Пережившие бурю

Порыв ледяного ветра свистел в пустых проулках деревни, где несколько часов назад началась резня. Небо было низким, серым, тяжелым — будто само давилось дымом, поднявшимся над сожжёнными домами и часовнями. Лорд Томас Уайт сидел в седле на вершине холма, возвышаясь над своей долиной, где теперь бушевал огонь. Он был богатым землевладельцем, человеком влиятельным; его поместье давно считали неприступной твердыней, но этой ночью оно стало центром расправы. Внизу, среди пылающих фахверковых домов, его люди — крестьяне, арендаторы, бывшие батраки — с ликованием разрушали всё, что принадлежало католическим соседям. Удары топоров по дверям звучали глухо, ритмично. Сбитые с ног мужчины извивались на земле, задыхаясь, пока копья протыкали их насквозь. Женщины кричали, прижимая к груди детей, но крики тонули в смехе и гуле толпы; с них срывали плащи, юбки, шерстяные накидки — кто ради наживы, кто ради забавы. Пахло жжёным деревом, мокрой соломой и страхом. Пепел кружил, оседал на тёмной шляпе лорда, на его перчатках; взгляд его оставался спокойным, как будто он наблюдал за обычной работой на полях. Под ногами Уайта снег и грязь смешались в бурый вязкий раствор. Несколько шагов позади стояли его люди — те самые умеренные католики, которых он собрал под своё знамя. Они ворвались в тайную часовню рядом с мельницей и теперь волокли наружу троих монахов-иезуитов. Один был ещё жив, его вели, скрученного, с разбитым лицом. Два других — уже мёртвые, брошенные в канаву. Майор Джордж Бишоп, глава протестантского ополчения, подъехал ближе. Его лицо было иссечено холодом и бессонными ночами. На сапогах — запёкшаяся кровь, на плаще — пятна гари. — Лорд Уайт, — сказал он хрипло, кивнув на поверженных монахов, — странное зрелище. Вы же католик. Такой же, как и они. И всё же ваши люди рвут их на части с большим усердием, чем мои. Уайт медленно повернулся в седле, глядя прямо в глаза майору. Взгляд у него был спокойный, почти ледяной — будто он заранее примирился с тем, что творится внизу. — Нет, майор, — ответил он ровно. — Я не такой, как они. Я верный слуга короны и всегда был им. То, что эти фанатики сделали… — он кивнул в сторону горящей часовни, — это измена. Измена не только королю, но и Англии. Бишоп горько усмехнулся. Смех его был коротким, безрадостным. — Забавно слышать такие слова от паписта, — сказал он. — Впрочем… времена у нас теперь такие, что люди готовы грызть друг друга за право остаться живыми. Или за право остаться нужными. Он бросил взгляд на людей Уайта — тех, кто ещё вчера тайно причащался в подпольных капеллах, а сегодня выбивал двери в домах своих же братьев по вере. — Вы понимаете, лорд, — продолжил Бишоп негромко, — что корона, когда оправится от удара, будет помнить сегодняшние дни? Будет помнить, кто поднимал меч за неё… а кто против? Уайт кивнул. — Именно поэтому я здесь. Корона должна знать, что и среди нас, католиков, есть её верные слуги. Что мы отличаем себя от тех предателей, что разрушили страну. Он говорил почти шёпотом, но каждое слово звучало веско. На мгновение казалось, что даже ветер стих, вслушиваясь. — Если нужно, — добавил Уайт, — я пойду ещё дальше. Пусть Лондон услышит, что не все "паписты" мечтали взорвать короля. Пусть увидят, что мы проливаем кровь тех, кто хотел утопить Англию во мраке. Бишоп смотрел на него долго, тихо. В его глазах читалось понимание — мрачное, тяжёлое. Он отлично видел, что движет Уайтом. Не вера. Не верность. Страх. Надежда выжить. Надежда удержать своё место среди тех, кому вскоре, возможно, придётся править страной. Он понимал: такие, как Уайт, переживут любые бури. Переживут очередного короля, парламент, войны, вероисповедания. Они согнутся, чтобы не сломаться, подстроятся, чтобы выжить. — Такие, как вы, — сказал майор тихо, — пойдут на всё, чтобы выжить, лорд Уайт. Томас не ответил. Внизу крикнули: ещё одну женщину вытащили из подземной католической норы. Она билась, кричала, молила о пощаде. Один из людей Уайта начал разрывать на ней одежду. Уайт лишь одёрнул поводья и посмотрел вдаль, туда, где в тумане едва угадывались другие деревни, другие огни, другие судьбы, которые сейчас сталкивались друг с другом, как раскалённые угли в кузнечном горне. Англия горела. И каждый в этой стране делал свой выбор — не ради веры, а ради того, чтобы пережить утро.