gurgling love

“Stop, what the hell are you talking about? Get my pretty name outta your mouth We are not the same with or without Don't talk 'bout like how you might know how I feel Top of the world, but your world isn't real Your world's an ideal “ Therefore I Am - billie eilish

***

В Аду всегда был не замолкающий и протяжный гул, и это были далеко не простые вибрации, ощущение от них было будто проводили по внутренней стороне черепа ржавым смычком. Иногда Аластору казалось, что этот нескончаемый хор создан исключительно ради него: словно кто-то очень умный или очень безвкусный, специально включил персональный звуковой фон как пытку, но они видимо просчитались, ведь пытки доставляли Аластору несравнимое удовольствие. Он стоял на середине улицы, вонзив наконечник трости в треснувшую плитку, и лениво наблюдал, как двое демонов тащат по асфальту визжащего грешника. Несчастный цеплялся за всё подряд: за воздух, за щели между плитами и за свои молитвы, которые давно превратились в бесполезный мышиный писк в Аду. Его тянули, как мешок, который уже давно надо выбросить, но он почему-то всё ещё шевелится. Какое очаровательное зрелище! Аластор поправил бабочку и двинулся дальше под мерные вопли, рвущиеся сзади. В памяти непроизвольно всплыл момент, когда при жизни он точно так же потащил одного мерзавца по коридору. Тот, вспомнив о человеческом инстинкте, вцепился пальцами в дверную раму, царапая её до заноз, до крови и хрупкого треска собственных ногтей. Он так отчаянно хотел оставить следы для полиции… Жаль, что через десять минут его пальцы были переломаны, как сухие ветки, за ненадобностью. В отражении разбитого окна напротив он увидел себя, точнее то, что от него осталось после перехода сюда: улыбка стала шире, почти трещиной, а тени легли в глазницы плотнее. Всё, чем он был при жизни, проросло новыми слоями, как грибница, питающаяся гниющим деревом и сила, о которой он когда-то мечтал обладать, теперь стала неотъемлемой частью его. Он сделал шаг вперёд… И почувствовал. Между лопаток, под кожей, будто тупым ножом начали проводить незамысловатые линии и это было вовсе не больно, просто слегка доставляло определенный дискомфорт. Он прекрасно знал, кто это был, и всё же продолжил идти, осторожно настраиваясь на цифровой фон позади. К глубокому и густому разочарованию, Винсент до сих пор не понял, что Аластор способен не только ломать его игрушки, но и делать вещи поинтереснее, например, слышать его. Цифровой параноик… такой предсказуемый, громкий и удобный. Он прошёл несколько метров, удерживая видимость спокойствия, но внутренний слух уловил, как за его спиной поднимается энергетическая волна, сродни тому, как за спиной зверя встаёт дыбом шерсть. Вокс всегда был шумным существом, даже когда пытался быть тихим, из него сочилась какофония. И сейчас, пробив скрежет башни VVV, прорезался тот истерзанный вопль: — Ты всё знал с самого начала, сукин ты сын?! Вот оно - чистое золото! Можно было бы продавать как редкий деликатес. Аластор остановился, стукнув своим микрофоном по плитке под ногами и широко улыбнулся от настоящей радости и веселья. И он почти рассмеялся, но удержался. Камера на доме напротив дёрнулась, словно нервная мышца под кожей, и объектив нервно свёл фокус. Он наклонил голову, ловя в отражённом стекле собственную тень. – Я всегда знал. Он щёлкнул пальцами и камера рухнула в тишину. Конечно же, он всегда знал, этого бы не заметил только кретин! Почему же его ящикоголовый друг догадался лишь спустя десять лет после той барной встречи? Та встреча в баре… Да. Вот где был настоящий спектакль. Бар дышал перегоревшим светом, пах гарью и спиртом. Аластор сидел, слушая Винсента, который… говорил, говорил и еще раз говорил. Лил свои мысли, как перегретое масло, ему в мозг, заставляя их вскипать. Монологи были напыщенные, тщательно собранные и почти механические, но с тем странным дрожанием в голосе, которое всегда выдавало его с потрохами. Поведение Винсента всегда напоминало Аластору сцену, где толпа должна повернуться к одному артисту, и артист должен быть уверен, что все влюблены в него до последней дрожи ресниц. Тщеславный до смешного. Искусственный бог в коробке. И как же он тогда старался… Аластор слегка кивал на его фразы, изображая вежливость. Он знал, что ненароком может задеть его слабое эго, поэтому молчал, а внутри разгорался азарт, как тогда, когда он впервые увидел в проявлениях Винсента то запретное, и решил смотреть до конца: «к чему же это приведет?» и развязка, по всей видимости, совсем скоро. Он наблюдал, не вмешиваясь, как Винсент искал правильные слова, правильный тон, правильный момент и как пытался успокоить дрожь в пальцах, подходя все ближе… Будто бы Аластор не слышит эту сладкую и липкую симпатию, которая тихо течёт под каждым из его «аргументов». Также как и не замечает, как Винсент всё ближе наклоняется и глубже заглядывает ему в глаза, всё увереннее вторгаясь в его личное пространство, заставляя Аластора напрягаться. Он ненавидел его за каждое прикосновение к нему, но позволял ему это делать под действием дикого интереса. «Как же еще ниже он опустится?» И что самое смешное, Винсент считает, что делает всё это незаметно. Этот теле-эксгибиционист , действительно верит, что Аластор не видит этих милых розовых щёчек. Винсент снова чуть наклоняется к нему, повторяя этот глупый и повторяющийся жест, заставляя Аластора чувствовать, как в груди медленно разворачивается то самое удовлетворение, которое раньше давали только вскрытые рёбра. Ему