моя враждебная искренность

      Тело ломает грубо в каждом сгибе, словно драка эта последняя в их — жалко зависимых — жизнях. Отдаётся эмоциям безвозмездно в поисках эфемерного смысла. Вокс сам себя душит. Чувство вязкое оседает в цифровых лёгких, когда вновь происходят попытки забыться.       Получается лишь вспомнить отдаленное — мерзкое, истеричное, тревожное. Отблеском в совсем тусклых глазах пробегает: собственная искренность претит. Жалостливо стекает кровь по стенкам тонким, стараясь пройти к выходу — почему для него это так важно? На ум шальной ничего не идёт. Кипяток противных проводов обвивает тело красное, сжимает до хруста костей.       Боль.       Боль.       Боль.       Хрупкое равновесие клеток — липких дум тщеславных, что прижигали своей остротой — оставляя шрам не только физический. Горячий ком, ударявший в затылок, — отравлял содержимое хрустальной выдержки Вокса. Впечатать и вжать уродливо, одержимостью овеянное, красивое лицо в стену. Стеклянные раны и разбитые десна.       Увидеть и почувствовать.       Понять и ощутить.       Узнать и отомстить.       И многие другие глагольные словесности, вплетенные неровным швом в подкладку из кружевных мечт. Стереть улыбку Аластора.       Узоры нахальства и зла во взглядах алых, обращенных к нему. Он знал — по мнимым надеждам дерзкого сердца — мягкая сторона личности этой была и существовала. С ним — с жалким и слабым — было что-то фундаментально не так. О, даже при жизни, того сладко обманчивого времени он бился в сомнениях, каким образом Бог награждает людей неудачами. Винсент Уитман чувствовал себя грязно и пошло, смывая кровь со своих рук. Слишком много чувств.       И эти чувства в итоге свели в могилу. И эти же чувства разорвали их маленький альянс с Аластором. Удивительно, тот был искусным и проницательным в любой момент их взаимодействия — он читал Вокса, как открытую книгу. Это было не так сложно, потому что душа всегда, словно нараспашку. Потому что он считал, что они с радиоведущим похожи.       Он не просто отказал ему, не просто закрыл этот вопрос и точно не сделал это тихо — спокойствие с ним никогда не водило общения. Задыхаясь от смеха, он медленно вжимал самооценку и веру в двойной Ад. Протянутая рука висела в воздухе печально и одиноко, в ожидании развязки гнетущей. Если бы… все сложилось по-иному, то может… Он был счастлив искренне. Но в месте порока т ы страдаешь. Т ы пытаешься ухватиться за верёвку и сломать себе шею. Т ы не видишь смысла без идеала рядом. Т ы находишь в себе силы назвать кого-то другом — получаешь поворот назад — т ы срываешься беспамятственно. Т ы тяжёлой хваткой держишься за остатки святой вражды между в а м и. Но в ы никто друг другу — не возлюбленные горячо друзья. И т ы ненавидишь это.       Из уст Аластора звучит неприкрытая насмешка. Прокатывая буквы по языку, он произносит заветное слово почти ласково, а едкий комментарий остаётся без внимания. И в моменте Вокс действительно представляет себя Богом — а после это ощущение любимое разрушают по частям. Рвут на куски, обгладывая холодные кости. Берут за хребет и гнусно вырывают, скользкая жидкость растекается в голове пятном — отвратительно чётком — напоминающим сердце.       Шепчет тень около него, пародируя хозяина в умении ледяным тоном игнорировать приличия. Свидетели удивлённо наблюдают за красноречивыми попытками втоптать в грязь — неумело скрытного в радости — Вокса. Того, кем управляли изначально. Самая привлекательная фигура на шахматной доске.       Пока он считал, что идёт по своему плану прекрасно и без заминок — Аластор был всегда впереди. Не в его стиле отторгать импульсивность — сегодня её худший день. Расчёт сделал свое дело — вместо улыбки цифровой послышался крик отчаяния. Снова произошло это. Больное и горькое осознание по венам прошедшее. Вокс выгнулся под давлением и обернулся монстром из собственных кошмаров. Все из-за его чувств.       Чувства.       Ебаные чувства.       