Всё это "наше" не имеет смысла

Все замолчали? Будто бы это – желанная тишина. Ничего больше не осталось: кому-то что-то доказывать. Это было последним испытанием в этой борьбе, будто, прежде всего, нашей общей. Личной. Чего скрывать: давно пора признать, даже если кто-то из нас этого пытается настойчиво не признавать. Может, достаточно? Хватит, в конце концов? Ангелина настойчиво напрягается на этом готзале. Пройти такой путь, чтобы в конце концов признать свою неправоту – ни за что, ни в коем случае. Максим был слишком приземлен тогда, в разгары начинающегося сибирского мороза, чтобы думать как-то иначе, чем он додумал и откровенно, искренне признавал, какой, в общем-то урон могут нанести… те самые, кого когда-то он мог выгородить. Как быстро всё меняется. Прошёл год, но будто бы – гораздо больше. Софиты гаснут быстрее, чем приходится соображать. Остался всего месяц, колдовка ему задолго до пророчила финал, но не могла предположить, как всё, на самом деле, быстро затихнет, замолчит. – Всё, мы справились: каждый по-своему? – наконец, в последние из таких съемок, заключает Максим, скорее риторически, чем снова, уводя куда-то в сторону, обращается к Ангелине. – Невероятно, сколько времени, в общем-то прошло, – не сбавляя оптимистичного настроя после такого крайнего в их адрес, или, всё же, – последнего готзала с судейством, поддерживает этот диалог Изосимова. – А как иначе? – Не отступаешь от своего, по-прежнему, Ангел, – не так конкретно улыбается Левин. Колдовка ни на что больше не обращает внимания. Всё как-то… давно прошло, в конце концов, пора – это признать. – Мне понравилось, как ты проходил это испытание, – вдруг выпалила Ангелина. Почти не досказав это «ты был отчасти прав», очень точен, и «я больше не могу признать того, что я была не права». – Ты же понимаешь, Ангелин, что… Всё это наше – такая ерунда, по сравнению с этой молодой девушкой. Всё это – настолько не имеет смысла. А кто-то, может, даже такой, как я, пытается серьезно чему-то воспрепятствовать: человеческой жизни. Я никогда не признаю, что я не прав также, как и ты… Но здесь я действительно задумался. – Я… Макс, очень рада видеть тебя таким. И не потому, что времени – почти не осталось. То, каким ты был по отношению ко мне и приходишься. Пусть это положительное было на основании чего-то иного, что вообще ни разу не стоило этих наших огромных лет. – Я не изменю себе, не в этот раз. Бросаться словами – это, по большей части, ваше, мужское, но я… Не смогу просить о чём-то большем тебя, чем стоять за нас в финале. Бороться, как ты можешь и даже больше. Несмотря на «нас не связывает вне съемок совершенно ничего». Материального, разговоров на десять, максимум, минут, после этих съемок. – Я помню это, Ангелин. И я тебе очень признателен, чтобы не произошло: раньше, теперь и в будущем. Ничто не может значительно измениться в той глубине, которая когда-то уже была создана. Максим осторожно, но смело притягивает за плечо колдовку к себе, как на прощание, как на окончание этого совместного этапа, пытается слабо обозначить поцелуем в макушку черные искусственные кудри, но выдаёт себя больше, чем надо. Что же это, в самом деле… Соберись! Ты устал, всё нормально, и обязательно будешь в порядке. – Мне жаль, что ты завернула не туда, в конце концов, – всё равно с ненавистным сожалением, выпустив ничем не сопротивлявшуюся колдовку из объятий. – У каждого их нас свой путь, ты лучше меня это знаешь, – больше натянуто, чем искренне (но так всё равно правильно) улыбнулась Ангелина. Ты ведь так за всё это боролась. И на этом – всё? Но никто не спрашивает: за что. Никто не утверждает, что за конкретную победу. Здесь было сделано слишком много, чем кажется на данном этапе. Дальше, быть может, покажется не таким значимым и совершенно иным. Но этот финал – так близок, одновременно так далеко, и ничто по сравнению с тем, что уже, в принципе, было. Какая-то слишком приподнятая атмосфера: затишье, что ли, перед бурей. Максим чуть ли не жмёт руку своей сопернице, будто бы истинно признавая её силу равную. Ангелина пожимает явно ладонь с энтузиазмом и, главное… С тем, что уже пережито и пройдено. Принято, отпущено, и настоящее – самое, что ни есть, осознанное, каким бы оно не было. Всё как-то странно вокруг замолчало и затихло. Видимо, стоит подумать ещё раз о том, что важно и не важно. Что случится в любом случае, а что может неожиданно и вовсе произойти: ничего такого, в общем-то, что и не должно. Но разве кто-то, что-то когда-нибудь решали по этому поводу? Колдовка, не отпуская руку, чуть сильнее, ощутимее сжимает ладонь Максима. Так или иначе, Левин сожалеет, что этот этап совсем скоро подойдёт к концу. На самом деле, ведь он больше, чем признателен. Как и Ангелина, если она, без всего, что застилало ей глаза до, поддержит его в тот самом конце того этапа, в котором они оказались.