Элария. Другая жизнь. Том 1

Марокко. Апрель 2016.

      Апрельский Марракеш. Говорят, это время цветения, но я видела лишь выжженную землю и воздух, обжигающий лёгкие. После Нью-Йорка с его серым небом и равнодушными небоскрёбами духота с примесью песка и специй была особенной, будто сам город дышал тебе в лицо. Помню, подумала: «Вот бы сейчас чёрный кофе со льдом, а не эту пыль глотать». Тогда это было роскошью. Из доступного – только старый кондиционер. Поставив его на максимум, чтобы остудить разгорячённый мозг, я сосредоточилась на дороге. Прищурилась, всматриваясь в дрожащий горизонт.  Дорога была не дорогой, а выжженной, пульсирующей артерией. Асфальт плавился под палящим марокканским солнцем, и моя машина – ржавая «Пежо», купленная за пачку наличных и два скупых рукопожатия в тёмном переулке – кряхтела на каждой кочке, будто старый, не выспавшийся пёс. Её цвет давно утратил название, превратившись в нечто между цветом пыли и ржавчины. Лобовое стекло по углам было усыпано паутиной трещин, и каждая из них искажала мир, делая его ещё более уродливым и раздробленным, чем он был на самом деле.       Руки лежали на руле, вцепившись так, что мои пальцы, бледные и длинные, сливались с чёрной потёртой кожей. Нервы. Они не просто были оголены. Они были как провода под высоким напряжением, с которых содрали изоляцию, и теперь они гудели, трещали и бились током о стенки моего черепа. Каждый звук с улицы – крик торговца, рёв мотоцикла, далёкий гул города – вонзался в виски отточенным лезвием.       Я устала. Не так, как устают после долгого дня. Это была усталость длиной в года, въевшаяся в костный мозг. Усталость от потерь. От того, что стоило чему-то укорениться в моём проклятом, вечном существовании, как это выдёргивали с корнем, оставляя лишь выжженную землю и этот знакомый, до тошноты приторный вкус пепла. Окно было опущено, но густой, жаркий воздух не приносил облегчения. Он был тяжёлым, как одеяло, пропитанное запахами жареных оливок, специй и человеческих испарений. Я затянулась «Красным Мальборо», и едкий дым густыми клубами заполнил салон, смешиваясь с пылью, поднимающейся с дороги. Он висел пеленой перед глазами, застилая и без того уродливый мир лёгкой, ядовитой дымкой. Я раздражённо, почти с яростью, замахала рукой, пытаясь разогнать его. Бесполезно. Новый клуб тут же занимал место рассеянного.       Горькая усмешка вырвалась из горла, похрустывая, как песок на зубах. Бросить курить. Смешная, наивная мысль, которая посещала меня в те редкие моменты слабости, когда хотелось притвориться нормальной. Притвориться человеком, у которого есть привычки, а не демоны. Я курила не потому, что мне нравился вкус. Я курила от нервов. А нервы… Нервы были моим перманентным состоянием. Фоновым шумом моего существования. Постоянное, неумолкающее напряжение, которое я не умела заглушить ничем, кроме никотина и адреналина. Адреналин был дорогой расплатой, никотин – дешёвым суррогатом покоя.       А работа… Моя отдушина. Служба в «Щ.И.Т.е». Когда-то давно, в моменты наивного оптимизма, я думала, что это даст хоть какую-то опору, правила игры. Какой же я была дурой.       Стабильность? Нет. Ощущение было таким: ты, наконец, нашла хрупкое стеклянное убежище, а с неба начинают падать астероиды. То пришельцы решают, что твоя планета – идеальное место для межгалактической парковки. То из-под земли выползают подпольные базы Гидры, которые, казалось бы, я выжгла калёным железом ещё в 2010. А потом какой-то скандинавский бог решил, что нашему городу нужен новый Бэтмен. И каждый раз, перед каждой такой заварушкой, я была готова к проигрышу. Не к победе, нет. К провалу. Тревога сжимала горло ледяным комом. А вдруг не справимся? Опозоримся? Умрут невинные? Годы, десятилетия, прожитые среди людей, не сделали меня сильнее. Наоборот. Они сделали меня уязвимой. Эта чёртова человечность, как сорняк, раз за разом пыталась прорасти сквозь толстый лёд моей души. Пустить корни. Заставить чувствовать, переживать, бояться не только за себя. «Ну уж нет, – прошептала я в дымный воздух, глядя на потрескавшийся пластик торпедо. – Никогда этого не позволю».       Но самое горькое, самое ядовитое воспоминание вонзилось в мозг острее любого ножа. Разлад между Тони и Стивом. Их противостояние. Их мальчишеская драка, возведённая в масштаб апокалипсиса. Оно не просто раскололо команду. Оно разрушило всё то малое, хрупкое и безумно ценное, что было в моей жизни. Моя семья. Та самая, которую я, идиотка, позволила себе ценить. Правда ценила. Не как инструменты, не как союзников. Как семью. А они… они взяли и сломали это. Разодрали на части своими принципами, своими амбициями, своим упрямством.       Пальцы сами собой сжались крепче. Ногти впились в кожу ладоней, оставляя красные полумесяцы. Ненависть. Она поднималась по горлу горячей, едкой волной. Я ненавидела их в этот момент: Тони с его маниакальным желанием всё контролировать, Стива с его ослиным упрямством и чёрно-белой картиной мира. Я ненавидела их за то, что они были так слепы, за то, что они не увидели, что рушат не просто команду. Они рушили единственное, что по-настоящему стало мне родным — моим домом.       И одновременно с ненавистью, сквозь неё, пробивалась другая, более страшная и мучительная боль. Боль от несправедливости. От того, что меня снова вышвырнули на обочину, сделали заложницей чужой войны. И было так чертовски больно, что хотелось выть. Выть от бессилия и обиды, которую я, Элария Клайн, пережившая Гидру, пытки и девяносто шесть лет одиночества, не могла в себе заглушить.       Я резко затянулась последний раз и швырнула окурок в открытое окно. Он описал дугу и исчез в облаке пыли за машиной. В салоне повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь старческим кашлем двигателя и оглушительным гулом моих собственных мыслей. Дорога тянулась вперёд, бесконечная и бессмысленная, как и моя вечность. Воздух в салоне стал густым, как сироп, и таким же сладким от горечи воспоминаний. Я снова потянулась за сигаретой, механически выстукивая «Мальборо» из коробки. Щелчок зажигалки прозвучал как выстрел в гробовой тишине машины.       Тони.       От него я никогда не ожидала такого. Ирония, вывернутая наизнанку. Главный бунтарь, циник, сноб, гений, миллиардер, плейбой, филантроп – и этот самый человек пошёл на сделку с правительством. С теми самыми бюрократами в дорогих костюмах, которых он так презирал за их тупую, слепую осторожность. И что самое парадоксальное: я, чьё существование было сплошным нарушением всех мыслимых и немыслимых законов, встала на его сторону.       Его правда была ближе. Страшнее, логичнее и честнее. Он не витал в облаках, как Стив. Он смотрел на землю, на выжженные города, на горы трупов, оставленные после наших «побед», и говорил: «Хватит. Пора отвечать за последствия». И я, видевшая эти последствия десятилетиями, не могла с ним не согласиться. Мы были оружием, и он предлагал нам хоть какой-то контроль. Цепь. Но цепь, которую держали бы мы сами, а не какой-то невидимый кукловод.       Удивительно, как Старк повзрослел. Не просто постарел, а именно повзрослел. От того самовлюблённого парня, что строил из себя баловня судьбы, осталась лишь оболочка, а внутри теперь сидел человек, познавший тяжесть ответственности. Человек, который боялся. И в этом страхе было больше мужества, чем во всей бесшабашной храбрости его юности.       В отличие от Стива.       Нашего вечного заложника прошлого, нашего идеалиста, застрявшего в сороковых. Он смотрел на меня своими ясными голубыми глазами, полными немой мольбы, и я читала в них ожидание. Он надеялся, что я буду биться за него. За него и за Барнса.        Баки.       Джеймс Бьюкенен Барнс. Муж. Чужой муж. Человек, чье имя отзывалось в моей памяти лишь далёким, стёршимся эхом, словно крик из другого конца длинного, тёмного туннеля. Я не помнила его. Я помнила факт, вписанный в моё досье, но не тепло его руки, не звук его смеха, не боль от его потери.       И Стив… Чёрт возьми, Стив до сих пор называл меня тем именем, которое умерло вместе с той девушкой из Бруклина. Не моим именем. «Лили», – говорил он, и его голос становился мягким, почти нежным. Одно это слово из его уст обжигало меня, как прикосновение к сухому льду — больно, чужеродно.  Он хотел видеть её отражение в разбитом зеркале. Он разговаривал не со мной, а с памятью, с фотографией, пожелтевшей от времени.       А Тони? Тони знал меня. Эларию Клайн. Колючую, циничную, эмоционально инвалидную, с выжженной душой и вечной сигаретой в зубах. Он видел меня сейчас, сегодняшнюю, и принимал со всеми моими косяками, с моим тёмным прошлым, с моей неспособностью играть в команду. Он бросал колкости, подначивал, но в его глазах не было этого призрачного, давящего ожидания, что я вдруг вспомню, каково это – быть человечной. Он позволял мне быть той, кем я стала. И за это я была готова простить ему его гордость и даже его дурацкую бородку.       