Туманящие разум нещадно, каждый день, по расписанию. Внутренности касающиеся необузданных страстей. И самым громким, бьющим отбойными молотками, являло из себя — ненависть непереводимая в привычный формат. Жадно поглощающее.       Помехи в голосе выдают боль — глубокая деформация расщепления души. Аластор почти лимонничает, когда отталкивает его экран пальцем когтистым. На секунду — этого хватило с головой и в омут с отвращением —вспомнил к себе то прикосновение к плечам милым. Он ненавидел это. Ненавидел странные ощущения тяжести в груди — расцветающие колючими розами. Хотелось расколоть глупую коробку на части. Аластор не любил привязанности.       И не испытывал сочувствия к слабости дрожащей — все это выбивало землю из-под его ног. Щемящее сомнение сжимает круто и близко. Он понимал задним числом опасность подвешенного на нитках — лаконично оторванного состояния. Вокс. Винсент. Глупые имена и ноль фантазии. Белый мужчина с кризисом божественного откровения — оно шло с ним под руку по лестнице. Ещё одна причина презирать жалостливый щенячий взгляд. Предсказуемо.       В попытках доказать что-то.       Связки голосовые растягиваются до предела, когда на его лбу вновь появляется метка выстрела.       Однажды, Вокс рассказал ему, как умер. И это была самая абсурдно смешная и нелепая история из всех. Свою — точно такую же глупую и наивную — он свёл к шутке. Но пуля, проходящая насквозь, не была невидимой или незаметной для пробирающих, как рентген глаз — у телеведущего теплилась капля благоразумия, поэтому он промолчал. Смех он презирал до страшного.       Этот смех… надрывной. Глухо доходящий в моментах паники — губы дрожали в приступе робости и больной обиды. Он всегда так делал. Кто они друг другу? О, Аластор, я знаю тебя слишком хорошо. Я так прекрасно изучил тебя, все твои повадки, все твои мысли и мечты. Каждый раз я сталкиваюсь с осознанием того, что я никогда не был близко к тебе. Никогда не буду близко. Ты меня не подпускал. Не подпустишь. Неужели… Неужели я не заслужил этого от т е б я? Почему т ы так поступаешь со мной? Почему т ы так равнодушен? О, Аластор.       Они дерутся.       До кровавых отметин, до упрямой и тупой боли в висках. Провода вырывает, словно хочет разделать на изысканное блюдо. Маниакально улыбается, увидев (по-старому) новую жертву. Воксу не победить, он это ощущал процессором в момент пришедшей идеи — поставить Аластора под прицел.       Он изначально считался проигравшим в их маленькой игре, что распространилась на всех разом. Публики не существует. Мнимая она разбивала репутацию обоих в щепки. И потом Аластора подстреливают, щипают за невидимые крылья — он падает в лужу собственных неудачи и разочарования.       Сейчас триумф — а после крах в бездну. Телеведущим (диктатором истинным) управляет страшное желание: твоя улыбка стоит жизни, Аластор. Если т ы больше не принадлежишь мне, если я все потерял, если все (т ы никогда не принадлежал мне) отвернулись от меня — зачем Аду существовать. Вокс хочет, чтоб взрыв случился. Слова встревоженные не доходят до него, а лишь больше укрепляют. Подпитывают ненасытное желание расправы. Бардак творится в голове. Ты такой особенный. Я бы хотел быть особенным.       Пока смерть не разлучит нас. — К черту Ад! К черту Рай! И к черту вас всех! — ломается голос, когда он кричит. Когда нервы, как струны, натягиваются до предела. Разрываются — Вокс поднимает уголки цифрового рта наверх. — Главное стереть эту улыбку с блядского лица Аластора. — тот, к кому обращаются, непроницаемо хмурится. Словно щёлкает в голове неизвестный ему рубильник. — А дальше мне все равно, что там будет.       Он ненавидит слезы. Свои унизительно редкие и сильные. Он теряет остатки сердца собственного в чутких порывах любви.       