Мы разучились дышать

      С тех пор, как холодная глина маски вжалась в кожу его лица, запечатав в себе последние гримасы отчаяния и ярости, в груди Се Ляня возникла странная, леденящая пустота — единственная доступная ему теперь форма свободы. Эта свобода была подобна позднему сентябрьскому ветру, что гулял по редколесью, — холодному и пустому. Годы заучиваний мантр, наставлений и догм сгорели и обратились в пепел в одном пламени с дворцом Юнань, превратившись в горсть сажи, которую теперь ветер гнал по выжженной земле. В этой жгучей ярости сгинул и тот свихнувшийся император — некогда нищий, но любящий отец и супруг, чью собачью жизнь Се Лянь наконец-то смог пожать. Но этого оказалось недостаточно, чтобы успокоить в его сердце бушующую бурю. Даже наоборот — он был разочарован, и теперь искал иные способы унять внутри себя эту невыносимую, мучительную боль.       За ним всюду следовал безымянный демон, чье лицо так же, как и лицо принца, было скрыто под глиняной маской. Но в отличие от театрально трагически-комедийной гримасы Се Ляня, маска этого мстительного духа была вылеплена в виде застывшего, почти неестественного ликования, будто ее носитель находил сладость в тех злодеяниях, что они совершили и совершат рука об руку. Но под ней скрывалась тишина. Голос Умина был плоским, как поверхность мертвого озера, а в обращении к принцу сквозила холодная, почти механическая почтительность — ни намека на тот яд, что сочился из каждого жеста Безликого Бая. Этим этот молчаливый демон и понравился Се Ляню. Его слова были подобны бамбуку — твердыми в своей прямоте. В них он не чувствовал двойного дна, скрытого уродства. Это заставляло его чувствовать себя безопасно в компании озлобленного мертвеца.       Умин, так назвал его сам Се Лянь, всюду следовал за ним, подобно тени: осторожно и незаметно, находясь где-то рядом на почтительном расстоянии. Но стоило принцу позвать его, как демон появлялся пред ним, преклонив колено. Будь то что-то важное или мелочью: все это Умин выполнял и воплощал в жизнь с завидным рвением, будто от этого зависела его посмертная жизнь.       Вот и в этот раз Се Лянь, устроившись в извилистых толстых корнях и облокотившись спиной о ствол мертвого дерева, решил позвать Умина ради какой-то чепухи. Дерево было хорошей находкой — обнаженный, почти черный остов, устремленный в серое, подобно разлившемуся молоку, небо. Ни одного листа, ни единого признака соков жизни, только потрескавшаяся кора и скорбный изгиб крупных ветвей. Идеальный трон для того, кто сам чувствовал себя выжженным дотла.       Вокруг дерева закружил ветер, подхвативший жухлую траву и частички чего-то угольно-черного. Пахло сырой землей, гниющими корнями и далеким предвестием дождя — тем самым тоскливым запахом умирающей осени. Грязная смесь, сделав пару оборотов, плюхнулась на землю единым потоком и рассыпалась в густую дымку. Когда черная сажа растворилась в холодном воздухе, пред Се Лянем предстала знакомая фигура, облаченная во все черное, в привычной коленопреклоненной позе. Голова Умина была почтительно опущена — он безмолвно ожидал приказов.       Се Лянь, невпечатленный, небрежно махнул пару раз длинным рукавом, отгоняя от себя поднявшуюся пыль. Говорить он не спешил, развалившись в корнях и выгнув спину колесом. Так сидят богатенькие сыночки на шелковых простынях — поза, которую Наследный принц Саньлэ никогда не мог себе позволить. Но изгнанный бог Войны, доведенный до безумия, — вполне.       Он сидел так, будто под ним находилась мягкая обивка кресла, а за его спиной — с десяток подушек, подпирающих его разнеженную спину. Все вокруг кричало об упадке: бурая трава; серое, низкое небо, в котором бесследно растворилось солнце; скелеты деревьев, простиравшие к тучам голые ветви. А он среди этого всеобщего умирания — развалился, бросив вызов самому понятию приличия. Сбросив с плеч груз статуса, стряхнув с себя прилипшие, полные ожиданий взгляды, только сейчас он смог позволить себе эту неприемлемую позу с широко раздвинутыми ногами и кривой осанкой. Руки, что когда-то он скромно складывал на бедра, теперь развязно подпирали его голову, и даже такая мелочь приносила Се Ляню извращенное удовольствие.       