Я знала, что обидела Стива своим выбором. Видела, как дрогнула его идеально выточенная челюсть, как потухли его глаза. Но Тони был ближе. Может, потому что я не знала своей жизни в Бруклине. Не знала их дружбы, их довоенных утопий. Для меня всё это было чужим сценарием, в котором я нечаянно оказалась прописанной на второстепенную роль. Это ничего не меняло. Ничего не исцеляло.       А Стив своим фанатичным цеплянием за прошлое разрушил то, что мы так усердно, по кирпичику, выстраивали в настоящем: нашу хрупкую, но настоящую семью. Ради чего? Ради друга из прошлого? Я не понимала. Я не могла понять эту слепую, разрушительную преданность. Это была не верность. Это было упрямство. И оно стоило нам всего. Новый поворот. Машина вильнула, и я резко вывернула руль, сердце на секунду замерло в груди. Глупо. Какая глупость. В итоге-то я всё равно сбежала: от влияния властей, от договора, от всего этого цирка.       Как только в нашу команду, в наше святилище, влез Таддеус Росс со своим лицом цвета варёного рака и взглядом военного диктатора, всё рухнуло к чертям. Каждый наш шаг, каждая тактика, каждый выстрел – всё досконально проверялось, одобрялось, корректировалось какими-то безликими клерками в Пентагоне, которые в жизни не держали в руках ничего опаснее шариковой ручки.       Это было невыносимо, удушающе, раздражало до белого каления. Эти бесконечные отчёты, совещания, отчёты по совещаниям… Я не выдержала и недели. Всё, что происходило вокруг, с нами, превратилось в мой личный, сюрреалистический кошмар. Сначала оказалось, что всё это время, все эти годы, я, сама того не зная, продолжала работать на Гидру. Моё прошлое, как уродливый шрам, вскрылось и стало кровоточить прямо у всех на глазах. Потом – контроль властей, этот дамоклов меч бюрократии. Распад Мстителей, наш личный раскол, болезненный и публичный. Но даже это всё, все эти глобальные катастрофы, не шли ни в какое сравнение со взглядами моих… друзей. Бывших друзей.       Стив смотрел на меня с каким-то горьким, всепонимающим выражением. Как будто он заранее знал, что я их предам. Как будто прощал меня за то, чего я ещё не совершила. И от этого прощения становилось только хуже.       Наташа. Её взгляд был отравлен виной. Она чувствовала себя предательницей за то, что в последний момент предпочла нам Стива. Она, как всегда, пыталась нести груз ответственности за всех, и в её глазах я читала немой вопрос: «Что я сделала не так?»       Старк…       Я зажмурилась, пытаясь стереть с сетчатки этот образ. Последней каплей, тем самым финальным гвоздём в крышку моего гроба, стал взгляд Тони в ту ночь. Ночь моего побега. Я шла по коридору базы на цыпочках, как вор, тень, скользящая в предрассветных сумерках. И он стоял в дверях своей лаборатории. Не спал, конечно. Никто из нас не спал. В руке он держал гаечный ключ, словно разобранные железки могли помочь ему быть целым. Но его глаза… Его глаза были лишены привычного блеска, насмешки, огня. В них было чистое, бездонное отчаяние. И что-то ещё. Что-то, от чего у меня до сих пор сжимается желудок.         Он смотрел на меня не как на предателя. Не как на врага. Он смотрел на меня как младший брат, который только что узнал, что старшая сестра, его герой, его пример для подражания, – обычная, трусливая обманщица. В его взгляде было столько растерянности, столько детской, незаслуженной боли, что я физически ощутила удар в солнечное сплетение.       Я отвернулась первой. Не выдержала. Рванула с места, оставив его стоять в том светящемся прямоугольнике двери, одинокого и преданного всеми. И теперь, в этой вонючей, разваливающейся машине, под палящим марокканским солнцем, на душе, если она у меня вообще была, скребли кошки. Грусть. Тошнота. Гнетущее, всепоглощающее чувство стыда.       Мне же всегда всё равно. Я холодная, бесчувственная эгоистка. Так почему же сейчас было так мучительно стыдно? Стыдно за то, что я причинила боль тому единственному человеку, который видел меня настоящую и, кажется, всё ещё верил, что в Эларии Клайн есть что-то хорошее.       Я резко ударила ладонью по рулю. Глухой, жалкий звук. «Пежо» лишь вздрогнула и поплелась дальше, увозя меня от прошлого, которое гналось за мной гораздо быстрее любого автомобиля. Оно всегда было со мной. В каждом вздохе. В каждом биении вечного сердца. В каждом взгляде Тони Старка, что навсегда остался в том коридоре для меня.       Тем не менее, без работы я никогда не оставалась больше двух дней. Это был мой личный рекорд, моё проклятие и моё спасение. Бездействие разъедало мозг, как ржавчина, впуская внутрь тех самых демонов, которых я так старательно топила в никотине и адреналине. Всего два дня тишины – и вот они, призраки, уже заскреблись в дверь сознания, напоминая о каждом провале, о каждой ошибке, о каждом брошенном взгляде. Несколько дней назад, под утро, когда первые лучи солнца только начинали царапать горизонт грязно-оранжевыми полосами, зазвонил мой телефон. Не новый, безликий смартфон, а старый, верный «кирпич» Nokia 8110. Та самая модель, что служила мне верой и правдой с 1996 года. Его зелёный монохромный экран был тусклым утешением в мире ярких, кричащих дисплеев. Он мигал в такт вибрации, разрывая предрассветную тишину моей конспиративной квартиры, расположенной на маленьком испанском острове в Атлантике. Там я хотела найти покой хоть на время. Тщетно. На экране – одинокий, ничем не примечательный номер. Неизвестный.       Поднимать было рискованно, но у этого телефона было одно потрясающее преимущество, за которое я цеплялась, как утопающий за соломинку. Его не ловил ни один радар, ни один спутник, ни одна система слежения «Щ.И.Т.а» или АНБ. Его секрет был не в сложном шифровании, которое всё равно можно взломать, а в самой физике связи. Это был не смартфон, а гибрид пейджера и рации с аналоговым скачкообразным изменением частоты. Он не передавал данные непрерывным цифровым потоком, который легко перехватить. Вместо этого он выплёвывал в эфир короткие, мощные импульсы на случайной, заранее оговоренной частоте, меняя её сотни раз в секунду. Поймать такой сигнал было всё равно что пытаться поймать дым в бурю. Для его отслеживания нужен был физический доступ к устройству или к такому же древнему, списанному на свалку истории приёмнику. Это была устаревшая технология, ставшая моим козырем в новой эпохе. Он был моим последним островком свободы в океане цифрового рабства. В животе завязался холодный узел. На том конце я ожидала услышать любой из знакомых и неизвестных голосов. Может, это Росс, пытающийся вернуть своё «имущество». Или Наташа, с её неизменным «нам нужно поговорить». Даже Роджерс, с его упрямым, полным надежды голосом.       Я взяла трубку. Привычно нажала на кнопку «принять звонок» и поднесла аппарат к уху, готовясь услышать один из голосов. Холодный пластик прилип к влажной от сна коже, но тот голос, который коснулся моего слуха, был другим. Тихим, сбившимся с ритма, с лёгким, едва уловимым акцентом, который я не слышала больше двадцати лет. Голос, который я никогда не ожидала услышать за всю свою вечную, проклятую жизнь. Голос – Элария?       Воздух застрял в лёгких. Комната, пыльная и полу мрачная, вдруг поплыла перед глазами.       Оксана. Та самая Оксана.       Мысли, которые я так яростно гнала прочь, вернулись непроизвольно, нахлынули, как прилив, смывая всё остальное. Главный учёный Дрейкова. Та, что жила среди сотен украденных душ, в самом сердце машины по производству первоклассных убийц. Та, что знала все грязные, кровавые секреты Красной Комнаты. Мой личный призрак прошлого. Странного. Тёмного прошлого. Того, что пахло антисептиком, болью и моим предательством.       Её голос в том недавнем звонке… Он был другим. Не таким, как обычно – мягким, задумчивым, немного отстранённым. Он был сдавленным, тонким, как струна, готовая лопнуть. В нём слышалась паника, которую она никогда особо не умела скрывать.  Оксана – Элария, слушай, – её слова лились быстро, сбивчиво. – Я создала его. Антидот. Формула, которая разорвёт нейронные связи, навязанные Комнатой. Он освободит их. Но мне нужна твоя помощь. – та замолчала на мгновение, и я услышала, как она тяжело сглотнула ком в горле. – Он нашёл меня.        Он. Дрейков. Твою мать.        В тот момент по моей спине пробежал ледяной холод, заставивший вздрогнуть. Скотство! Всё было хуже некуда. Генерал-фанатик, для которого его «Чёрные Вдовы» были не просто солдатами, а произведением искусства, его личным наследием, оказался жив!  Наташа свято верила, что уничтожила Дрейкова с концами. Я же свято верила Наташе. Хотя всегда знала, что Красную комнату просто так не стереть. Не закапать, как труп. Она всегда где-то рядом, прячется под кожей мира, как грязь под ногтями. Как Гидра. Их нужно расщеплять до атомов. А Оксана теперь, главный "инженер" его послушных кукол, не только дезертир, но и создательница противоядия. Ключ к разрушению всего его детища. Его главный враг. Оксана – Марракеш, – продолжила она, голос опустился до шёпота. – Медина, квартал Касба. Заброшенная красильня, за мечетью Аль-Муассин. Завтра. В шесть вечера. Пожалуйста…        Слово «пожалуйста», сорвавшееся с её губ, прозвучало как стон. Как молитва. И за этим стоном я услышала отдалённый, но неумолимый звук – лай служебных собак. Потом звонок прервался.        