Вокс злится, что не может прочитать однозначно эмоцию на этой роже. То была смесь разочарования и непонятного расстройства — удивление и ненависть. Бесподобная нежность и одержимость. Отвращение. Столько смыслов и столько же ошибок. Вокс злится, потому что не первый раз он встречает порыв умереть за что-то. За идею. За чувство. За Аластора. — Ощути хоть что-то! Увидь меня! Скажи мне! Скажи что-то, — утопически шепчет мужчина, закрывая глаза руками. Игнорируя ещё больший шум от оружия. Господь — свидетель этого срыва. — не молчи. Не молчи никогда, блять, никогда не молчи со мной. — тараторит он, скалясь от тяжести груза на спине. Он сгибается пополам. — Неужели я для тебя никто? Почему ты — весь мой ебаный мир, моя самая —ничтожная сильная ненависть, — на одном дыхании говорит Вокс, а его сознание разрезается изогнутыми линиями, — моя первая любовь. Ту, что я не смог достичь и испытать за все две жизни.       Он замолкает, чтоб потом разразиться ещё большим истеричным смехом. Он содрогается, бьётся в припадке — судорожно ищет что-то — за что можно ухватиться. — Я уже мёртв! Я не чувствую боли! Я наконец-то Бог? — с торжеством чеканит Вокс, обращаясь лишь к одному зрителю, кто был в способностях узреть его некрасивый промах. Остальные картонно стояли поодаль. В постели Валентино он искал Аластора. В словах Вельветт он искал Аластора. Душевный покой в товарищах, именуемый Аластором. — Это ты делаешь меня таким! — громом раздаётся. — Поклонись мне. Я самый грешный христианин — создал себе кумира и захотел уничтожить. — с придыханием в лёгких, будто с кровью. — Мы поменялись местами.       Туманно и тихо становилось все стремительнее — он принимал трусливую пустошь в свои пальцы, смакуя сказанные крики внутривенно. — Дорогой, я потерялся в тебе. — безумно заканчивает свою тираду Вокс. Он давно не смотрит на то, что его окружает. Он укутался в пелену бесчестия. Глаза устали видеть.       Он медленно закрывает их — через секунду что-то стискивает его тело. Через пару секунд он чувствует тёплое и мрачное присутствие рядом. Сквозь мгновения он наблюдает крайне удивительную картину: Аластор обнимает его — вполне ощутимо и явно. Костлявые руки обвиваются у шеи, а взгляд сочувственно жалкий. Касаются злостных плечей мягко. Лбом он прижимается к холодной поверхности экрана. И тоже слезы — думал не существуют они у Оленя — стекают вниз, образуя дыру в груди. — Что ты делаешь? — немой вопрос. Будто снова ему заблокировали возможность говорить. — Что ты творишь, черт возьми, Аластор? — отталкивать не хочется. Слушать и внимать вновь. Чувствовать нутром.       Помехи пробалтываются аккуратно и нежно. — Ты впечатляешь. И все. Всего два слова, запускающие реакцию паники и волнения, так влияют на слабое и нестабильное состояние. Плач усиливается. Громче. Громче. Громче. Давится хрипостцой, задыхаясь. Он утыкается в грудь грязную, мычит — стенания становятся ярче и злее. Он всего себя отдаёт невероятной химере. Монстр из Ада. — Ты… — на полуслове он сбивается. Пытается поймать ниточку, которая выводила его из транса ранее. Слюна скапливается неприятно, он сглатывает болезненно. — …не считаешь меня слабаком? — тихо говорит Вокс. На его лице снова рябит шум, как в прошлом.       Аластор улыбается ему искренне глазами. Он неловко сжимает руки замочком вокруг шеи и к себе ещё больше двигает. — Я всегда видел в тебе потенциал. — начинает вкрадчиво и любезно, проводят по затылку собеседника. Щекочущие маневры и уже неприкрытая нежность. — Ты — преданный человек, Винсент. Поистине великое качество. На голову выше остальных здесь. — от слов столь желанных антенна вновь играет молнией. — Западает в душу, врезается в разум невыносимо мерзкое чувство к тебе. — смолкает засохшее грубо и ненастно радио. Вокс от бессилия спускается ниже и впивается в живот… врага? Друга? Слова лишние слишком в таком моменте. Их моменте. Время застывает. Он души не чаял в Аласторе. Неровно дышит. Так глупо. Странно. Остро. Боже. — Жизнь не дала мне возможностей почувствовать, что такое искренняя привязанность. — боготворно продолжает Олень. Он проводит руками по углам плазмы, парадизно ласковым поцелуем до лба доводя. — Но я хотел, чтоб ты был рядом. — Аластор не мог существовать отдалённо от Вокса. Себе признаться в этом — испытание мирового масштаба. Ему хотелось неимоверно внимания ответного. Жестокой одержимости. Он бы взаимно этому вёл себя. — И ты был. И это было прекрасно.       