почти было зверски интересно, а желание драть его дальше, чтобы посмотреть, что ещё можно сломать, возрастало. Потом предложение. Сотрудничество. Как же это было… приятно. Настолько приятно, что в груди что-то коротко щёлкнуло и будто туго натянутая струна лопнула. Уважение умерло без крика, зато с приятным хрустом. Он чувствовал, как оно превращается в серую пыль, оседает на язык, и хочется… да, именно теперь ему хочется, драть, грызть и рвать его уверенность в клочья, потому что слабость всегда пахнет вкусно. Оковы были сняты окончательно. И он громко и звонко рассмеялся прямо в лицо Винсенту, и тот дернулся так резко и с такой истеричной болью посмотрел ему в глаза, что на мгновение Аластор даже растерялся. Все было настолько плачевно? Началась кровавая, шумная и абсолютно прекрасная бойня. Аластор двигался легко и почти лениво, со смехом наблюдая за Винсентом, который пытался его задеть его своими детскими атаками. О, он мог легко разорвать его душу на части, а после пережевать все его внутренности и выплюнуть, но не стал этого делать тогда. Почему? Аластор сам искал ответ на это до сих. Когда от квартала остались одни руины, а Винсент заметно выдохся, облитый кровью с ног до головы, тогда как на Аласторе не было ни пылинки, он призвал свою тень и со скучающей легкостью выкинул того в другую часть города. Аластор моргнул, отгоняя не прошенное воспоминание.  Винсент был до тошноты самовлюбленным и все его действия кричали о его обожании самого себя, но именно под этим кишело то, что должно было быть спрятано, но, ха-ха, не было! Слишком уж было прямое и горячее желание Аластора, которое делало его уязвимым и мягким, а еще до смеха и отвращения слабым. Аластор почувствовал, как на губах рождается сухая и едкая улыбка.   Надо было признать, что Вокс действительно был интересным собеседником, умным и изобретательным, редким экземпляром среди гнилой адской толпы. Прелестно слаженный механизм и за это Аластор когда-то испытывал уважение к нему, но стоило Воксу позволить себе слабость в виде легкого румянца на щеках, неосторожного взгляда и дрожи в голосе, то уважение постепенно уходило: грязно, жестко и со звуком ломающихся костей. Аластор смотрел на каждое проявление чувства как на уродливую рану, которую и лечить противно, и не трогать невозможно.  Вокс рвал себя этими чувствами на части, даже не замечая, как от него отлетает мясо собственных иллюзий. Его чувство было мерзкой, вычурной и нелепой трещиной в его гениальном мозгу, и Аластор видел её слишком отчетливо. И чем ярче Вокс позволял себе эту мягкотелость, тем сильнее Аластору хотелось долго и громко рассмеяться ему в лицо с хрустом чьего-нибудь позвонка в паузах. И в этом было что-то странно прекрасное и чужое - горючая смесь омерзения и возбуждающей жестокости. Ведь видеть, как достойный ум крошит себя об любовь – это почти искусство. И Аластор ценил это искусство. Винсент всегда искал одобрения и ставил его мнение в приоритет, тянулся к нему и пытался быть рядом. И это чувство, болезненное и сладкое одновременно, заставляло Аластора злорадно улыбаться в пустоту. Он наблюдал за слабым демоном, играющего в великого, и видел, как мог сожрать его душу, но оставался лишь наслаждаться видом медленно расползающейся трещины. Любовь тянет вниз, дёргает за рёбра и разбивает сердце на осколки. Чувства всегда делают слабым, а когда слабеешь, то уже кто-то другой управляет тобой. Аластор никогда не испытывал этого: он не нуждался в тепле, не жаждал сопереживания и не считал это своим недостатком ни при жизни, ни после смерти. Никогда. Впервые за две недели Аластор вылез из этого поганого отеля, чтобы что? Явно не это, а, как следует, отдохнуть. Размышление о Винсенте в его планы никак не входило. Две недели подряд он возился с Чарли, которая смотрела на мир с той инфантильной самоуверенностью, что бывает только у избалованных принцесс и улыбалась она так широко и так упорно, пытаясь заставить ад поверить в искупление. Эгоистка, но не самовлюбленная, как Вокс. У Чарли был другой вид эгоизма: благостно-добродетельный, липкий, как мёд, который закис и начал издавать запах тлена. Она не видела никого, кроме собственной цели и ничье мнение она не ставила в какую-либо ценность, кроме своего и это только ради того, чтобы её мечта жила даже если всем остальным приходилось ради этого умирать. Чертова Рози. Он остановился на мосту, всматриваясь в кровавую реку перед собой. Ветер провёл своим коготком по его щеке. Винсент… жалко, да. Жалко до того, что хочется выдавить из этого никчемного существа каждую каплю этого тупого чувства, которое оно хранит в себе. Жаль, что он слишком слаб для того, чтобы полностью владеть собой. И всё же никчемность его… вкусная. Сладкая, как кровь на руках после расправы и как дрожь, когда разрываешь очередное тело на части.  Любовь Винсента жалкая и мучительно красивая, ее хотелось дергать, как сухую жилу, чтобы он задыхался и каждый вдох был болью, булькающим, хриплым звуком. И всё же, не смотря на свою жалость, его развлекало наблюдение за тем, как его идеальный ум постепенно крошится, а идеальный, красиво слаженный механизм постепенно ломается из-за него. Изощренное и неповторимое удовольствие. Жуткий оскал пропал с лица Аластора и остались только растянутые губы в легкой ленивой улыбке. Журчащие звуки реки напоминали ему Новый Орлеан и тот теплый бриз на причале, заставляя его на мгновение расслабиться. «В другой жизни, возможно, при других обстоятельствах – всё бы получилось, Винсент».