Перед глазами встал её образ, чёткий и болезненный, будто вчера. Не такой, какой я видела её впервые – испуганной, решительной. А такой, какой оставила. В тот день, когда я ушла. Это было в Загребе. Мы стояли в нашей тесной, пропахшей кофе и пылью безопасной комнатушке. Дождь стучал в окно, заливая город грязно-серой пеленой. И её взгляд… Её взгляд был точной копией взгляда Старка. В нём было то же разочарование. Та боль, которая свойственна только человеку, который верил. Которая, возможно, была свойственна только ей – этой странной женщине с умом гения и ранимой, наивной душой ребёнка, которая решила, что может исправить всё зло мира. Она смотрела на меня, и в её глазах читался немой вопрос: «Почему? Мы же могли…»        Я никогда бы не оправдала её надежд. Никогда не стала бы тем проектом, тем «исправленным» вариантом, в который она так свято верила. Её попытки «помочь» мне, её разговоры о чувствах, её наивная вера в то, что можно всё вернуть, – всё это вызывало во мне лишь одно: глухое, ядовитое раздражение, граничащее с отвращением. Она пыталась лечить раны, которых не видела, и лезла в душу, которой у меня, по её же собственному определению, не было.       Поэтому я ушла. Резко, холодно, оставив её одну в той самой квартире с разбитыми иллюзиями. Тогда мне было плевать. Я была уверена, что её забота, её попытки — это лишь причудливая форма самоутверждения, глупая наивная фантазия, которая не имела ничего общего с реальностью.       А теперь… Теперь я сжимала руль так, что мои пальцы затекали, и мчалась по этой проклятой дороге, пытаясь успеть. Успеть ей на помощь. Прикрыть, если понадобится. Вытащить из дерьма, в которое она, по всей видимости, вляпалась снова. И всё потому, что я ощущала вину. Не острую, режущую, как от взгляда Тони. А другую. Зудящую. Нудную. Упрямую, как старый ревматизм. Она грызла изнутри, напоминая, что, возможно, тогда я была не права. Что, возможно, её фантазии были не такими уж и глупыми. Что, бросив её, я совершила очередную ошибку длинной в вечность. Выбора не оставалось. Не осталось времени на раздумья, на самобичевание, на воспоминания. Тогда и пришлось дать по газам и мчаться по этой пустынной, бесконечной дороге. К ней. На помощь. Потому что больше некому.       Я чувствовала, что должна. Должна была помочь ей. Не только из-за этой зудящей вины. Пока я ехала, сквозь дым и воспоминания проступали другие образы. Не Оксаны. Не Старка. Не Стива. Девочек. Девушек. Женщин. Тех, кто был ещё там, в Красной Комнате. Даже спустя годы я помнила их пустые глаза, их послушные движения. Их тишина была громче любого крика. Она была тяжёлой, давящей, как свинец. В ней утопали все звуки мира.       Возможно, тех, кого я видела двадцать шесть лет назад, уже не было в живых. Войны, миссии, «естественный отбор» — многие наверняка погибли. Выжил ли кто-то? Вряд ли. На такой работе только счастливчики выходят на пенсию. Но теперь я была уверена: где-то там были другие — с такими же украденными судьбами. Они не виноваты. Они никогда не выбирали этот путь. Их жизни украли, как когда-то отняли у меня. И у Оксаны.       Ох, Оксана. Двадцать шесть лет назад мы стояли по разные стороны баррикад, до того дня, когда она ловко сбежала, а я впервые оплошала. Совершила ошибку, которая жгла моё самолюбие долгое время, как раскалённый клинок внутри. Девятнадцать лет я считала поражения ему — грязными пятнами на репутации безупречного оружия.       Выходит, в тот день она всё же выкрала не только свою жизнь из лап Красной Комнаты, но и флакон с химическим веществом — тем самым, что Дрейков использовал для подчинения Чёрных Вдов его личной охраны. Для подстраховки, чтобы у них даже мыслей не было о предательстве? Эликсир рабства, средство, стирающее личность, превращающее человека в куклу. Тогда я помогла ей сбежать, а сама так и осталась там, на том поле, где не справилась с заданием. Почти двадцать ненавистных лет мой проигрыш давил на меня, я желала возмездия, реванша, жаждала победы, потому что не привыкла проигрывать.       Мои руки всё также крепко сжимали руль, не давая уйти в забытие вихрящихся мыслей. Как маяк в реальности. Костяшки пальцев побелели, но мысли были уже не о том, чтобы догнать, убить, отомстить. Нет. Когда-то я мчалась по таким же дорогам с растекающейся магмой по венам вместо крови. Медленной и рассудительной. И месть была топливом, а гнев — компасом. Но теперь внутри горело иное: не жар схватки, а тихий холод долга.       В груди что-то дрогнуло. Нечастое чувство. Что было во мне неизменно, так это умение жить по холодным правилам: цель — действие — результат. Без лишних эмоций и слов. Но сейчас всё было иначе. Внутри появилась странная тяжесть, не похожая на ярость. Это была ответственность и сожаление. Странные ощущения для бывшей убийцы, которая до сих пор пытается смыть кровь со своих рук, но именно они пульсировали в висках, пока я давила на газ.       Месть давно перегорела. Впервые я ловила себя на том, что почти не думаю о Дрейкове. Его смерть была бы слишком лёгкой. Он заслуживал гнить и видеть, как рушится его империя. И наша цель была не в том, чтобы отнять его жизнь, а чтобы отнять у него власть. Сломать его любимую игрушку. Освободить его пленниц. И может быть, впервые за всё это время я почувствовала, что не зря дышу. Что у моих рук есть шанс коснуться чего-то большего, чем просто оружие. Не убить. Освободить.       С того момента много воды утекло, многое изменилось. Изменилась и я. Николас Фьюри буквально вытянул меня из глубины, в которой я сама себя топила. Как-то раз, он сказал мне: Ник — Слушай внимательно, — голос был как скальпель. — Ты не обязана быть тем, кем тебя сделали. Эла — А кем тогда? Ник — Кем хочешь быть. Только не жди, что я всё сделаю за тебя. Я дам шанс — ты сделаешь выбор.       Гидра не учила меня ничему, кроме лучших боевых искусств и навыков идеального киллера. Ник же научил меня тому, к чему моё чёрствое сердце стремилось почти пятьдесят лет. Искупление. Прощение. Жизнь. А Мстители научили меня доверять и ценить тех, кто хочет быть к тебе ближе. Не потому, что ты полезна, а потому что ты дорога.       Я не сразу заметила, как задержала дыхание, резко выдохнула. Не вздох, не выдох. Больше было похоже на сброс давления, как у гидравлического пресса. Зубы сжались так, что на скулах выступили жёсткие бугры.       Машина плыла по расплавленному асфальту, а у меня в черепе бушевал свой, отдельный шторм. Мысли — не мысли, а обрывки монтажной ленты, липкие и беспорядочные. Они цеплялись за всё: за кричащую рекламу, за цвет апельсинов в лотке, за слишком громкий смех детей. Всё это мешало. Отвлекало от главного — от того, что ждало меня в конце этой дороги.       Страх был, конечно. Но мне было проще не называть его своим именем. Для меня это лишь оперативная тревога. Фактор «Дрейков» не ликвидирован, а значит, опасен. Локация — неизученная, с множеством точек возможного нападения. Временное окно — критически узкое. Я опоздала уже на семь минут. Просчёт.                                                       Просчёт, просчёт, просчёт!       Я припарковала «Пежо» в двух кварталах, втиснув её в зловонный закоулок между грузовиком для вывоза мусора и стеной, покрытой похабными граффити. Двигатель заглох с предсмертной дрожью. Тишина, наступившая после его тарахтения, оказалась оглушительной.       Пятьсот метров. Пешком.       Жара обволакивала, как влажная тряпка. Воздух в узких улочках Медины был густым от запахов жареного мяса, пряностей, человеческого пота и розовой воды, которая вовсе не освежала — она душила. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто я глотала не кислород, а раскалённый песок. На губах выступила соль от пота. От напряжения.       И пока ноги несли меня вперёд по выщербленному камню, автоматически выбирая тень, обходя лужи грязной воды, голова начала свою собственную, идиотскую работу. Что сказать? Как с ней говорить? Вопросы ощущались как неожиданный подзатыльник. Совершенно не относящийся к делу. Непрофессиональный.       «Оксана. Докладывай обстановку». Слишком сухо. Как будто между нами не было пропасти в двадцать пять лет и того дня, когда я, не обернувшись, вышла за дверь. Как будто она — просто актив, а не женщина, чей взгляд я, хоть и редко, но вспоминала.       «Выглядишь... неплохо для беглой учёной». Глупость. Дешёвый сарказм, прикрывающий неловкость. Не подходит.       «Я пришла. Прости, что...» СТОП. Мысль споткнулась и рухнула в пустоту, оставив после себя тошнотворную волну жара в желудке. Прости? За что? За то, что выживала? За то, что выбрала одиночество вместо её наивных попыток «спасти»? Это была слабость. Позорная, роняющая достоинство слабость. Я не извиняюсь. Никогда не извинялась перед теми, чьи ожидания «должна» была оправдать. В конце концов, извинение — это признание ошибки, а ошибки делают тебя уязвимым. Через них могут просечь твои слабые места.       