о чём я, «дедушка»? — прошептал Чонгук, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись, — Я вырос. И я пришёл за своим. Всеми доступными… и недоступными… частями. Целиком. Он слегка усилил давление носком, несмотря на протест мужчины, и вот тогда в глазах бывшего «дедульки» помимо негодования и неприязни, мелькнула тень некого рода возбуждения. — Поэтому… — Чон отступил на шаг, убирая ногу, под которой прослеживался чёткий «бугорок», — Будешь сотрудничать? Или мне придётся…отправить твоему сынишке фоточки его полуголого отца? Он скрестил руки на груди, ожидая ответа, будучи непоколебимым в уверенности своей задумки. — Хм… — протяжно хмыкнул Ким, что-то обдумывая и при этом скалясь, — Что ж… похоже, стратегическая ситуация изменилась. Придётся, видимо, принять правила твоей… своеобразной игры, засранец. Он дёрнул запястьями, проверяя прочность связок, чтобы уж точно убедиться, что новых путей для отступления не предвидится. — Давай, поведай теперь, — продолжил он, и в его голосе появились низкие, бархатные нотки, которых не было секунду назад, — …что будем делать? Ты главный режиссёр этого спектакля. Начинай с того, с чего твоя черная душа пожелает. Чон замер на мгновение, пойманный внезапной сменой тона. Он ожидал сопротивления, брезгливости — но не этого холодного, расчетливого принятия. Это зажгло в нём что-то опасное и азартное. Он буквально рухнул на колени перед мужчиной, больно стукнувшись суставами о пол. — Хочу вылизать твой пресс, — выпалил он без раздумий, жадно облизываясь. На лице Кима не дрогнул ни один мускул. Только в самых глубинах его глаз, куда не доставал свет лампы, что-то ёкнуло — то ли изумление от того, что на самом деле с ним это всё происходит, то ли предвкушение будущего пиздеца. — Вы-ли-зать, — медленно, по слогам повторил юноша, как будто пробуя это слово на вкус. — Прямо так, с налёта? Без прелюдий, без… церемоний? — мужчина наклонился вперёд, насколько позволяли стяжки, касаясь дыханием губ Чонгука, — А что, если он тебе не понравится? Или, что более вероятно, ты ему? С сажей, потом и, возможно, у меня там вообще пивная животинка выросла. Как тебе такое, а? — Мне похуй на всё, — тут же закрыл все вопросы Чон, — Я ждал этого одиннадцать лет. Я хочу знать, каков он на вкус. Настоящий. Твой. Тэхён откинулся назад, и на его лице появилась почти восхищённая ухмылка. — Поразительно. Малой, ты просто золото. Ты настолько погряз в своей больной одержимости, что с какой-то стороны она даже прекрасна. Но Чон уже не слушал его: он положил ладонь на живот Кима, чувствуя, как мышцы под кафтаном сократились до каменной твердости. Как завороженный, с благоговейным трепетом, он вцепился пальцами в ткань костюма. — Жду с нетерпением момента, когда услышу звуки, которые ты будешь издавать, когда мой язык коснётся твоей кожи и плоти, — приговаривал юноша. — Обойдешься. Я лучше язык себе откушу, чем буду стонать над тобой, больной ублюдок, — ответил на эти слова Ким, после чего последовало резкое движение, рвущее кафтан на две половинки и сорвавшее хлипкие декоративные пуговицы, которые с тихим стуком покатились по полу. Чон обомлел. Перед ним, как в самых ярких воспоминаниях, прокрученных тысячи раз, распростёрся идеальный пресс. Не просто шесть кубиков, а целая география мышц, вырезанных временем и дисциплиной. Кожа, чуть более смуглая, чем он помнил, была гладкой и упругой, пересечённой едва заметными тенями между рельефными блоками. И она дышала — слегка вздымалась под его взглядом в такт учащённому дыханию мужчины. Чонгук облизнул внезапно пересохшие губы. Разум отключился, остались только инстинкт и долгие годы томления. Он не стал целовать. Он не стал ласкать. Он просто голодно вгрызся устами в горячую кожу прямо над правым нижним кубиком, как умирающий от жажды в источник. Это был не поцелуй, а захват. Его губы, зубы, язык — всё слилось в одном жадном, исследующем движении. Он лизал солоноватую кожу, чувствуя под ней твёрдый, живой камень мышцы, покусывал её, оставляя