Под покровом Гекаты

«Ночной Феникс» был полон жизни, слишком яркой и громкой для того напряжения, что сжимало его изнутри. Драко стоял у стены, медленно потягивая виски, его взгляд, отточенный годами светских раутов и деловых переговоров, скользил по толпе. Он анализировал лица, позы, смех. Ничего. Ни одной знакомой искры, ни одного намека на ту ярость и страсть, что он оставил вчера в магической тьме. «Она не пришла.» Мысль была горькой, как осадок на дне бокала. Он почувствовал странное, щемящее разочарование. Глупость. Что он вообще ожидал? Но потом он вспомнил ее дерзость. Ее вызов. «Заткнись и делай уже что-нибудь». Нет, такая не сбежит. Она пришла бы. Хотя бы из любопытства. Из того же самого голода, что грыз и его. И тогда его взгляд зацепился за спину. Неподалеку, у бара. Тонкая фигура в облегающем черном, идеально прямая спина, каскад каштановых кудрей. Что-то дрогнуло в нем на уровне инстинкта. Напряженность в ее плечах, собранность — она выделялась на фоне расслабленной толпы. Он не видел ее лица, но почувствовал легкий, едва уловимый укол узнавания. Сомнение. Он сделал шаг ближе, все еще не веря. И тут к ней подошел какой-то идиот. Драко видел, как она отстраняется, слышал резкие, отрывистые фразы. Идиот не отставал. Что-то внутри Драко закипело — примитивная, собственническая ярость. Это была его территория. Его вызов. Его строптивица. Он подошел, и слова, холодные и отточенные, вырвались сами собой: «Дама сказала «нет»...» Идиот сбежал. И время остановилось. Она медленно повернулась. И он увидел ее лицо. Не смутные очертания в полумраке, а четкие, знакомые до боли черты. Большие карие глаза, широко раскрытые от шока. Прямой нос. Губы, подернутые яркой, вызывающей помадой. Губы, которые он кусал вчера. Гермиона Грейнджер. Его разум, обычно быстрый и острый, на мгновение отключился. В голове воцарилась белая, оглушительная тишина. Все, что он мог сделать, — это выдохнуть ее имя, как последний якорь в реальность. «Грейнджер». Он видел, как в ее глазах мелькают те же самые кадры, что проносились у него в голове. Их тела. Его руки на ее коже. Ее стоны. И на смену шоку пришел чистый, животный страх. Страх человека, пойманного с поличным. Она резко вскочила, оттолкнула стул и, не говоря ни слова, бросилась к выходу, расталкивая толпу. Драко замер на секунду, все еще обрабатывая информацию. Грейнджер. Это была Грейнджер. Потом инстинкт взял верх. Он ринулся за ней. На улице ночной воздух ударил в лицо. Он увидел ее, уже достающую палочку, чтобы аппарировать, и настиг ее, его рука схватила ее за запястье прежде, чем она успела произнести заклинание. — Стой! Она застыла, ее рука напряглась под его хваткой. Она дышала часто и прерывисто, как загнанный зверь. И он все понял. Заместитель министра. Бывший враг. Ее репутация, ее карьера — все это было теперь в его руках. Запоздалый, острый триумф смешался с уколом чего-то похожего на совесть и с полным, абсолютным неверием. Гермиона Грейнджер. Та самая, что была национальным образцом морали. Она оказалась той, кто воплотил все его самые потаенные, порочные фантазии. — Ты не должна меня бояться, — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем он планировал. Страх в ее глазах погас, сменившись знакомой, обжигающей яростью. Она вырвала руку. — Кто сказал, что я тебя боюсь? Ее палочка направилась ему в грудь. И несмотря на всю абсурдность ситуации, он почувствовал резкий, неприличный толчок возбуждения. Так вот как она выглядит, когда злится. Такой он и запомнил ее. Он сделал шаг вперед и перехватил ее руку, сжимающую палочку. Твердо, но без жестокости. — Хочешь использовать Обливиэйт? — прошептал он, наклоняясь к ее уху. — Стереть себя из памяти? Ты и вправду очень, очень плохая девочка, Грейнджер. Он почувствовал, как она дрогнула. От гнева? От его слов? От воспоминаний, которые они вызвали? Ее вторая рука взметнулась, чтобы дать ему пощечину. Он поймал ее в воздухе, сжав теперь уже оба ее запястья в своих руках. — Второй раз этот фокус у тебя не пройдет, — сказал он, и на его губах появилась усмешка. Он видел, как в ее глазах мелькает понимание. Она вспомнила. Третий курс. Пощечина, которая стала легендой. И тогда он рассмеялся. Коротко, беззвучно, больше от абсурда всего происходящего, чем от веселья. — Знаешь, — он наклонился еще ближе, его губы почти касались ее уха, — я иногда думал, что, возможно, именно после того случая у меня появилась такая… слабость к строптивым сучкам. Она попыталась вырваться, ее глаза метали молнии. — Убирайся к черту, Малфой. — Ты уже хотела сбежать от меня. Помнится, получилось не очень. — Он улыбнулся, имея в виду «Хронос». Они стояли, тяжело дыша, их лица были в сантиметрах друг от друга, их руки сцепились в немой борьбе. Прохожие обходили их стороной. — Давай не будем делать шоу у входа в клуб, — наконец, сказал он, его голос снова стал деловым и собранным. — Я могу нас аппарировать туда, где мы не будем создавать компрометирующих возможностей для чужих ушей и глаз. Она смерила его яростным, оценивающим взглядом. Он видел, как в ее уме взвешиваются все «за» и «против». Бежать? Но он уже знал. Согласиться? Но это Драко Малфой. Она резко кивнула, один раз. — Хорошо. Но попробуешь какую-нибудь хрень и я тебя кастрирую. Его усмешка стала шире. Её решительность и угрозы оказывали на него совсем не то влияние, на которое были рассчитаны. — Не сомневаюсь.