Но почему эта мысль вообще возникла? Почему сейчас, когда нужно быть сосредоточенной, я репетирую слова, как девчонка перед первым свиданием? Осознание накрыло меня волной ледяного, чистого гнева. Не на Дрейкова. Не на эту проклятую встречу. На саму себя.       «Что за цирк в твоей голове? Ты что, на кастинг пришла? „Здравствуйте, я Элария, двадцать пять лет не звонила, не писала, как ваши дела?“ Она актив в опасности. Ты оперативник. Твоя задача: войти, оценить, обезопасить, эвакуировать. Где твой холод, чёрт побери? Куда делась прошивка?»       Гнев был жгучим и знакомым. Он выжигал изнутри эту липкую, человеческую неуверенность. Он возвращал чёткость границ: я солдат. Она цель миссии. Всё остальное — шум. Помехи, которые поселили во мне они. Тони со своей неумолимой иронией. Наташа со своей молчаливой заботой. Эта всё их дурацкая, хрупкая «семья», которая разучила меня быть чистым инструментом. Теперь я таскала с собой этот багаж — вину, стыд, эту дурацкую потребность правильно подобрать слова. Это делало меня медленной. Уязвимой. Непрофессиональной.       Я свернула за угол, в переулок, ведущий к заброшенной красильне. Шум рынка остался позади, сменившись гнетущей, давящей тишиной. Даже мухи перестали жужжать над ухом. Только ветер шелестел высохшими листьями по старому мощёному камню. Слишком тихо. Пальцы сами собой нашли под пиджаком рукоять «Глока». Привычный холод металла ошпарил кожу, вернув миру резкость. Вот он, мой язык, единственный, на котором я говорила без запинки. Ощущение оружия в руке профессионала.       Медленно приоткрыв дверь и осмотревшись, я нырнула в полумрак, пахнущий плесенью, химикатами и пылью. Один из лучей света от дыры в потолке падал в самый дальний угол помещения, на груду сломанных деревянных рам. И на неё.       Всё. Вся эта дурацкая репетиция, весь гнев, вся лихорадочная работа мозга — оборвалась. Резко. Беззвучно. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки.       Оксана лежала на спине, в луже крови, которая ещё не успела почернеть, а лишь тёмно-алая, почти бархатная, медленно расползалась по разбитому каменному полу. Её тело было неестественно вывернуто, одна рука заломлена за спину, другая лежала на животе, будто пыталась заткнуть рану, из которой уже не хлестало, а лишь сочилось. Голова откинута, губы приоткрыты. А глаза... глаза были широко распахнуты. Они смотрели в дыру в потолке, в то ослепительное марокканское небо, которое она больше никогда не увидит.       В них не было страха. Только удивление. Чистое, детское, ошеломлённое. И глубоко, на самом дне зрачков, уже теряющих блеск, — немой, застывший протест. «Как? Уже? Но я же только...»       Словно окаменевшая, я не двинулась с места. Стояла на пороге, и мир сузился до запаха крови, до этого взгляда, до тишины, которая вдруг зазвенела в ушах пронзительнее любого крика. Мысли о словах, о том, «как начать», показались такой чудовищной, идиотской пошлостью, что меня чуть не вырвало. Нелепо. Глупо. Поздно.       Я опоздала не на семь минут. Я опоздала на двадцать пять лет. И этот провал, эта тяжесть в ногах, этот ледяной ком в горле — они были знакомы. Я стояла не в марокканской красильне. Я снова стояла на том выжженном поле в Австралии, с дымящимся в руках пистолетом и вкусом поражения на языке. Только тогда я проиграла битву. Сегодня я проиграла всё. Снова.       Судьба, карма, злая ирония вселенной — называйте как угодно, суть одна. Она снова взяла и вытряхнула к моим ногам то, что я пыталась забыть. И снова поиздевалась. Отняв. Бесшумно. Как эти её широко раскрытые, удивлённые глаза.       Я стояла, а мир продолжал сужаться до площади, которую покрывала тёмно-алая лужа. Она медленно высыхала, впитываясь в трещины между камнями, в её пыльную одежду, волосы. Картина была не просто смертью. Это был ритуал жестокости. Целенаправленное, почти художественное надругательство.       Она была убита не пулевым ранением, не ударом. Живот был вспорот. Её жестоко растерзали, как животное. И из этой чудовищной расщелины, в ореоле запёкшейся почти чёрной крови, вывалились петли внутренностей, бледно-розовые и синеватые в косом луче света. Они покоились рядом с ней, как запутанные провода робота, но ещё дымясь внутренним теплом.       Даже для меня — для тех глаз, что видели бесконечные вариации смерти, — это было слишком. В горле встал ком, едкий и жирный, от запаха крови, который переполнял помещение, перебивая запах плесени. Не эмоции — физиология. Реакция организма на запредельную картину распада. Я сглотнула, и звук прозвучал в тишине непозволительно громко, почти пошло.       «Она всегда знала, что ходит по краю», — пронеслось в голове, сухо и безжалостно, попытка уложить это в привычную логику. Но её застали врасплох. Иначе... Иначе она не лежала бы здесь, с этим немым вопросом в широко открытых глазах.       Я сделала шаг. Потом другой. Чем ближе я подходила к её телу, тем липче становились камни под подошвой. Я опустилась на корточки рядом, не касаясь коленями пола, сохраняя дистанцию, как будто эта близость могла осквернить и меня. Моя тень легла на её лицо, и на секунду мне показалось, что её зрачки дрогнули. Мерцание света. Обман зрения.       В этот момент память, коварная и точная, вонзила в меня отрывок. Не образ, а ощущение. Её тёплые пальцы, осторожно вплетающиеся в прядь моих волос у виска. Дыхание, согревающее кожу на затылке. Оксана. Она позволяла себе эту слабость лишь тогда, когда думала, что мир спит, а я — его часть. Бодрствующая я не переносила таких вторжений. Они размывали границы, грозили растворить сталь, из которой я была выкована. Но в полусне, в этой серой зоне между реальностью и забытьем, моё тело, лишённое контроля воли, отвечало. Тянулось к источнику тепла. Предавало меня. Я замирала, продлевая эту тихую измену самой себе, пока она, уверенная в своей скрытности, издавала тот срывающийся, нежный смешок. Слишком нежный для убийцы, но достаточно тёплый для человека.       Это её тепло. Оно было живым. Оно жгло. Пугало. В том числе и поэтому я просто взяла и сбежала. От неё. От этой угрозы в виде нежности, которой не желала. Не заслуживала. Я машинально протянула руку, намереваясь проверить пульс на запястье, которого уже не было смысла проверять. И остановилась в сантиметре от её кожи. Она не была тёплой. Ни капли. От её тела на расстоянии веяло холодом. Восковая, чуть липкая от испарины последней агонии. Контраст с тем воспоминанием был таким резким, таким насильственным, что я мгновенно одёрнула руку, будто обожглась.       Не было крика. Не было истерики, на которую, казалось, ушла бы вся энергия вселенной. Внутри была лишь пустота, внезапная и всепоглощающая, как провал в земле. И из этой пустоты, минуя все фильтры ума, все запреты, вырвалось одно-единственное слово.       Шёпот, сорвавшийся с губ помимо моей воли, тихий и абсолютно искренний: Эла — Жаль...       Оно повисло в спёртом воздухе. Не проклятие, не ругань. Сожаление. Горькое, усталое, бесконечно человеческое. Констатация чудовищной, ненужной, нелепой утраты. Её жизни. Её ума. Её наивной веры в то, что можно что-то исправить. Моей попытки успеть. Всё это — глупо. И я, произнеся это, на миг сама себе стала чужой. Откуда это? Откуда эта тихая горечь, а не ярость?       Где-то позади меня, у входа, что-то зашуршало. Звук разрезал тишину, как нож разрезает плоть. Тихо, приглушённо, но достаточно, чтобы мышцы спины сжались в ледяной узел. Звук был слишком тяжёлым, слишком осторожным. Не крысы. Человечек.       Всё внутри меня — вся эта размягчённая вина, весь шок, вся неприкаянная горечь — схлопнулись. Сжались в точку. Потом взорвались наружу чистейшим, кристальным инстинктом. Моё тело среагировало ещё до того, как мозг отдал команду. Повернувшись на носках, корпус закрутился по оси, рука уже выхватывала «Глок» из-под пиджака. Все движения заняли долю секунды. Механика, отточенная до автоматизма, до мышечной памяти, которая была сильнее любых эмоций.       Я присела в устойчивую стойку, опираясь одним коленом о липкий камень и обхватив рукоять двумя руками. Палец лёг на спусковую скобу. Ствол, абсолютно неподвижный, был направлен в темноту, откуда донёсся звук. В ушах застучала кровь. Дыхание выровнялось само собой, став поверхностным и бесшумным. Мир снова обрёл чёткие края: вот я, вот оружие, вот угроза. Всё просто. Всё понятно.       Только где-то на самом дне, под слоями льда концентрации, продолжала пульсировать та самая, чуждая горечь. И тихое, предательское знание: я опоздала не только для неё. Я опоздала и для себя. Возможность сказать хоть что-то исчезла навсегда. Теперь оставались только лёд в жилах и холодная сталь в руках. Мир свернулся до узкой щели восприятия: серая стена, луч пыльного света и она. Чёрная Вдова.       Она стояла метрах в пяти, застигнутая врасплох, слегка замороженная, будто это сделало бы её невидимой. Молодая. Светлые волосы, собранные в тугую, нелепо аккуратную косу, которая казалась насмешкой над окружающим хаосом. Лицо — фарфоровая кукла, правильное, почти нежное. Забавный контраст между ней и её жизнью. Но всё это было лишь обрамлением для главного оружия. Глаза. В них не было пустоты Красной Комнаты. В них был огонь. Дикий, неукрощённый, сжигающий изнутри. И страх? Нет. Не страх жертвы. Азарт. Азарт охотника, загнанного в угол, который, возможно, только этого и ждал.       