лёгкие, краснеющие отметины, словно помечая территорию. Его руки не оставались в стороне — чуть отросшие за каникулы ногти поцарапали рельеф, проложив бледные дорожки по бокам, контрастирующие с яростью его рта. Тэхён резко вдохнул, его тело напряглось до предела, но связанные конечности не позволили даже дёрнуться. Он мог только наблюдать, как эта безумная мелочь из прошлого терзает его плоть. — Ахххх… — вырвалось у него на выдохе, звук был сиплым и полным неожиданного, горького удовольствия. Он запрокинул голову ещё больше, до хруста в позвонках, пытаясь отстраниться, — Неплохо… для подростка с психическим расстройством, — выдал он не только с издевкой, но и со сдавленным признанием. Его пресс подёргивался под губами парня, реагируя вопреки воле, — Хоть технику… не изучал по учебникам для начинающих маньяков? Чон оторвался на секунду, блестя яркой слюной на подбородке. — Учебники? — он рассмеялся, — Хён, я одиннадцать лет составлял по тебе диссертацию. В теории я уже доктор наук. А сейчас… — он снова опустил голову, на этот раз зацепив зубами край боксеров, спрятанных под красными штанами, — …прохожу практику. Молчи и будь моим испытуемым. — Молчу-молчу. Интересно, что ещё может предложить мне малолетний изврат? — съязвил натужно Тэхён. Сдерживаться становилось сложнее, ведь физиологическая реакция его тела начинала обгонять сарказм ума. Ким не успел закончить мысль, как почувствовал резкое движение. Пальцы Чонгука лихо стянули штаны вниз, до самых колен, увлекая за собой и тонкий слой боксеров. Холодный воздух комнаты резко обжёг кожу, а затем… Наружу буквально выпорхнул, освободившись от тесной ткани, его собственный, налитый кровью, громоздкий член. Он стоял почти вертикально, пульсирующий от возбуждения и, видимо, от всей абсурдности ситуации. От неожиданной свободы и резкого движения он с лёгким, влажным шлепком упруго ударил Чонгука прямо по губам, оставив на них солоноватый, интимный след. Чон застыл, любопытственно полируя взглядом данный агрегат. Он медленно облизнул губы, смакуя новый, взрослый вкус, смешавшийся со вкусом его кожи. — Ого, — восхищенно сказал он, — А он, похоже, сам просится ко мне в рот. Настолько наглый и требовательный, прямо как его болтливый хозяин. Ну что ж, — тихо сказал юноша, обдавая уретру теплым воздухом, — Если гость так настойчиво стучится… грешно не впустить. И сразу же его рука обхватила основание, почувствовав горячую, живую кожу и твёрдую, мощную пульсацию внутри. Его взгляд встретился со взглядом Тэхёна — в глазах мужчины бушевала буря из подавляемого удовольствия и жажды не прогнуться под ним. — Кхгггг, хуёво работаешь, парень, — мужчина упёрся ступнями в пол со всей силой, лишь бы не издать ни единого звука, — Пачка Принглс с губкой и то чувственнее стимулировали меня по молодости, чем твои руки. Но вместо того, чтобы спорить с Кимом, Чон, не отводя глаз с лица пленника, медленно, но уверенно, обхватил губами твёрдую плоть, погружаясь в новый, долгожданный этап своего «исследования Деда Мороза». Его язык сразу же принялся бродить по каждой складке, каждой прожилке, как будто он заучивал анатомию этого члена наизусть. Тело мужчины резко дёрнулось, как от удара током, когда горячая, влажная полость рта поглотила его. Стул затрещал под ним, угрожая развалиться. Он резко носом выдохнул весь воздух из лёгких, до крови закусывая губу. Каждая его жила, каждый мускул были натянуты как струна — противоречие между желанием вырваться и желанием глубже вжаться в этот безумный, греховный рот было написано на лице Кима. Чонгук дорвался до своего. Его язык бродил вихрем по чувствительной уздечке, нажимал на пульсирующую вену, ласкал каждое изменение текстуры. Пальцы одной руки продолжали впиваться в твёрдые мышцы живота, оставляя новые красные полосы, а другая плотно обхватила основание, задавая ритм — медленный, глубокий, безжалостный. — Ты… ёбаный… псих… — Ким выдавил сквозь стиснутые зубы, но его голос сорвался на утробный рык, когда парень, почувствовав