В путах сознания выводят кинематографические пленочные образцы их времени проведённого. Ему ведь по-настоящему чудилось иное в мотивах Вокса. Никто никогда не ходил с ним просто так. Но однажды — в Аду появился о н. Беспорядочно неловкий и очаровательный. Понимающий.       О, это несказанно ласковое время.       То время, когда ему не нужно было вечность контролировать улыбку — она сама лезла наружу метко и вовремя. Развал заткнул нишу беспамятства от рабства.       Всему приходит конец. Разрыв длился долгие годы, пока не вспыхнул ярким пламенем. Аластор старался подбирать слова, что касались всего тела — но он знал, что Вокс оценит любой исход, кроме равнодушия. Равнодушия у радио в эфире никогда не играли. — Ты всегда был особенным для меня, Винсент. — имя реальное мог с такой важностью произносить лишь Аластор. Он не слышал кусок из прошлой жизни давно… Для всех существует — голос. Красиво и понятно. Но Винсент — о, Винсент, — безбожно ластится олень. — И всегда будешь.       Теле-демон жаждет его. Естеством полностью. Жадно и алчно. До уровня глаз опускается и наклоняет голову — проводит ногтями по стеклу — излюбленный жест. И улыбкой одаривает. Уши опускаются, колени дрожат. Пропускает миллион ударов сердце бесцельно и болюче. — Мой друг, отложи конец Ада ради меня. — соблазнительно говорит Аластор, беря его руки в свои. Отчаянно бросается в душу родную. — Ты так долго ждал. Не хочется, чтоб твои труды полегли напрасно. — на миг, но какой — Вокс фиксирует, как улыбка меркнет. — Прошу тебя. Мой друг.       И он подчиняется без разговоров.       От перегрева всех в радиусе несколько километров спасает примирение двух ужасно гомосексуальных грешников.       Захлестнуло чувство облегчения с головой. Вечер у них произошёл не так, как планировалось. Очевидно, соратники Вокса смотрели на него теперь с ненавистью и озлобленностью, однако глубоко внутри они испытывали то, что с них спала какая-то груздная ответственность. Они проигнорировали его, но без враждебности. Просто сделали вид, что обсудят это позже.       Аластор не отпускал Вокса от себя, сжимая, прижимая, вжимая — не отпустит долго. До сих пор весь в слезах, в крови, в разорванном костюме любезно — в истинном желании раствориться — в грязном трепете кружащиеся мысли. Будто олененок, он прятался от слепящего света и внимания.       Ему предложили расположиться в Отеле на какое-то время, потому что только там он смог бы уловить покой. Конечно, в любом случае, он бы встречался с грозными намёками на коварное прошлое. Регулярно. Но это лучше, чем полностью разрушенная репутация и скитания постоянные по Аду в поисках пристанища, где его бы не разбили снова — уже незнакомцы.       Уязвимое положение, которого он так боялся обернулось для него самым сладким и приятным призом. Горькое и мрачное послевкусие нещадно терлось о глотку. Всё казалось каким-то сном под температуру, сродную кипению. Силы медленно покидали его — последнее, что он услышал нежные речи Аластора по отношению к себе. На иное мнение ему стало так резко и тошнотворно всё равно. Вокс изменился — что-то расцвело в нем. Шипы обрезаны заботливо кем-то таким теплым и родственным. Любовно притягательным. Он чувствовал себя дерьмово — у него более не имелось таких сил, как при той ужасно неудачной вечеринке. От этого слабость как-то по-особому терзалась внутри. — Мой друг... — пробует на вкус и в глазах застывает желание признаться тысячи раз — услышать то же самое в ответ...       Он согласился исцелить себя добровольно.       Аластор будет рядом. Я люблю тебя. Я люблю тебя так искренне. Я люблю тебя по-адски сильно. Я люблю тебя постоянно — каждый миг нашей жизни. Я люблю тебя молча и бережно, в своей привязанности признаюсь так тихо и аккуратно. Я люблю тебя безвозмездно — болезненно чутко и мягко, я кутаюсь в пледы ностальгии, вспоминая о нас. Я люблю тебя. И буду любить.