В её напряжённой руке покоился серый, потёртый кейс. Антидот. Символ надежды Оксаны и причина её смерти. Он был между нами, как вызов. Наши взгляды встретились на секунду, но казалось, на вечность. Воздух треснул от немого грохота точности. Да. Чёрная Вдова. Но не та, собранная на “конвейере”. Эта была из какой-то бракованной партии.       Почему? Потому что в её глазах виднелась душа, пусть и изуродованная до неузнаваемости.       Я поднялась с колен. Движение плавное, как подъём лезвия гильотины перед её обрушением. Каждая мышца напряглась, превратившись в пружину. Сердце отбивало ровный, глухой ритм. Но мои руки, держащие «Глок», казались чужими, запоздалыми. Этот взгляд... её глаза... Они создавали помеху в чистом поле моей миссии.       Мой голос, когда он сорвался, был чужим — низким, обезвоженным, лишённым всего, кроме приказа. Эла — Положи. На пол.       Она даже не моргнула. Только слегка склонила голову, будто рассматривала диковинное насекомое. И уголок её губ — этих нелепо естественно розовых, пухлых губ — дрогнул. Это была не улыбка. Это был чистейший оскал. Беззвучный, леденящий. Контрастирующий с её детской безобидной внешностью. Елена — Упс, — её голос прозвучал неожиданно хрипловато и с нарочитой, дурацкой игривостью. — А я думала, тут тихий час.       Удар ниже пояса. Не угроза. Насмешка. Над смертью, что лежала, позади меня. Над моей серьёзностью. Над всей этой кровавой оперой. Он провалился в меня, как камень в болото, вызвав не ярость, а короткое, тошнотворное оцепенение. Кто это? Что это значит?       И в этот миг — в этот роковой, ничтожный миг, пока мой мозг пытался перезагрузиться, переходя с языка угроз на этот абсурдный сленг, — она двинулась. Не побежала. Сорвалась с места, как тень. Молниеносно, бесшумно, превратив мою долю секунды замешательства в отчаянное осознание. Я отвлеклась. Эла — Чёрт! — хрип вырвался сам, взрывая ледяной блок в груди.       Не крик ярости, а крик промаха. Я ринулась в погоню, и гравий взвыл под нашими подошвами. Всё остальное — жара, смрад помещения, тело Оксаны — отсеклось. Осталась только она. Девчонка с глазами цвета яда и кейсом, который теперь был не просто целью. Теперь он был личным интересом. И в голове, яростно и чётко, пронеслось осознание: Старею. Отвлекаюсь. Какого хрена?       Погоня по Сук Семмарин — это не преследование. Это издевательство над всеми законами физики и здравого смысла. Вдова ныряла под низко висящие ковры, сшибала горшки, лавировала между тележками, и каждый её манёвр был не просто быстрым — он был изобретательно-нахальным. В центре моего поля зрения была только она. Её спина, мелькающая между развевающихся тканей, отточенный ритм шагов, который был не бегством, а танцем. Как будто весь этот хаос был её родной стихией. Я, привыкшая к тишине щёлкающих затворов и чистым линиям прицела, чувствовала себя слоном в посудной лавке.       И всё же я держалась. Вековые инстинкты, мускульная память тысяч погонь выжимали из моего тела максимум. Я видела, как работает её тело: не просто машинальная отточенность Вдовы, а какая-то животная, рациональная эффективность. Ни одного лишнего движения. Только необходимое усилие. Это было красиво. Чертовски красиво и бесило до дрожи.       Я выстрелила, почти не целясь — предупреждение, попытка отсечь путь. Пуля вонзилась в камень там, где полсекунды назад мелькнула её коса. Она даже не вздрогнула. А я слышала только рёв крови в ушах и ровную пульсацию собственного дыхания. Но сквозь этот шум пробивалось другое. Навязчивое, неотвязное. Не её скорость. Её глаза в тот миг перед побегом. Этот зеленоглазый оскал, полный не боли, а чего-то безумного, живого. Как будто вся эта погоня, вся эта смерть — всего лишь чертовски увлекательная игра.       Почему это меня зацепило? Зачем я это запомнила? Сосредоточься на кейсе. На цели. Она препятствие. Устрани её. Эла — Стой, мать твою!       Я крикнула это, перепрыгивая через лоток с пряностями, и облако куркумы и карри ударило в нос. А она не оглянулась. Но я увидела — мельком, в щели между развевающимися тканями — как её плечи напряглись от звука моего голоса. Не от страха. От азарта? От… удовольствия?       Мы вынеслись на пустынную улочку, где асфальт сдался под натиском песка. И здесь, наконец, пространство стало проще. Я видела её спину, размашистый бег. Видела, как её силуэт растворился во мраке тёмного проулка. И в груди похолодело. Не от предчувствия провала. От знания. Я знала этот район. Это был тупик. Ловушка.        Я замедлила шаг, подходя к повороту. Дыхание было ровным, руки не дрожали. Я вошла в проулок не спеша, как хозяин, возвращающийся в свой дом. Она стояла спиной к глухой стене, зажатая между двумя осыпающимися балками. Грудь вздымалась часто, волосы выбились из идеальной косы и прилипли ко лбу и скулам. На лбу поблескивал пот от погони, но она не выглядела загнанной. Она всё так же выглядела заинтересованной, как актриса, доигрывающая последнюю сцену.       Вдова посмотрела на меня исподлобья. И снова — эти глаза. Я всё никак не могла от них отделаться. Яркие, лишённые всякой намётанной пустоты. Она смотрела на меня не с ненавистью, а с интересом. С тем самым диким, оценивающим блеском в глазах, который в лучах пробивающегося солнца казался почти золотым. В них читалось всё: усталость, адреналин, расчёт. И что-то ещё. Что-то, от чего мой собственный, холодный, карий взгляд не мог оторваться. Это было не отражение. Это был антипод. Её боль не замёрзла — она горела, превращаясь в это странное, колкое электричество.       Я остановилась в трёх метрах от неё, перекрывая выход. Дыхание ровное, пистолет в руке неподвижен. Мой голос, как и всегда, звучал тихо, но твёрже любого камня под ногами. Эла — Дальше некуда. Отдай кейс.       Она облизнула пересохшие губы, и ухмылка снова поползла по её лицу. Широкая, бесстыжая. Вдова — По лицу вижу — ты ожидала паники, — её голос был хриплым от бега, но в нём звенели те же пляшущие ноты. — Разочарована? Эла — Отдай кейс. Последний раз говорю. Вдова — Или что? — она склонила голову, изучая меня. — Убьёшь? Похоже, у тебя, сегодня, не очень получается доводить дела до конца. Медленно соображаешь для агента.       Её слова вонзились, как отравленная игла. Очень точно. Оксана. Она же видела. Видела меня над телом. И сделала свой вывод. Возможно, её глазах я была неудачницей. И это… так было похоже на мою правду, что от этого стало физически тошно. Но гнев, который должен был вспыхнуть, не пришёл. Вместо него пришло что-то острое и холодное. Любопытство. Эла — Ты знаешь, кто я?       Вопрос вылетел сам, помимо воли. Не для угрозы. Для понимания. Кто эта девушка, которая смотрит на меня не как на монстра, а как на противника, которого хочет задеть? Принизить?       Она фыркнула коротко. Вдова — Знаешь, мне обычно всё равно, как зовут людей, которые меня преследуют, — она пожала плечом. — Но раз уж ты настаиваешь… Ты — та, кто стоит между мной и выходом. А я этого очень не люблю.       Её бросок был не началом, а продолжением. Продолжением той самой немой перепалки взглядов. Она не побежала — она взорвалась движением, и пространство между нами исчезло.       Это не был бой. Это был диалог на языке телодвижений. И он был на удивление... красноречив. Я парировала её удар ладонью, ощущая, как ударная волна проходит от костяшек её пальцев до моего плеча. Не грубая сила. Точная кинетика. Она ответила мгновенно — кейс в её руке не был обузой, он был оружием, продолжением её кисти. Он просвистел, целясь мне в висок. Я рванула головой назад, и свинцовый угол пролетел в миллиметрах от кожи. Инерция развернула её, и она, используя этот импульс, нанесла удар ногой. Я успела отскочить, но не полностью — подошва её ботинка скользнула по моему ребру, выбив воздух коротким, резким «уф».       Боль. Острая, унизительная. От неё во рту стало горько. Но вместе с болью пришло и очищение. Весь шум мира, вся грязь Марракеша, вся липкая вина за Оксану — всё это сгорело в горниле чистого, безжалостного сейчас. Остались только мы двое, пыль под ногами и звенящая тишина между ударами.       Мы танцевали. Это был некрасивый, жестокий, лишённый всякой хореографии танец, но в нём была своя, смертельная грация. Её стиль… Он был знаком и чужд одновременно. База — та же, что и у всех Вдов, тот самый удушающе отточенный почерк Красной Комнаты. Но поверх него лежал слой чего-то дикого и импровизационного. Она дралась как уличная бойчиха, научившаяся выживать в самых грязных переделках. Она ломала каноны, вероятно, чтобы выжить, и делала это с пугающей эффективностью.       Внутри меня, под слоями льда и расчёта, тлела искра. Уже не адреналин — он был фоном. Теперь был азарт. Редкий, опьяняющий, запретный азарт охотника, который наконец-то встретил добычу, способную дать настоящий отпор. Я давно не чувствовала ничего подобного.       