лёгкую дрожь в бёдрах, усилил давление и заглотил «волшебный посох» ещё глубже, почти до самого горла, — Агхк, так нечестно. Чтоб еще я хоть раз…пошёл работать…ебучим Дедом Морозом! «Не честно». Смешно. Какая уж тут честность, когда ты связан, раздет и обслуживаешь фантазии того, кого когда-то считал надоедливым ребёнком. Чон оторвался от пениса, чтобы глотнуть воздух. — Я же говорил… Я хорошо подготовился. Теорию отработал. А практика… — он снова облизнул кончик, заставив мужчину лишиться части адекватности, — …практика, я вижу, идёт лучше всяких ожиданий. Он снова опустил голову, и на этот раз его движения стали быстрее, увереннее, требовательнее. Он нашёл тот самый ритм, от которого в глазах Тэхёна поплыли круги, а дыхание превратилось в прерывистые, хриплые всхлипы. Он пытался закусить свой язык. Он боролся. Боролся с наслаждением, которое поднималось из самого низа живота. Боролся и проигрывал. Чон чувствовал это — по сокращениям в мышцах под его ладонью, по подавленным стонам, по тому, как плоть во рту становилась всё твёрже, горячее, неотступнее. И это знание наполняло его дикой, первобытной силой. Он не был больше жертвой своей одержимости. Он был её хозяином. И хозяином «Деда Мороза». — Кончай, — приказал он внезапно голосом, которого сам от себя не ожидал — властным, без тени сомнения, и сжал основание почти до боли, смотря снизу вверх, встречая потухший, затуманенный взгляд Кима, — Кончай мне в рот, «Дедушка». Это твоя плата за опоздание на одиннадцать лет. И, как будто его слова были последним спусковым крючком, Тэхён коротко вскрикнул, и его тело напряглось в последней, бессильной судороге. Волна горячей белизны хлынула в горло Чонгуку, и он принял её без колебаний, как должное, глотая с торжествующим взглядом, прикованным к искажённому гримасой наслаждения и стыда лицу над ним. Когда всё кончилось, в комнате наступило безмолвие. Чон медленно отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони со спокойным, глубоким удовлетворением, наконец насытившегося после долгой голодовки зверя. Тэхён же, кажется не сломался, приняв свое возбуждение с последующем излитием спермы, как-то, что должно было и так произойти, поэтому с показной легкостью, взмахнул головой, убирая со лба мокрую прядь волос и с прежним сарказмом начал: — Ну что, доволен, исследователь Дед Морозов? Получил достаточно материала для своей… диссертации? Или нужно больше полевых данных? Улыбающийся Чон мигом растерял свою улыбку. Вот как, Ким, и правда, побежден, но не сломлен. Получается…его ждет продолжение игры? — Данных пока достаточно для введения, — ответил юноша, надувая губы, — Но для основной части… потребуется более глубокая работа. Ты же не против посотрудничать с наукой, «дедуля»? Ким усмехнулся, скользнул глазами вниз, ко всё ещё обнажённому, влажному от слюны члену, а потом снова к лицу Чонгука. Если уж и попал в лапы к маньяку-извращенцу, то может стоит и самому побыть в роли извращенца и подыграть ему? — Смотря какая наука, — сказал он с притворной задумчивостью, будто обсуждал деловое предложение, — Если это наука о том, как довести взрослого мужчину до кончины связанным на стуле… то, пожалуй, откажусь. А если… — он намеренно сделал паузу, заставляя парня ловить каждое слово, — …если это что-то более взаимное… может, и рассмотрю. Но, знаешь, у меня есть правило. — Какое? — не удержался Чонгук, попавшись на крючок. — Я не веду переговоры, когда меня держат в заложниках, — Тэхён мягко улыбнулся, и в этой улыбке был прямой намёк, — Особенно в таком… полуразобранном виде. Это непрофессионально. И, честно говоря, не так уж интересно. Любой может получить то, что хочет, имея в руках скотч и отсутствие совести. Настоящий вызов… в другом. Он снова дёрнул запястьями, но уже не со злостью, а как бы демонстрируя неудобство. — Так что, если ты хочешь чего-то большего, чем просто выместить свои детские фантазии на связанном человеке… тебе придётся меня развязать. И показать, что ты не просто избалованный