Иней на Асфоделях

Четвертый год начался с события, которое даже Дафну вывело из состояния отстраненного наблюдения: Турнир Трех Волшебников. Не сам турнир — его театральность и жажда славы были ей глубоко противны, — а его последствия. Когда из Распределяющей Чаши вырвалось имя Гарри Поттера, она поняла: это не случайность. Это спланированная провокация. «Игра началась, — сказала она Теодору Нотту на следующий день в библиотеке. Их взгляды встретились над стопками книг, и в этот раз в них не было простого понимания. Была тревога. — Кто-то хочет заманить Поттера. И использует для этого турнир.» Теодор кивнул, его лицо было мрачным. «Слишком сложно для шутки. Слишком опасно. Значит, ставки высоки. Выше, чем школьное соперничество.» Впервые внешние события перестали быть для Дафны просто фоновым шумом. Они напрямую угрожали хрупкому равновесию, которое она выстроила в Хогвартсе. Напряжение между факультетами достигло точки кипения. Слизеринцы открыто травили Поттера, а гриффиндорцы отвечали с удвоенной яростью. Ее острову спокойствия угрожала настоящая буря. Именно в этой атмосфере всеобщей подозрительности к ней подошел Драко Малфой. Он выглядел не по-детски серьезным. «Гринграсс, — начал он, опуская голос. — Наши отцы… они обеспокоены. Турнир, Поттер… все это пахнет большой бедой. Те, кто остался верен… определённым идеалам… собираются.» Он не стал говорить прямо, но его смысл был ясен. Он предлагал ей встать на сторону «истинных» чистокровных. На сторону тех, кто, возможно, стоял за всем этим. Дафна смотрела на него несколько секунд, ее лицо было бесстрастной маской. Затем она медленно подняла руку и жестом указала на книгу, которую читала — древний трактат о нейтралитете в магических войнах. «Мой долг перед семьей — сохранять ясность ума, Малфой, — ее голос был тихим, но каждое слово падало, как льдинка. — А не бросаться в первую же бурю с криком. Гринграссы всегда ценили стабильность. А то, что ты предлагаешь, пахнет не стабильностью, а авантюрой.» Она отвергла его. Не из моральных принципов, а из прагматизма. Присоединиться к заговорщикам означало потерять контроль, отдать свою судьбу в руки тех, кто явно играл в опасные игры. Это решение имело последствия. Панси Паркинсон, всегда следовавшая за Малфоем, перестала с ней разговаривать. В гостиной Слизерина на нее стали смотреть с холодным неодобрением. Она стала изгоем среди своих. Но она также обрела нечто. В ту же ночь Теодор Нотт молча положил на ее стол заколдованный пергамент — простой, но эффективный амулет защиты от прослушивания. Никаких слов. Только действие. Их молчаливый союз впервые стал осознанным политическим выбором. Турнир катился своим чередом, и с каждым испытанием тревога Дафны росла. Она видела, как профессор Муди — или тот, кто выдавал себя за него — с маниакальным упорством «защищает» Поттера. Она видела, как профессор Снейп и Дамблдор обмениваются многозначительными взглядами. Шахматные фигуры двигались по доске, и игра становилась смертельной. В ночь третьего задания, когда Поттер и Седрик Диггори исчезли, а часы показывали далеко за полночь, по замку пронесся крик ужаса. Дафна стояла у окна в гостиной Слизерина и смотрела на темные башни. Она не знала, что случилось, но знала одно: игра только что перешла на новый, куда более опасный уровень. Она сжала в руке деревянную руну, которую Астория вырезала для нее. Ее личная война за будущее сестры внезапно оказалась в тени куда более страшной, глобальной войны, которая только что начала разгораться. Четвертый год заканчивался не праздником, а похоронами и возвращением того, чье имя боялись произносить вслух. И Дафна Гринграсс понимала: ее тихая, частная битва отныне была частью чего-то бесконечно большего и страшного. И чтобы выжить и защитить тех, кто был ей дорог, ей придется играть в эту игру по-настоящему.