Она попыталась прижать меня к стене, её пальцы впились в мой пиджак. Я вывернулась, используя её же инерцию, скрутила её руку за спину — классический, безотказный приём. Но она не застыла в ожидании боли. Она обрушилась всем весом вниз, выскользнула из захвата, как угорь, и тут же врезалась локтем мне под диафрагму. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Эла — Неплохо, — выдохнула я хрипло, больше себе, чем ей. — Для куклы.       Её глаза, на долю секунды, встретившиеся с моими, вспыхнули вызовом. «Кукла? Сейчас посмотрим».       Мы заново сцепились в ближней, грязной схватке. Пыль забивалась в рот и нос. Она пыталась достать нож, спрятанный где-то в складках костюма, но я успела перехватить её запястье. Мы покатились по земле, вырывая друг у друга преимущество, пока мой вес и опыт не взяли верх. Я оказалась сверху, придавив её коленями к земле, обезвреживая её руки своим весом, прижимая «Глок» к её лбу. Металл упёрся в потную кожу прямо над её дикими, бешено горящими глазами.       Тишина. Тяжёлая, густая, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием. Я смотрела вниз, а она смотрела вверх. Дуло пистолета было абсолютной, неоспоримой точкой в нашем споре. Эла — Ты работаешь на Дрейкова, — процедила я сквозь стиснутые зубы. — Я не отдам ему антидот. Я знаю, что он с вами сделал. С тобой, с Оксаной, с Романофф.       Я говорила это не для того, чтобы её убедить. Я констатировала. Для себя. Чтобы закрепить её в привычной категории: угроза, инструмент врага, препятствие.       Она не зажмурилась. Не попыталась вырваться. Она просто лежала, чувствуя холод стали на коже, и её зрачки сузились, прицелившись в мои. Потом её губы — потрескавшиеся, в пыли — дрогнули. Уже не в улыбку. В нечто среднее между гримасой боли и усмешкой. Вдова — Если собираешься читать лекцию о морали, красотка… Может, для начала ствол уберёшь? Мешает восприятию. — её голос тихий, хриплый, но на удивление спокойный. В нём не было страха. Только усталое раздражение.       Я не шевельнулась. Её слова были очередным выпадом, ещё одной попыткой сбить меня с толку своей абсурдной дерзостью. Эла — Это не лекция. Это приговор.       Она закатила глаза. По-настоящему, с полным, почти подростковым недоумением. Вдова — Боже. Да ты просто одна из тех. С «миссией». — она сделала паузу, будто собираясь с мыслями. Потом её взгляд стал отстранённым, почти что виноватым. —       Слушай, я уже натворила дел. Думаю, квота по предательствам на сегодня закрыта.       Мой палец на спусковом крючке непроизвольно дрогнул. О чём она? Её лицо так близко. Я видела каждую ресницу, пылинку на скуле, тонкий шрам в углу рта. Видела, как дрожит её горло, когда она сглатывает. Эла — Что? — резко выдохнула.       Она не ответила. Молчала, глядя куда-то поверх моего плеча, в марокканское небо. Её дыхание выровнялось. В этой тишине, под дулом пистолета, было что-то невыносимо интимное. Вдова — Оксана. — тихо, без интонации. — Я её убила.       Три слова. Они повисли в воздухе, и мир вокруг искривился. Почему-то я не сразу поняла, что она сделала. Осознание прошибло спустя секунду. Ожидаемо. И от этого понимания внутри всё обрушилось. Эла — Значит, это ты…   Вдова — Она… что-то сделала. Перед тем как… Какая-то красная пыль. Я вдохнула. И всё… щёлкнуло. — она медленно перевела на меня взгляд. В её глазах не было ни злости, ни оправданий. Только усталая, сияющая пустота дна, до которого она уже дошла. — Он теперь хочет меня мёртвой чуть больше, чем тебя. А это, знаешь ли, показатель.       Она снова попыталась ухмыльнуться. Но теперь получилось жалко. Криво. Она была иной. Треснувшей до самого дна, смирённой обстоятельствами, но в самой её кривизне плескалась какая-то отчаянная гордость. Это была маска мужества, натянутая на абсолютное, детское отчаяние. И в этом была её дикая, неприкрытая правда.       Я всё ещё сидела на ней. Её запястья были зажаты под моими коленями. Её лицо было так близко, что я видела, как дрожат ресницы от напряжения, как пульсирует жилка на шее. Запах её кожи — пот, пыль, дешёвое мыло и что-то острое, кровь.       Всё ещё держала пистолет. Но что-то сдвинулось. Ось вращения. Она была не оружием Дрейкова. Она была дезертиром. Совершила самое страшное, что можно совершить в нашем мире — предала своего создателя и обрекла себя на вечную погоню. Как и я когда-то. И теперь она лежала подо мной, готовая к смерти, но всё ещё язвящая. Гордая.       Враг. Логика кричала это. Союзник? Слишком нелепо. Незнакомка. Да. Но незнакомка, чьи зелёные глаза прожигали дыру в моём привычном мире.       Медленно, давая себе время понять, что делать дальше, я отвела дуло. Не убрала. Отодвинула на двадцать сантиметров. Теперь оно было направлено не в лоб, а в пустое пространство рядом с её головой. Жест недоверия и… возможности. Эла — Имя. Настоящее имя. — голос всё такой же ровный, но в нём появилась новая, осторожная нота.       Она замолчала. Смотрела мне в лицо. Дыхание дрогнуло. Взгляд скользил по моим чертам, как будто ища там ответа на какой-то свой вопрос. Потом её губы, побледневшие и потрескавшиеся, разомкнулись. Елена — Елена. Белова. — пауза. — Твоё?  Эла — Элария Клайн.   Елена — Офигеть, — выдохнула она с кривой усмешкой, будто сама себе подлила масла в огонь. — За что мама с тобой так?   Эла — За то, что я выжила, — произнесла я спокойно, сдерживая в голосе металл. — А остальные, кто пытался шутить, не дожили, чтобы спросить.         Её ответ, эта дерзость, брошенная из положения полного поражения, взвинтила что-то во мне. Не злость. Что-то острее. Вызов, от которого у меня нервно дёрнулась бровь. Непроизвольно. Я не контролировала эту мышцу. Она среагировала сама, будто её кольнуло током. Внутри что-то ёкнуло — раздражение, смешанное с чем-то ещё. Чем-то, что на миг потянулось к этой дерзости. И мои губы, вслед за бровью, — сами, помимо моего ведома — дрогнули. Едва уловимое, подобие улыбки. Но оно не было как обычно, острым лезвием. Больше ухмылка, чем улыбка. Больше уязвимая, чем вооруженная. Неожиданная реакция на её игру.       Тишина натянулась, как струна перед обрывом. Это дрожание в уголках моих губ было предательским. И она это видела. Чёрт. Я продолжала неотступно следить за её взглядом. В этом зелёном хаосе было отражение. Искажённое, обожжённое, но отражение. Того, кто тоже сбежал. Того, кого тоже преследует прошлое. Того, кто тоже не знает, как жить с тем, что внутри. Эла — Так что, Белова, — я чуть наклонилась ближе, понизив голос, — лучше выбирай, хочешь ты продолжить быть смешной или живой.         Елена хмыкнула, чуть повернув голову вбок, будто сдаваясь — но слишком демонстративно, чтобы это не было похоже на правду.  Елена — Ладно, — протянула она. — Не будем делать вид, что у нас тут война до последнего патрона. Я всё же предпочитаю мир… хотя бы временный.       Я откинулась чуть назад, изучая её. Мир. Слово, которое в моей вселенной всегда пахло ложью или слабостью. Эла — Мир... — произношу слово медленно, растягивая, как кислую конфету — Ты уверена, что знаешь, с кем его заключаешь? Елена — Для начала неплохо бы понять, на кого ты работаешь. Если тоже не на Дрейкова.       Она смотрела прямо в меня. Её глаза не умоляли, не угрожали. Они выспрашивали, выбивали информацию, используя свою собственную уязвимость как приманку. Это был гениальный ход, и я это видела. И от этого мой собственный ответ вырвался резче, чем я планировала. Эла — На себя, — чётко, отрезая.       Тишина. В её взгляде что-то шевельнулось. Не страх. Интерес. Глубокий, жадный. Елена — Хм, — пробормотала она, и её губы снова искривила эта чёртова, живая усмешка. — Значит, у тебя эго размером с целую организацию. Впечатляет.       Я прищурилась, чувствуя, как где-то глубоко внутри закипает знакомая, холодная ярость. Не на неё. На то, как легко она раскачивает моё равновесие. Эла — Зато, в отличие от организации, моё эго меня ещё ни разу не предавало.       Она засмеялась. Коротко, хрипло. И в этом смехе, в блеске её глаз было столько неукрощённой жизни, столько дерзкой, растраченной впустую энергии, что это ударило по мне, как физическая пощёчина. Белова дышала. Чувствовала. Жила с какой-то отчаянной, расточительной интенсивностью. А я… я десятилетиями существовала, как хорошо отлаженный механизм. И этот контраст был невыносим. Он злил. Он притягивал. Он пугал. И вдруг я осознала, что смотрю на неё. Не как на угрозу. Не как на цель. Я вглядывалась: в её скулы, в форму её бровей, в тень усталости под глазами. Я задержала взгляд слишком на долго. И она это заметила. Её глаза сузились, в них промелькнул быстрый, как вспышка, вопрос.       Что она видит? Почему смотрит так? И этот немой вопрос её глаз эхом отдался во мне паникой. Я отвлеклась. Снова. Эла — Ну что ж… Кажется, у нас и правда есть о чём поговорить, Елена Белова, — слова лились сами собой, быстро, чуть резче, чем нужно, пытаясь вернуть контроль над ситуацией и над собой.       В ответ её лицо внезапно приняло преувеличенно-невинное выражение. Она приподняла брови, и только губы всё так же расплывались в ухмылке, так контрастирующей с невинными глазами. Елена — Только если ты перестанешь так драматично сидеть на мне, Элария Клайн. Иначе… разговор будет странным.       