Ночь в клубе.

Вселенная сжалась до пяти чувств, и каждое из них было перегружено. Зрение — это ослепляющие вспышки стробоскопов, выхватывающие из тьмы мелькающие силуэты, блеск цепочек на шеях, искрящиеся бокалы. Слух — оглушительный, всепоглощающий грохот, где бас-барабан бился в такт сердцебиению, а высокие частоты впивались в сознание словно раскаленные иглы. Обоняние — густая, почти осязаемая смесь парфюма, пота, сладковатого дыма и алкогольных паров. Осязание — вибрация пола, передающаяся через подошвы, липкий от пролитых напитков пол, прохлада стены, к которой он в отчаянии прислонился. Вкус — привкус текилы, лайма и соли, до сих пор стоявший на языке, и что-то еще, металлическое, возможно, собственная усталость. Оскар Пиастри был не просто пьян. Он был растворен в этом хаосе. Его разум, обычно такой собранный и контролируемый, отключился, уступив место первобытному, животному началу. Он смутно помнил, как началось: одна стопка текилы «для храбрости» с Шарлем. Потом Артур купил ему какой-то зеленый, обжигающий горло коктейль. Логан поднес синюю, сладкую и обманчиво мягкую жидкость в бокале-шоте. А потом пошло-поехало. Пиастри уже не пил, он просто принимал то, что ему протягивали, и каждый глоток отдалял его от самого себя, делая мягче, податливее, безвольнее. — Смотри-ка, Оскар наконец-то добрался до кондиции! — голос Леклера старшего пробивался сквозь какофонию, как нож через масло. Его рука, тяжелая и дружеская, легла австралийцу на плечи, едва не сбив с ног. — Настоящее преображение! — Редкое зрелище! — Сарджент навел на него камеру телефона, вспышка на секунду ослепила Оскара. — Надо запечатлеть для потомков. Оскар Пиастри в состоянии полного дзена! Пиастри попытался что-то сказать, но его язык заплетался. Он лишь бессмысленно улыбнулся, и его взгляд, беспомощный и плавающий, снова поплыл по залу. Австралиец искал точку опоры, островок стабильности в этом бушующем море. И нашел его. Джей-стойка. И человек за ней. Он был не просто диджеем. Он был демиургом этого безумия. Его длинные, гибкие пальцы с тонкими, уверенными движениями скользили по вертушкам, регуляторам, кнопкам. Каждое его прикосновение рождало новый звук, менял ритм, направлял энергию толпы. Его тело, одетое в простую черную футболку, обтягивающую рельефный торс, двигалось в такт музыке — не судорожно, как у танцующих, а с хищной, отточенной грацией. Лицо парня, освещенное мерцающими экранами пульта, было сосредоточено. Темные, густые, упрямо кудрявые волосы, коротко выстриженные по вискам и затылку, мягкими кольцами спадали на лоб. Сильные скулы, прямой нос, и губы — полные, с легкой, почти насмешливой ухмылкой в уголках, будто он знал какую-то великую и очень пошлую шутку обо всем этом. Оскар замер, загипнотизированный. Это была не просто привлекательность. Это была опасная, магнитная красота, которая притягивала и пугала одновременно. И тогда этот человек, наклонился к микрофону. Его голос, низкий, с бархатной, соблазнительной хрипотцой, прорезал музыку, не заглушая ее, а став ее новой, вокальной партией. — Внимание, в эфире срочный заказ, — парень сделал театральную паузу, и по залу пробежал смешок. — Под джиджейскую стойку требуется минетчица. Без опыта, но с энтузиазмом. Шарль фыркнул, отхлебывая пиво: — Наглость — второе счастье. Держу пари, желающие найдутся. — В этой-то мясорубке? Без проблем, — парировал Логан, переминаясь с ноги на ногу в такт биту. — Главное — успеть первым. Пиастри не думал. Мышление было роскошью, на которую у его заспиртованного мозга не оставалось ресурсов. Осталось лишь чистое, нефильтрованное желание, исходившее из самого низа живота. Оно было горячим, влажным и настойчивым. Он оттолкнулся от стены, почувствовав, как мир наклоняется. — Я... я сейчас, — пробормотал он в сторону, где, как ему казалось, стояли его друзья, и, не слушая ответа, пошел. Его ноги были ватными, пол уходил из-под ног, но он плыл, как торпеда, наведенная на цель. Австралиец подошел вплотную к барьеру, отделявшему святилище от профанного пространства. Ландо заметил его краем глаза. Диджей медленно, словно нехотя, повернул голову. Его взгляд, темный, пронзительный, скользнул по Оскару, сканируя, оценивая: раскрасневшееся лицо, стеклянные глаза, влажные от пота волосы на лбу, беспомощно опущенные руки. В его глазах мелькнуло мгновенное удивление, которое тут же сменилось холодным, аналитическим интересом. Игрой. — Заблудился, золотой? — голос Норриса был ровным, в нем не было ни раздражения, ни поощрения. Он констатировал факт. Оскар молчал. Он чувствовал, что любое слово может сорваться не тем тоном, выйти не тем звуком. Вместо ответа он опустил глаза. Медленно, давая своему взгляду вес и значение, он перевел его вниз, под стойку, в тот самый темный, загадочный провал, скрытый черной тканью. Потом так же медленно поднял глаза на британца. В этом молчаливом диалоге было все: предложение, согласие и просьба не задавать лишних вопросов. Уголок рта Ландо дрогнул. Авантюра. Почему бы и нет? Смена тянулась долго, и рутина начинала давить. Он коротко, почти незаметно кивнул в сторону темноты. Пиастри, чувствуя, как подкашиваются колени, опустился на них. Пол был липким и холодным. Он юркнул