Ich liebe dich

Город вечером, конечно, был очень красивым: украшенный лавочками с искусными чугунными завитками на подлокотниках, сотни сияющих огоньков вдалеке и развешанная звездным небом Сумская улица. С одной стороны, пронизывающий до костей неприятный декабрьский холод, с другой: тёплый в душе и внешне, такой живой и чувственный родной город. Для Львова этот город, правда, был не совсем родным. Несколько сотен километров на восток их разделяли, но не мешали так же сильно и горячо любить это место, как свое родное. Но, несмотря на это безупречие, атмосфера в их квартире была на порядок уютнее и домашнее. Здесь не побоишься не так что-то сказать или возразить, никто не осудит тебя тут за то, какой ты есть. Правда, потрудились бы кто-нибудь хоть сделать вид, что квартира украшена и готова к празднику. Дым выходил в открытую форточку, пока по комнате медленно расползался сладко-приторный аромат вишни. Кирилл удобно расположился на подоконнике, засмотревшись на вид собственного города с высоты. Стоило только Львову появиться на пороге, как его лицо тут же исказилось в гримасе брезгливого отвращения. – Ти знову цю хуйню куриш? – Недовольно фыркнул он. Его смущал не столько факт запаха или дыма, на них вообще плевать с высокой колокольни, пусть Харьков хоть в лицо ему выдохнет (пожалуйста). Проблема была скорее в... Воспоминаниях. Не самых радужных, не самых приятных, но без которых не обойтись. По коже разбежались мурашки от того, что в голове невольно начали с бешеной скоростью мелькать кадры. Кадры того, как красный в чужих глазах разбивается вдребезги, а осколки летят в самое сердце, остаётся холодный зеленый взгляд, не излучающий ничего, кроме ледяного безразличия, и едкий сигаретный дым. Кирилл тогда очень много курил, брал самые дешёвые сигареты, которые только мог найти, только они могли успокоить буйные нервы хоть на чуть-чуть. Галицкому уже осточертел этот вечный горький привкус в воздухе, поэтому он даже обрадовался, когда тот перешёл на более сладкие вейпы. – Фу, блять, закінчуй. Харьков проводил взглядом его фигуру, быстро удалившуюся куда-то в другую комнату, и все-таки закрыл окно. Электронка была спрятана в карман джинсов, он спрыгнул с подоконника и пошел вслед, кинув параллельно: – Да ладно тебе.

***

Львову было, возможно, стыдно это признавать, но у него тоже есть свои чувствительные места. И речь не только о моральных, хотя душевная боль уже достаточно того подкосила. Лёва вдруг почувствовал, как холодок и мурашки по коже пробежались от внезапного касания к шее. Это всегда выводило его из колеи, он и сам даже не осознавал, насколько остро реагировал. Раньше он мог просто распустить волосы, чтобы те болтались и закрывали открытые участки кожи, однако сейчас, когда они стали гораздо короче, уже нельзя так просто избежать непрошеной тактильности. Это скорее просто поганая привычка организма, чем нечто большее, но сколько же от неё неудобств. А самый ужас в том, что Кирилл знал о ней, чем бессовестно и пользовался каждый божий раз, когда ему перепадала возможность полапать шею Галицкого. Харьков закинул руку на спинку дивана и даже не постарался скрыть усмешки, когда Львов дернулся. – Ти зараз отримаєш. – Недовольно состроил тот глаза и глянул на шибко довольного собой Кирилла. – Да ну? – Харьков только вскинул бровь вверх, мол, «и что ты мне сделаешь?» И почти мгновенно тот оказался зажат в углу. Львов немного навис сверху, от его лица до чужого осталось, наверное, всего несколько сантиметров, и тут Кирилл тоже не сдержал мимолётной улыбки. Для Галицкого она все еще вызывала безумную эйфорию и неконтролируемый прилив эмоций, и видеть его так близко до сих пор казалось чем-то неправильным и постыдным. Позолота в глазах начинала искриться всё сильнее от этого вида, он будто смотрел на самое красивое и дорогое произведение искусства в картинной галерее. Но и секунды от его раздумий не прошло, как уже Харьков на себя перенял эстафету «доведи до психолога второго». Долго держать ведущую роль не получилось, к сожалению, Львов чуть не навернулся на него всем весом, когда Кирилл резко схватил ворот футболки, дернул на себя и вцепился в его губы. Веки широко распахнулись от неожиданности, ему даже вздохнуть не дали. Пусть и не впервой чувство его поцелуев ощущать, но голову сносит абсолютно так же: до беспамятства. Пару лет назад Лёва и подумать боялся бы о такой развратности! Какой ужас, так еще и с, прости господи, Харьковом самим, буквально воплощением благородия и статуса. Блестящий крестик на груди стоял вечным напоминанием, непробиваемым камнем его имени святого, однако сейчас, спустя время, себя с каждым разом сдерживать всё труднее и труднее. Как потом смотреть на самого себя в зеркало – уже другой разговор. Лев тоже прикрывает глаза, расплываясь в этом тягучем манящем чувстве, и даёт Кириллу вести. Пока. Проводит рукой по темным каштановым волосам, некогда бывшими светлыми, и уже убитыми напрочь. Сухие и ломкие, но такие родные, что отпускать все равно не хочется. Хотя честно, Львов уже готов создавать петицию «Запретите Кириллу краску для волос». Справедливости ради, он был прав, когда в мыслях представлял, насколько хорошо тот целуется. И он никогда в жизни не был настолько прав, насколько сейчас. Галицкий вдруг чуть прикусил его нижнюю губу, на что Харьков тут же недовольно промычал что-то, а спустя секунду отстранился. – Ну чого так шугаєшся, я ж не настільки страшний. – Усмехнулся тот и попытался состроить невинное лицо, но его быстро перебили. – Ага, ты мне в прошлый раз губу прокусил. Кирилл приставил палец к его губам, как только ему собирались возразить, и снова легонько улыбнулся, глядя снизу вверх точно глаза в глаза. Даже так у Львова проглядывались маленькие, но такие до жути острые клыки, как у хищника или вампира из сказок. Их в действии уже успел в полной мере почувствовать харьковский на себе, а вот по своей воле или нет, хороший вопрос. Лёва легко до крови прокусить может и не заметит даже, а синяк у тебя потом еще несколько недель сходить будет. Галицкий уперся ладонью в чужую грудь, его брови нахмурились в молчаливом негодовании, сколько еще Кирилл планирует затыкать его так? Он правда был прекрасен и идеален во всем, кроме шибко высокого о себе мнения. Они точно стоят друг друга. Ни один скетч в блокноте во время собраний, ни одна строчка стиха, написанная в порыве ночной истерики, ни... Да ничего не могло в полной мере описать ту глубину чувств и ту их двойственность по отношению к Харькову