Улыбка Елены застыла на её лице — не наигранная теперь, а какая-то внутренне-лукавая. Она чуть приподняла бровь, и в этом жесте была не только насмешка, но и вызов на ристалище, на котором вместо мечей — слова, а вместо доспехов — нервы. Губы её дрогнули, будто удерживая смех, а в глазах, этих ядовито-зелёных омутах, заплясали чертята озорства. Она играла. Со мной. Со смертью. С самой ситуацией, которая для любого нормального человека была бы чистым адом. И эта лёгкость, это кощунственное веселье на краю пропасти… Оно не просто раздражало. Оно гипнотизировало. Как пламя костра, к которому тянешь руку, зная, что обожжёшься.       И я ответила ей улыбкой. Уже не той улыбкой, что предала меня несколько мгновений назад. Мои губы растянулись напряжённо, почти судорожно, обнажив сжатые зубы. Это было не выражение радости. Это был оскал. Ответный вызов. «Ты думаешь, ты можешь меня вывести? Попробуй. Я покажу тебе, что такое настоящий контроль».       Молча, без единого лишнего движения, я поднялась с неё. Каждое действие было медленным, осознанным, демонстративно неторопливым. Я отряхнула колени, хотя пыль была лишь мелкой деталью в картине всеобщего хаоса. Этот жест был ритуалом. Возвращением к моему порядку.        Когда я выпрямилась, она уже стояла напротив. Нас вновь разделяло три метра воздуха, насыщенного напряжением, пылью и запахом нашего пота и крови. Мы стояли, как два кинжала, воткнутых в землю рукоятями вверх, — равные, острые, смертельно опасные.       Внутренний двор замер, будто и сам испугался той тишины, что воцарилась после нашей схватки. Только песок скрипел под нашими ботинками. Пахло чистым бельём с чьей-то верёвки, ржавым железом водосточной трубы и чем-то ещё — электрическим, тревожным, как запах перед грозой.       Я стояла и смотрела на неё. Внутри меня бушевала тихая, холодная буря. Я не знала, с кем имею дело. Этот факт, этот простой, неприкрытый пробел в моей оценке ситуации, был недопустим. Но ещё более недопустимым было то трепетное, щемящее чувство, которое поднималось из глубин, куда я давно уже не смотрела. Оно шептало: «Доверься. Она такая же, как ты.». А мой разум, вышколенный десятилетиями предательств, орал в ответ: «НЕТ!» Я не доверяла даже себе в моменты слабости, что уж говорить о незнакомке с безумными глазами и кейсом, за который недавно убили человека.       Елена всё так же держала кейс, но теперь не за спиной, а в одной руке, опущенной вдоль тела. Держала небрежно, пальцы обхватывали ручку без напряжения. Она либо была готова схватить его крепче и бежать, либо… играть дальше. И этот страх — страх, что всё это лишь сложная, изощрённая игра Дрейкова — сковывал мне горло холодным обручем. Эла — Ну что ж… Ты определённо не похожа на моих бывших врагов. — голос прозвучал тише, чем я планировала. Почти естественный, лишённый привычной стальной обточки.       Я сказала это, наблюдая, как косые лучи заката били ей в лицо. Она щурилась, но её взгляд не отрывался от меня. В этих зелёных глазах не было слепящего солнца, только пристальное, оценивающее внимание. Елена — Спасибо. Я… старалась. — фыркнула блондинка, от чего уголок её рта дёрнулся. — Хотя… — она сделала театральную паузу, её взгляд скользнул по моей фигуре, будто взвешивая. — Может, ты просто плохо помнишь.       Она снова хмыкнула. Этот звук, эта уверенная дерзость будто проверяли на прочность не только моё терпение, но и саму ткань реальности. Как можно быть настолько неуязвимо-живой после всего? Елена — Ты упомянула фамилию. Романофф. — она неожиданно выпрямилась, а её взгляд стал острее, игривость слетела, как маска.       Это не был вопрос, это была констатация, высказанная с внезапной, почти болезненной резкостью. Эла — И что? — мой голос вернул себе лёгкую стальную ноту. Елена — Ты знаешь Наташу?       Она произнесла её имя не как кодовое обозначение, не как «Чёрную Вдову». Она назвала чёткое имя: Наташа. И в этом одном слове, в ломком звуке «ш», слышалось что-то такое, что заставило меня внутренне замереть. Я внимательно вгляделась в её лицо. Не зря. Я точно видела, как что-то дрогнуло глубоко внутри, под маской сарказма. Не страх. Не подозрение. Что-то куда более сложное и хрупкое: боль, пустота, ностальгия? Эла — Я знала её. Мы… работали вместе. Сражались плечом к плечу. — ответила я медленно, нехотя, выверяя каждое слово, как шаг по минному полю.       Сделав микроскопическую паузу, следующую фразу я вытолкнула из себя уже с усилием, потому что она была чистой правдой, а правда всегда была моей ахиллесовой пятой. Эла — Она была моей подругой.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неловкие. Подруга. Какое дурацкое, человечное слово. Я была уверена, что Елена рассмеётся мне в лицо от услышанного. Но ни один мускул на её лице даже не дрогнул. Она замерла. Её взгляд, до этого скользящий и оценивающий, теперь впивался в меня, искал, сканировал. Не внешность — то, что за ней. Елена — Почему я должна тебе верить? — её голос был резким, как щелчок затвора, но глаза… глаза стали другими. В них не было присущей насмешки. Только голый, незащищённый вопрос.       Она спрашивала не как профессионал, оценивающий информацию. Она спрашивала как человек, которому слишком часто лгали. Её взгляд неизменно блуждал по моим чертам, по линии губ, по морщинкам у глаз, будто пытаясь прочесть там историю, которую я не озвучиваю. Она искала не доказательства. Она искала искру подлинности. Трещину в моей броне, через которую могло бы просочиться что-то настоящее.       И в этот момент, глядя в её ищущие, уязвимые, всё ещё безумно-живые глаза, я поймала себя на мысли, которая пронеслась как ослепляющая вспышка: я хочу, чтобы она поверила...       Мысль настолько чуждая, настолько неоправданная, что я мгновенно захлопнула её в глубине сознания, чувствуя, как по спине пробежал холодок тревоги. Это слабость. Это ловушка. Это именно то, чего я не должна допустить. Но щемящее чувство в груди не глушилось. Оно уже было. И оно смотрело на меня её зелёными глазами.       Воздух между нами ощущался густым от невысказанных слов, от того вопроса, что висел на её губах и в её глазах. Я собиралась ответить — не знала ещё чем, может, новой колкостью, может, холодной констатацией факта — но тело уже готовилось к действию раньше разума. Потому что разум в тот миг отключило оно. Мерзкое, высокочастотное жужжание, врезавшееся в тишину, как сверло в кость.       Мой взгляд инстинктивно рванулся вверх, к разрыву между крышами, где уже висел маленький, чёрный, безликий улей смерти. Логика сработала за миллисекунды: разведдрон, вооружённый, с тепловизором. Дрейков. Он знает, что она здесь. Эла — Дрон, — выдохнула я. Слово вырвалось как выстрел, плоское и безэмоциональное, но тело уже двигалось. Не к укрытию. К ней.       Она только начала поворачивать голову, её глаза ещё были полны того немого вопроса, когда я уже преодолела разделявшие нас три метра. В её взгляде мелькнуло осознание, а за ним — чистейший инстинкт, тот самый, что заставляет зверя замереть перед прыжком. Но для прыжка уже не было времени.       Я не думала. Мысли были роскошью, которую я не могла себе позволить. Действие было единственной валютой. Я врезалась в неё, моя рука впилась в воротник её куртки у груди, не для нежности — для контроля, для рывка. И в тот же миг я развернулась, подставив спину тому месту, где секунду назад была она.       Ряд выстрелов. Не громких, не героических, сухих, быстрых, как назойливое насекомое. Воздух над моим плечом взрезало чем-то горячим и свистящим. Потом — удар, тупой и жгучий, в верхнюю часть спины, чуть левее правой лопатки. Не пробило. Бронепластина под пиджаком приняла удар, но кинетическая энергия вдавила её в тело, выбив воздух из лёгких коротким, резким «нгх».       Мир сплющился до тактильных ощущений: запах её волос; звук её прерывистого дыхания у меня под ухом; жгучая полоса боли на коже, где пуля прошла в миллиметрах, оставив ровный, неглубокий порез, будто от удара раскалённой рапирой. Я прижимала её к себе так сильно, что чувствовала рёбра под своей рукой, слышала, как стучит её сердце — не чаще моего, но глубже, отчаяннее.       Господи, да что я делаю? Я закрываю собой Чёрную Вдову. Я, Элария Клайн, ставлю свою вечную, проклятую жизнь под пули ради девчонки, которую вижу первый раз в жизни! Это нелогично. Это безумие! Это… Елена — Бежим! — её голос, приглушённый тканью моего пиджака, прозвучал резко, как приказ.       Она не замерла в благодарном ступоре. Она среагировала. Её пальцы впились в моё запястье — не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы вести, координировать. Она рванула вперёд, а я, всё ещё на полшага позади, продолжала прикрывать её спину своим телом, своим взглядом, сканирующим небо. Мы были не спасатель и жертва. Мы были двумя шестерёнками одного механизма, внезапно вставшими на свои места. Эла — Справа! — я крикнула, одновременно толкая её плечом влево, в узкую щель между глинобитными стенами.       