щенок с фетишем, а кто-то, с кем действительно… интересно иметь дело. Чон смотрел глазами, в которых боролись недоверие и жгучее любопытство. Стойкость Кима не разрушилась, и он перевёл игру. И, чёрт побери, это было в тысячу раз горячее, чем если бы он покорно всё принимал. — Это ловушка, — наконец сказал парень, констатируя явное. — Вся жизнь — ловушка, малыш, — легко ответил Ким, — Вопрос в том, кто кого в ней поймает. Так что? Готов рискнуть? Или ты только на беззащитных нападать мастак? Пару секунд и… Чон медленно вынул из кармана канцелярский нож. — Одно неверное движение… — начал он. — …и ты заклеишь мне рот, пригвоздишь к стулу и сделаешь со мной всё, что захочешь. Я в курсе, — Тэхён закончил за него, посмеиваясь, — Не тяни резину, учёный. Решай. Продолжаем детский утренник… или переходим на взрослый уровень? Юноша раздумывал: он выигрывал битву, но внезапно понял, что проигрывает что-то гораздо более важное — контроль над сценарием. И, что самое странное, это пугало и возбуждало его одновременно. Освободив Кима из пут липкого скотча, Чонгук отступил на шаг, держа нож наготове. Но мужчина не бросился на него. Он с усталым стоном, поднялся со стула, разминая запястья, на которых алели красные полосы. — Одеревенело всё, — проворчал он, потянувшись, и суставы его хрустнули нарочито громко. Он даже не попытался прикрыть свою наготу, а лишь бросил оценивающий взгляд на свой полувставший член, скидывая с ног ненужную одежду, — Последствия твоего… усердия. Затем Ким шагнул вперёд — не рывком, а одним медленным, уверенным движением, заставляя юношу пятиться, пока его спина не упёрлась в край ёлки. Иголки зашелестели у него за спиной. — Ну так чо, «деда», — голос Чонгука звучал чуть выше, чем он хотел, но вызов в нём был искренним, — Трахнешь меня у ёлочки, или силёнок не хватит? Или ты, возможно, планировал меня всё-таки наебать и сбежать? — взмахнул ножом, — Не выйдет, красавчик. Тэхён не стал отбирать нож. Вместо этого он, не отводя взгляда, поймал руку Чона, которая держала лезвие, и мягко, но неотвратимо прижал её к своей голой груди, рисуя острием невесомые круги около соска. — Вот так, — сказал он, посмеиваясь, — Гораздо лучше. Если хочешь угрожать — угрожай по-настоящему. Целься в сердце или в горло, а не просто размахивай оружием перед глазами. Его другая рука поднялась и легла на шею юноши — не сжимая, а просто ощупывая пульс, который колотился как бешеный под пальцами, пока окаменелый Чонгук пытался прийти в себя. — Насчёт «трахнуть»… — Ким невесомо коснулся его губ своими, склоняясь поближе, — Я не «трахаю» нервных щенков с ножами. Я либо делаю это хорошо, с размахом и чтоб потом все со здравием вспоминали… либо не делаю вообще. А насчёт сбежать….Зачем? Ты только что доказал, что ты самая интересная вещь, что случалась со мной за последние… о, лет десять. Было бы глупо уходить на самом интересном месте. Он отпустил шею парня и отошёл обратно, оглядывая того с ног до головы, как будто видел его впервые. — Так что давай без этих игрушек, — Тэхён кивнул на нож, — Если ты хочешь взрослой игры… давай играть по-взрослому. На равных. Ах, да… ты же боишься, что без скотча и угроз… я окажусь сильнее? Боишься проиграть мне? — зловредно улыбнулся. Вызов был брошен. И он был уже не про физическую силу, а про нечто большее. Про то, кто на самом деле контролирует эту безумную, притягательную ситуацию. Чонгук чувствовал, как нож становится влажным в его руке. Он посмотрел на Кима, на его уверенную, почти вызывающую позу, на огонь в глазах, который теперь горел для него. И он понял, что отпустить его — это уже не проигрыш. Это новый этап…новый уровень в этом страстном пепелище между ними. Он медленно опустил руку с ножом. — Ладно, — выдохнул юноша, — По-взрослому. Но если ты попробуешь сбежать… — …ты покажешь те фотки всем моим близким, — закончил за него Тэхён с игривым подмигиванием, — Знаю, знаю. Расслабься, малыш. Ты уже добился своего. Ты меня заинтересовал. — Нц, ладно, ты сам напросился, — цыкнул