Попирать ногой прежние установки оказалось очень приятно.              Он и сам не сильно понимал, для чего призвал Умина. То был каприз его заскучавшего разума. А, может, разочарование от уничтожения старого врага так сильно его расстроило, что теперь он искал компанию, дабы хоть как-то поднять себе настроение.       После продолжительного молчания Се Лянь тяжело вздохнул и неторопливо поднял ладонь. В этом жесте он подозвал к себе безмолвно ожидавшего демона поближе.       Тот мгновенно оказался так близко к принцу, что еще один робкий шаг — и он оказался бы прямо между его ног. Но демон не решился подойти настолько близко, будто бы Се Лянь был сытым тигром, чья скука могла заставить его либо пощадить чужую жизнь, либо, наоборот, разорвать в клочья веселья ради.       Принц, смотря куда-то сквозь Умина, вдруг поднял одну из своих ног. Его гибкое колено выпрямилось, но само тело Се Ляня не двинулось ни на цунь. Он отдыхал все в той же позе, будто бы его нога сделалась одержимой и теперь имела собственную волю.       Пятка, обтянутая тонкой подошвой, поползла вверх по скованному плечу демона, к ключице. Затем, с нажимом бесцеремонного хозяина, нырнула под плотные слои темной ткани. Умин дрогнул — едва, почти неосязаемо, подобно струне, над которой нависли чьи-то напряженные пальцы, что долго не решаются ее коснуться, и лишь одна соленая капля на мгновение нарушила ее гробовое спокойствие. Се Лянь, не глядя, уловил эту вибрацию. Тихий, безрадостный звук сорвался с его губ.       Нога двинулась глубже, отодвигая ткань, обнажая то, что не было предназначено для взглядов: мертвенную бледность кожи, под которой больше не струились кровавые реки, и ребристый рельеф мышц, застывших в вечном напряжении. Гладкая поверхность с покровом редких тонких волос выдала то, что мертвец расстался с жизнью в юном возрасте. Се Лянь не стал зацикливаться на этом, неспеша продолжив стягивать с Умина верхнюю часть его многослойных одежд.       С плеч соскользнула грубая ткань, но демон не обратил внимание на окутавший тело вечерний воздух. Внутри он пылал свирепым огнем, подобно тому, что встречал на войне: отчаянным и беспощадным. Но этот огонь был призрачным: он не окрасил щеки румянцем, не согрел ледяную плоть. Он лишь сконцентрировался внизу живота — тугим, незнакомым жаром, бессмысленным и назойливым. Единственным внешним признаком внутренней бури была почти невидимая дрожь на кончиках пальцев, лежавших на собственных бедрах. Дрожь столь же тонкая, как колыхающаяся на ветру паутинка.       Это чувство не было для него ново — впервые он столкнулся с ним в пещере, полной цветочных демонов. И хоть тогда он не смог осмыслить то влечение, будучи охваченным беспокойством за свое божество, сейчас демон прекрасно понимал, что оно значит.       Похоть.       Умин считал, что это чувство слишком грязное, неправильное, особенно по отношению к такому благородному и чистому, точно белоснежный лотос, человеку, как Наследный принц Саньлэ. Разве имел он право хранить в своем сердце эту мерзкую грязь? Нет, но поделать с ней демон ничего не мог, особенно когда объект его неконтролируемого желания сейчас так развязно себя вел. Но Умин держался. Он не смел делать первый шаг, но и не мог противиться. Ему оставалось лишь безучастно стоять на коленях и ждать конца этих волнующих игрищ.       Но разве Се Лянь собирался на этом заканчивать? Уж вряд ли. Принцем овладели азарт первооткрывателя и холодное любопытство ученого, вскрывающего древние свитки. И теперь ему было интересно узнать, чем все это может кончиться.