Она рванула, доверяя моему импульсу, но дрон, зависший выше, вычислил манёвр. Очередь чиркнула по камню у наших ног, и одна пуля, отрикошетив, пробила её правое плечо. Она не закричала. С её губ сорвался лишь короткий, сдавленный стон — не боли, а ярости на собственную уязвимость. Я увидела, как её рука дёрнулась, как пальцы на мгновение разжались. Кейс едва не выпал. Эла — Елена! — её имя сорвалось с губ само, звучно и чётко, перекрывая гул дрона. Елена — Я в порядке! — сквозь стиснутые зубы. — Типа… пока не отвалилась, будем считать, что работает!       В её тоне снова звучала эта чёртова, жгучая ирония, даже сейчас. Даже когда по рукаву её тактической куртки уже расползалось тёмное, маслянистое пятно. Это была не бравада. Это была защитная реакция, такая же, как моё холодное спокойствие. Такие разные, но такие одинаковые. Моя — ледяная стена. И её — горячая лава.       Мы ворвались под низкую каменную арку, за ней — наверх по полуразрушенной лестнице. Я всё ещё шла сзади, спиной к возможной угрозе, хотя дрон, казалось, потерял нас в лабиринте стен. Моё плечо горело. Её кровь капала на ступени, оставляя прерывистый тёмный след. И пока мы бежали, в голове, поверх тактического анализа, гудел один навязчивый вопрос: «Почему? Почему я рискнула?» Я могла отпрыгнуть в сторону. Использовать её как прикрытие. Это было бы логично. Рационально. По-моему. Но я этого не сделала. Моё тело приняло решение за меня. Оно бросилось между пулей и её телом.       И теперь, чувствуя жгучую полосу на руке и видя, как она сживает рану, я понимала: этот поступок создал между нами новую, невидимую связь. Долг. Но не тот, что перед миссией или принципами. Что-то более примитивное. Инстинкт стаи. И это было страшнее любого ранения. Потому что инстинкты нельзя контролировать разумом. А всё, что нельзя контролировать, — смертельно опасно.       Особенно для такой, как я.       Стена, прохладная и шершавая, была единственной точкой опоры в мире, что всё ещё плыл перед глазами от адреналина. Я прислонилась к ней, позволив каменной кладке принять часть веса и напряжения. Рядом, в полуметре, прислонилась Елена. Звук её дыхания — прерывистый, чуть хриплый — был громче, чем стук моего сердца, который я насильно успокаивала, загоняя в привычный, глухой ритм. Тук. Тук. Тук. Как метроном. Контроль. Эла — Дай посмотреть рану, — сказала я ровным голосом, не глядя на неё, в последний раз осматривая проулок на наличие угрозы. Елена — Я бы и сама справилась. Ты мне не нянька, — привычная колючая независимость Елены, но под ней слышалось напряжение от боли, которую она пыталась подавить. Не вышло. От тщетности попыток она откинула голову к стене и закрыла глаза. Её пухлые губы превратились в тонкую линию, когда я коснулась её плеча, от чего мне пришлось отстраниться. Эла — Не сомневаюсь. Но не будь меня рядом, эта пуля вошла бы тебе в шею, а не в плечо. Мёртвые обычно плохо справляются с медициной, — парировала.       Не выдержав моих нравоучений, блондинка приоткрыла один глаз, чтобы снова одарить меня своим недовольным взглядом. В уголке её рта дрожало подобие ухмылки. Елена — О, значит, ты у нас ангел-хранитель в образе циничной брюнетки? Как трогательно. Эла — Нет, — отрезала я. — Просто не хочу тащить твоё бессознательное тело на себе. Ты тяжёлая. Елена — Спасибо, очень мило, — недовольно фыркнула Елена.       Мои пальцы вновь попытались отодвинуть край её куртки. Движение резкое, профессиональное, но, когда я коснулась ткани вокруг раны, я сознательно замедлила давление. Стараясь быть... аккуратной. Это странное, неуместное чувство — как будто я обращалась с хрупким, опасным артефактом, а не с человеком.       Елена зашипела, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Её тело на мгновение напряглось, но она больше не отстранилась. Её глаза, полные боли, впились в меня. Не со злостью. С тем же самым вызовом. Елена — Ты правда знаешь Наташу? — вопрос вылетел неожиданно, но тише, без прежней иронии.       Я не сразу ответила. Закончив осмотр, сделала вывод: рана рваная, неглубокая, входное отверстие. Пуля засела где-то в мышце. Хреново. Доставать придётся. Наконец посмотрела на неё в ответ: прямо, неотрывно. Эла — Знала. — решила применить прошедшее время. Оно было точнее. Безопаснее. «Знаю» — это связь. «Знала» — это факт из досье. Елена — И всё ещё помогаешь её людям? Эла — Нет. Я помогаю своим людям. Елена — Ты считаешь меня своей? — воздух между нами загустел. Даже вездесущая марокканская жара словно замерла, прислушиваясь. Это не был вопрос. Это проверка на прочность. И грани. И.… чего-то ещё.       Я смотрела в её бледное, вспотевшее лицо, на упрямо сжатые губы, на кровь, медленно проступающую сквозь тёмную ткань. Я думаю о том, что секунду назад прикрыла её собой. Не думая. Инстинктивно. Эла — Пока — нет. Но я тебя прикрыла, не так ли? — вопрос риторический. Факт. Но в нём — щель. Признание в действии, если не в словах. Я даже Романофф никогда не прикрывала. И это осознание звучало чужим эхом в черепной коробке.       Елена долго испытывала меня. Её взгляд — сложная мозаика: боль, усталость, расчёт, и под всем этим — слабый, едва мерцающий огонёк чего-то, что может быть... доверием? Или это просто истощение, играющее со мной злую шутку? Елена — Окей... — сказала и отвела взгляд, покосившись на кейс, который верно ждал у её ног. Эла — Что «окей»? — мои брови еле заметно сдвинулись от непонимания. Елена — Окей, будешь нести кейс. Я пока... не в идеальной форме.       Она устало вздохнула, и в этом вздохе слышалась капитуляция перед реальностью, но без потери достоинства. Это не позволило мне сдержать короткую, сухую усмешку — своего рода профессиональное признания её вынужденной капитуляции. Эла — Не доверяешь мне, но отдаёшь главный приз? Елена — Ну, ты и так влезла в мою жизнь без приглашения. — блондинка случайно пожала раненым плечом, и гримаса боли не заставила себя ждать. — Считай, уже пользуешься акционным предложением по доверию. — она выдержала паузу, чтобы выровнять дыхание, и её взгляд снова стал острым, предупреждающим. — Но шаг в сторону — и я за себя не отвечаю.       Угроза прозвучала сдавленно, но с присущей ей дерзкой уверенностью. Убедительно. Даже несмотря на то, что она ранена. Уязвима. Она продолжала оставаться непробиваемым солдатом. Эла — Расслабься. — вырвалось автоматически, когда я наклонялась, чтобы поднять кейс.       Смешно. Я и сама не помню, когда в последний раз расслаблялась и было ли такое вообще. Кейс успокоил от этой неловкой мысли. Его металлический корпус тёплый от солнца, на рукоятке — липкий след, то ли от её пота, то ли от крови. Чужой крови. Крови Оксаны. Вес в моей руке казался непропорционально огромным для своего размера. Елена — Я не умею. — голос доносится сзади, тихий, но отчётливый. Эла — Научишься. Идём. — выпрямившись, я обернулась на неё, посмотрела прямо в уставшие, но всё ещё не сломленные зелёные глаза.       И в момент, когда она, кряхтя, оттолкнулась от стены, чтобы последовать за мной, осознание в очередной раз, за сегодня, ударило меня с неожиданной силой. Мы больше не просто незнакомки, столкнувшиеся в переулке. Мы сообщники по несчастью. Нас связала пуля, общая цель в виде этого кейса и взаимно спасённые жизни. Теперь нам придётся терпеть присутствие друг друга? Координировать действия? Доверять на уровне инстинктов выживания? Или было бы лучше разойтись по своим путям, не пересекаясь больше?       Но самым ужасным, самым невыносимым было то, что где-то в глубине, под пластами льда и цинизма, это новое положение дел... волновало. Оно будило во мне что-то неизведанное, стёртое, как старая фреска. Ощущение связи. Опасной, хрупкой, абсолютно иррациональной.       «Чёрт возьми, — пронеслась мысль, острая и ясная. — Эта идея... она одновременно пугает и манит».       С одной стороны, её присутствие, её дерзость, её неукротимая жизненность — это вызов всему моему существованию. Она как кислотный раствор, разъедающий мои защитные слои. Подпустить её близко — значит рискнуть всем. Доверять шпионке, даже бывшей, — профессиональное самоубийство.       Но с другой... этот риск, эта щемящая тревога в груди, это странное, трепетное ожидание — оно казалось живым. Настоящим. Первым по-настоящему живым ощущением за долгие, долгие годы. И что, если этот риск — не путь к провалу, а... ключ? К чему?       Я не знала. Знала только, что теперь я несла не просто кейс. Я несла ответственность. За неё. За эту дерзкую, раненую, невероятно живую девчонку, чьи глаза дурманили мой разум. Этот груз был для меня тяжелее любой миссии, которую я когда-либо выполняла. Потому что в нём не было чёткого задания. В нём была только зыбкая, опасная, необъяснимая возможность. Но чего? Глок — австрийский полуавтоматический пистолет. Ристалище — это поле для рыцарских турниров, площадка для поединков (от старофранцузского riche и немецкого Ritte — связанных с конным состязанием). Принцип работы того самого телефона в том, что он не подключен к сетям, не отправляет цифровые данные, не оставляет следов у операторов, не передаёт GPS и не излучает постоянный сигнал.