Чон, и с внезапной, ребяческой агрессией оттолкнул мужчину в грудь. Тот, не ожидая такого прямого физического выпада, потерял равновесие и с глухим «бух» повалился на пол у самых лап искусственной ёлки, спиной приложившись о ковёр. Звёздочка на макушке новогоднего дерева качнулась, зазвенев от такого наглого действа, ибо ее зеленые веточки побеспокоили своей падающей тушкой. — Айц! — вскрикнул Тэхён больше от неожиданности, чем от боли, но опомниться не успел, как юноша был уже на нём, одним ловким движением оседлав бёдра и опустившись всем весом на голый пах. Текстурная ткань спортивок болезненно проехалась по чувствительной коже, но вместе с тем — будоражаще, провокационно. — Думаешь, что если годков много, то больше меня знаешь, а? — Чон склонился над ним, пока его за спиной горели гирлянды, создавая нимб из безумия, — Какая тупая логика, Тэ. Я одиннадцать лет только и делал, что изучал тебя. Каждый твой возможный изгиб брови, каждую интонацию в том хриплом голосе. Ты думаешь, опыт — это про количество лет? Нет. Опыт — это про интенсивность одержимости. А я, — он проехался задом ещё раз, заставив Ким резко вдохнуть, — …я был одержим так, что любой твой «опыт» рядом — детский лепет. Бывший «Дед Мороз» же, походу, сам окончательно потек крышей (и не только ей) возбудившись с новой силой и заместо того, чтобы стащить Чонгука с себя, его руки легли под задницу парня, точно на бока взбрыкнувшего мустанга. — Ох, малыш, — лепетал он с неподдельным восхищением, смешанным с издёвкой, — Ты не просто псих. Ты поэт своего безумия. «Интенсивность одержимости»… Глупо, наивно, пахнет дешёвыми романами и подростковым пубертатом, но…в этом что-то есть. Да, и вправду, мужчина потихоньку расставался со своим разумом, раз почувствовал в этих словах эстетику поэзии. — Рад, что ты заценил, — Чонгук усмехнулся, слегка, но при этом специально подпрыгнув на пахе Кима, — Дальше что? Чем удивишь, «дедуля»? — его руки обвили шею Тэхёна, не сдавливая, но и не выпуская, — Пора тебе начинать работать. А Ким уже подстёгнутый этим пылким танцем с обезумевшим подростком хотел начать, как можно быстрее. Уже стал не важен шантаж, не важно то, что этой поистине сумасшедшей «игрой» он занимается с несовершеннолетним сыном своего друга. Эта наглость, эта детская дерзость, смешанная со взрослым вызовом, сводила его с ума в самом приятном смысле этого слова. — О, малыш, я не могу не оправдать ожиданий своего личного, карманного одержимого маньяка. И прежде чем парень успел что-то сообразить, руки Тэхёна зацепились за тонкую ткань его спортивных штанов в самом уязвимом месте. Раздался резкий, сухой «Р-р-ра!» — звук рвущейся синтетической ткани на заднице, который в тишине комнаты прозвучал неприлично громко. — Вот мой первый сюрприз, — прошипел мужчина, захватывая в ладони обнажённые ягодицы, оставляя белые, а затем краснеющие отпечатки, — Долой штаны — свободу жопе. Чонгук ахнул. Он был раздет, уязвим, но по-прежнему сидел сверху, пытаясь сохранить лицо. — Дешёвый трюк, — породил на свет он, широко, саркастически улыбаясь, — Рвать шмотки… Удивил, блять. — Это был не трюк, — поправил его Ким, поднося руку ко рту и смачно плюнув в нее, а затем отпустив вниз. Рука проскользнула между разорванных краёв ткани к заветной точке между булок. Раскрыв лепестки полупопий, мужчина мягко, но настойчиво поглаживал упругое колечко мышц, смазывая его слюной, которое сокращалось в такт круговым движениям. Чон от этого натурально зардел и издал стон, который медом сыграл на ушных перепонках Тэхёна. — Это подготовка к следующей части, которая будет намного, намного интереснее. И потребует от тебя большего, чем просто сидеть сверху и строить из себя дерзкого щенка. Готов проверить выносливость своих ног и немного поскакать на мне? — Пиздишь много, — бросил Чонгук, и на опережение нащупав сзади твердый член, нацелил кончик в себя, наверняка, пеняя на то, что данный ход шокирует Кима и заставит его признать собственное поражение.       — Блять… — хором произнесли оба: Тэхён от того, каким же обжигающе узким был Чонгук, а Чонгук — от размера и чувства тотальной, жаркой наполненности. — Ну как оно? Прямо как в твоих фантазиях? — спросил Ким скорее с волнением, чем с долей язвительности, с которой он обращался к парню до этого. Юноша правда не ответил сразу. Он не мог. Воздух свистел у него в горле, а мир расплывался краями. Дискомфорт, заполнивший его еще минуту назад, переплавлялся во что-то иное — в тяжёлое, почти невыносимое давление, в чувство невероятного заполнения, которого никакая резиновая копия, с которой он провёл это утро, дать не могла. Это было… слишком. Слишком реально, слишком интенсивно, слишком Тэхён. — Не… — сорванно выдавил, чуть склоняясь корпус вперед, — Не… так. Кима как будто обухом по голове ударили. Несмотря на то, что его буквально силком втянули в данную авантюру, он не горел желанием причинять боль этому пацану с припиздью. — Не так? — Не так, — повторил Чон, заново вспыхивая теми самыми огоньками одержимости, которые и привели их сюда, — В фантазиях… ты был… картинкой. А сейчас… — он сглотнул, пытаясь найти слова, и по его лицу скатилась слеза — от боли, от переполнения, от всего сразу, — Сейчас ты везде. Ты во мне. Ты внутри. Ты… настоящий. И это… это пиздец как непривычно… и пиздец как… охуенно. Он закончил шёпотом, и эти слова, откровенные до безрассудства, повисли в воздухе между ними. Это была не лесть. Это была капитуляция и торжество одновременно. Капитуляция перед реальностью, которая превзошла все его мечты в их болезненной, сокрушительной силе. Тэхён смотрел на него, изменившись в лице. Исчезла ехидная маска. Появилось что-то сложное, почти сырое — удивление, признание, и снова то самое опасное влечение. Его рука поднялась и грубо смахнула слезу с щеки Чонгука. — Дурак, — прошептал он тихо с кривой нежностью, — Извращенец. И с этими словами он пошевелил бёдрами — не толчком, а медленным, глубоким вращением, позволяя Чону почувствовать каждую прожилку, каждый миллиметр внутри себя и привыкнуть к своему аппарату. После того, как на лице парня он приметил более расслабленное и свободное выражение лика, мужчина начал двигаться. Уже не вводя, а именно забуриваясь в недра. Постепенно, с каждым глубоким, размеренным толчком, острая грань дискомфорта начала стираться, переплавляясь во что-то густое, тяжёлое и запретно-сладкое. Боль превратилась в жар, жар — в нарастающую волну наслаждения, которая поднималась из самого низа живота, вытесняя разум. Чонгук, теряя контроль над телом, но не над своей дикой, захватывающей страстью, снова вцепился руками в шею Тэхёна. Это не было желанием причинить вред. Это был примитивный, животный жест обладания, попытка удержать источник этого неистового удовольствия, пригвоздить его к себе. Его пальцы сжимались на смуглой коже, оставляя отметины, который завтра проявятся с кристальной ясностью. Ким лишь хрипло крякнул, когда почувствовал на шее давление, но не остановился. Наоборот. Его движения стали резче, глубже, будто удушье лишь подстёгивало его, добавляя в ярость ритма оттенок смертельного риска. Он вбивался в податливое, отзывающееся на каждое движение туловище над собой с такой силой, что их тела шлёпались друг о друга мокрыми, звонкими ударами. Казалось, он пытался не просто трахнуть Чона, а вбить себя в него навсегда, стереть границы между ними в этом грубом, потном, неистовом соединении. Их мир сузился до вспышек света перед глазами, до хриплого дыхания и стонов, до точки невероятного трения и сжатия. Они не видели ничего вокруг. Поэтому Ким, в очередном мощном замахе, даже не заметил, как его рука, откинутая для упора, задела основание нарядной искусственной ёлки. Произошло это почти в замедленной съёмке. Ёлка качнулась, гирлянды взметнулись снопом искр в его периферийном зрении, игрушки зазвенели тревожным хором. Потом последовал глухой, мягкий «бумф», когда пушистое дерево рухнуло на бок, завалив собой часть дивана и рассыпав по полу блестящий дождь из шаров, мишуры и серпантина. Одна ветка мягко шлёпнулась на голую спину Чонгука, но он её даже не почувствовал. — В лесу родилась елочка…в…в лесу она росла…но дома у Чонгука погибла во время ебли она, — Тэхён комично пропел, чуть понижая темп. Но сам Чон под ним, потерявший и без того шаткий ритм, яростно дёрнул бёдрами, требуя продолжения, а его пальцы на горле сжались сильнее. — На…хер…ёлку… — с трудом выдавил юноша, отрывисто смеясь, и снова ушёл в движение, теперь уже не обращая внимания на хаос, который они устроили.       Воспользовавшись смятением Кима, Чон наконец осознал, что инициатива медленно, но верно уходит из его рук, приближая мужчину к победе в этой битве страсти и одержимости, поэтому он заскакал на нём, как взбешённый жеребец, пытающийся сбросить или сломать седока. Ноги горели геенной огненной. Каждый его подъём и падение вниз были ударами, рассчитанными не на собственное наслаждение, а на разрушение. Он хотел выбить из этого самоуверенного человека все его снисходительные ухмылки, все бархатные интонации. Хотел заставить его, Тэхёна, с его сорока годами и железным самообладанием, который, сношаясь, поёт веселые песенки, зарычать, захрипеть, обкончаться — и наконец-то уронить эту самодовольную маску с небес на грешную, потную, испачканную блёстками землю. — Давай же! — выкрикивал он, срываясь. Волосы падали на лоб мокрыми прядями, — Где твоя философия теперь, «дед»? Где твоё «по-взрослому»? Кончай уже, чёрт возьми! Докажи, что ты хоть на что-то способен, кроме как разглагольствовать! Тэхён лежал под ним, и его лицо было картиной борьбы. Напряжённые мышцы челюсти, закрытые глаза, на лбу — тёмные капли пота, смешанные с сажей, но ебучая улыбка, которая выводила юношу из себя так и оставалась на месте. Его руки, раньше лежавшие на бёдрах Чона, теперь впились в его талию так, что, казалось, оставят синяки. Он не издавал звуков. Только его дыхание стало рваным, прерывистым, как у раненого зверя. Чон ощущал, как под собой тело мужчины натягивается, как тетива, как вот-вот готовая лопнуть стальная пружина. Он усилил темп, яростный, почти отчаянный, опускаясь с такой силой, что их кости глухо стучали друг о друга. — Видишь? — хрипел он практически в ухо Кима, — Ты ничем не лучше. Ты такой же животный. Ты такой же… мой. И в этот момент мужчина открыл глаза. Они были тёмными, бездонными, полными чего-то такого, что заставило Чонгука на миг замереть. В них снова не было слома, а только прямое принятие этой ситуации. — Да… — глубинно выстонал из самой груди. Его руки рванули парня вниз, прижимая к себе в последнем, судорожном объятии, а бёдра резко, властно дернулись навстречу, — Твой. Чёрт побери… твой. Доволен?! Волна была не просто физической. Она смыла всё. Выражение триумфа на лице Чонгука сменилось шоком, когда внутри него, глубоко и обжигающе, разлилась горячая пульсация. Он издал невнятный звук, и его собственное тело, доведённое до предела этой яростной погоней, отозвалось синхронной судорогой, обливая ткань спортивок спереди горячей жидкостью. Он рухнул вперёд, на эту грудь, которая теперь вздымалась под ним в неритмичных, глубоких спазмах.       Чонгук лежал, прижавшись ухом к тому самому прессу, который когда-то вымогал. Он чувствовал, как под кожей до сих пор дёргаются мышцы. Он проиграл. Он так и не стер нахальную улыбку с лица этого «Деда Мороза», но зато сделал его своим. Щёлк. Тишину, воцарившуюся после секса, разрушил отчётливый, современный, абсолютно бытовой звук. Щёлк. За ним последовала короткая, но очень яркая вспышка, осветившая на мгновение упавшую, мигающую ёлку и двух сплетённых, полураздетых, покрытых потом, блёстками и спермой мужчин на полу. Чон вздрогнул, как от удара током, и резко поднял голову. Тэхён, чьи глаза были закрыты, напрягся под ним, мгновенно вернувшись из небытия в реальность.       В дверном проёме стоял Хосок. В одной руке он держал свой телефон, экран которого всё ещё светился. На его лице не было ни шока, ни гнева, ни осуждения. Зато были зачатки вселенского знания, смешанного с самой чистой заёбанностью от жизни. Он медленно опустил телефон и вздохнул — так долго и тяжко, будто выдыхал все несбывшиеся надежды на спокойный вечер. — Ну конечно, — произнёс он на удивление спокойно, — Конечно. Я сбежал обратно домой, потому что тётя Юджин снова показывала фото кошек, а её дочь пыталась подарить мне вязаные носки с Хеллоу Кити. Я иду домой в надежде, что мой младший брат, которого я оставил играть в видеоигры, не успел спалить дом. И что я вижу? Он сделал паузу, обводя глазами сцену, которая разверзлась перед ним: Чонгук с разорванными штанами верхом на Дед Морозе; Дед Мороз в испорченном костюме, его борода и усы валялись рядом; перекосоёбанная ёлка покоится на полу, прижав собой новогодних гномов. — Я вижу, что ты не спалил дом, — продолжил Хосок с мёртвой серьёзностью, — Ты устроил рождественское порно под названием «Дед Мороз, залезь в мой «дымоход».» И главным героем стал папин друг, о котором я, против воли, наслышен, и на которого ты дрочил с шести лет. Чонгук пытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип. Тэхён, под ним, тихо, но внятно произнёс: — «Хасик»… это не… — Во-первых, я Хосок — зарубите себе это на носу, а во-вторых, о, не оправдывайтесь, дядя Тэ, — Хос махнул рукой, подходя ближе и с любопытством разглядывая их, как экспонаты в музее современного искусства, — Я всё вижу. Более того, у меня теперь есть фото-доказательство. Высокого разрешения. С геолокацией. — Где-то это я уже слышал… — бормотал Ким, — Так вот, в кого ты такой, Чонгук. Старший из Чонов снова поднял телефон и показал им экран. На нём действительно была идеальная, хоть и сюрреалистичная фотография: два тела в луже блёсток, лицо Чонгука, залитое смесью триумфа и ужаса, и Тэхён под ним с выражением человека, который только что пережил ураган, землетрясение и небольшой апокалипсис одновременно. — Так что если ты, брат, снова надумаешь дрочить ночью и будить меня своими стонами и рассказами своих извращённых фантазий, то я покажу эти фотки родакам. Всю серию. А если надумаешь язвить или ещё как кочевряжиться — я тоже тебя сдам. Причём сразу же. Понял? В воздухе повисла тишина, ещё более густая, чем после секса. Каждый молча думал о своем. Старший затем бросил взгляд на Тэхёна, который теперь напоминал раненого медведя в лохмотьях. — И вас, дядя Тэхён, это тоже касается. Вы теперь, получается, мой тихий, бархатный заложник. Так что ведите себя прилично. А теперь, — он махнул рукой, — …советую вам привести себя и… это всё, в божеский вид. Родаки могут вернуться. Им, наверное, будет интересно узнать, почему их младший сын и лучший друг покрыты блёстками и выглядят так, будто только что пережили нападение разъярённого рождественского декора, — он развернулся и направился к выходу, но на пороге обернулся, снова вытащив телефон, — Ой, чуть не забыл. Щёлк. — Это уже просто на память. С наступающим, ребята. Веселитесь. И дверь притворилась за ним.       В гостиной остались только они двое, упавшая мигающая ёлка, запах секса и курицы-гриль от Хосока, и абсолютное, всепоглощающее понимание, что ничто уже не будет прежним. Никогда. Чонгук медленно опустил голову на излюбленный пресс. Тэхён закрыл лицо руками, и из его груди вырвался звук, средний между смехом и стоном. Их великая, страстная, запретная драма только что получила третьего, самого опасного актёра — свидетеля с фотокамерой и железными нервами. — Пиздец. Они помолчали, глядя друг на друга, и в этом молчании было больше понимания, чем за все предыдущие часы безумия. Потом мужчина с протестующей хрустом, поднял голову и посмотрел на рухнувшую, мигающую ёлку, на разбросанные подарки, на свой порванный костюм, словно всё это могло быть просто сном. Чонгук, следуя его взгляду, увидел то же самое: апокалиптический итог своих одиннадцати лет ожиданий. И снова, как эхо, их голоса, уже беззвучные, просто выдохнули в такт мигающим огонькам: — С праздником, блять, называется. Идём убираться.