под стойку, в тесное, душное пространство. Здесь был свой мир. Пахло пылью, нагретым металлом, старым пластиком и стойким, дорогим парфюмом — тем самым, что исходил от Ландо. Грохот музыки здесь был иным — глухим, физическим, он вибрировал в костях, отдавался в зубах. Свет едва проникал сквозь ткань, окрашивая все в тусклые, багровые тона. Он устроился неудобно, его колени упирались в какой-то ящик, спина касалась проводов. Его руки дрожали. Австралиец сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и потянулся к ширинке. Расстегнул ее. Его пальцы коснулись горячей кожи через ткань боксеров. Он потянул и их вниз. И вот он, перед ним. Уже твердый, почти готовый. Оскар замер на секунду, осознавая всю сюрреалистичность момента: он, Оскар Пиастри, сидит на коленях под стойкой у незнакомого диджея в переполненном клубе. Мысль была скользкой и тут же уплыла, смытая новой волной алкогольного тумана. Он наклонился. Сначала просто дыханием. Горячий выдох коснулся кожи, и он почувствовал, как мышцы на бедрах Норриса напряглись. Потом он провел кончиком языка от самого основания к головке, медленно, исследуя текстуру, вкус — чистый, солоноватый, мужской. Британец издал тихий, сдавленный звук, похожий на стон. Ободренный, австралиец повторил движение, уже увереннее, а затем взял головку в рот, обхватив ее губами. Его мир сузился до этих нескольких сантиметров. До влажного тепла во рту, до пульсации, которую он чувствовал на языке. Он двигался, находя свой ритм, то медленный и глубокий, то быстрый и поверхностный. Одной рукой он придерживал основание, большим пальцем нежно водил по нежной коже мошонки. Другую руку он упер в бедро Ландо для устойчивости. Пиастри слышал, как учащается дыхание диджея, чувствовал, как его пальцы, все еще лежащие на вертушке, сжимаются. Затем одна рука британца опустилась. Его пальцы, длинные и сильные, мягко вплелись в короткие, влажные от пота волосы австралийца. Он не давил, не направлял грубо, а просто лежал там, тяжелая и одобряющая ладонь. Это прикосновение, это молчаливое соучастие, возбудило Оскара еще сильнее. Он ускорился, стараясь, чтобы каждое движение было идеальным. — Да... вот так, — тихо, сквозь зубы, выдохнул британец, и его голос прозвучал приглушенно, только для них двоих. — Готовься... Кончаю. Пиастри почувствовал знакомую пульсацию, а затем — горьковато-соленые спазмы, заполнившие его рот. Он послушно сглотнул, заставляя горло работать. Австралиец сделал это еще раз, тщательно и медленно, прежде чем окончательно отстраниться. Оскар сидел на коленях, тяжело дыша, вытирая тыльной стороной ладони распухшие, онемевшие губы. Ландо, не глядя на него, одной рукой поправил одежду, его движения были точными и быстрыми. Сцена закончилась. Занавес. Но вечер, казалось, набирал обороты. Норрис, все еще стоя спиной к толпе, снова наклонился к микрофону. На его лице играла новая, более дерзкая улыбка. — Апгрейд для аудитории, — его голос был соблазнительным шепотом, который хотелось услышать поближе. — Меняю классный, прямо-таки бомбический трек на быстрый, но качественный трах в подсобке. Заинтересованные телочки... или не только они... знают, куда обращаться. На этот раз его взгляд был прикован к Пиастри. В нем не было вопроса. Было решение. Британец протянул руку. Австралиец, все еще не веря в реальность происходящего, взял ее. Его пальцы были холодными, пальцы Ландо — обжигающе горячими. Диджей потянул его за собой, прочь от стойки, к узкой, невзрачной двери, почти невидимой в глубине зала. Подсобка оказалась крошечным, душным кабинетом, заваленным картонными коробками с пластинками, гирляндами проводов и сломанным офисным стулом. Воздух был спертым, пахло старой бумагой и пылью. Норрис захлопнул дверь, и музыка превратилась в ровный, мощный, всепроникающий гул, бивший в стены и отдававшийся в груди. Тишина здесь была обманчивой — она была наполнена этим гулом, их дыханием, биением их сердец. — Как тебя? — тихо спросил диджей, прижимая Оскара к стеллажу. Картонные коробки звякнули, угрожающе пошатнувшись. — Оскар, — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Ландо, — так же коротко представился британец. Их губы встретились. Этот поцелуй не был похож на ничего из того, что Пиастри знал раньше. Он начинался как нежное исследование, но быстро перерос в нечто большее — властное, требовательное, голодное. Язык Ландо скользнул в его рот, уверенный и умелый, забирая себе все пространство. Руки Норриса скользнули под футболку Оскара, большие, шершавые ладони принялись изучать каждый сантиметр его спины, плеч, поясницы. Австралиец ответил с такой же страстью, его пальцы впились в мощные плечи диджея, ощущая под тонкой тканью футболки игру твердых мышц. Ландо был опытен и, что важнее, предусмотрителен. Он отступил на шаг, не прерывая поцелуя, и достал из кармана джинсов маленький, но такой значимый сейчас тюбик. Он медленно, не сводя с Оскара темных, блестящих глаз, стянул с него футболку. Потом его пальцы нашли пряжку ремня Пиастри, расстегнули ее, расстегнули пуговицу джинсов и помогли грубой ткани упасть на пол. Его собственная одежда последовала за ней быстро, без лишней суеты, лишь с легким шуршанием ткани. Теперь они стояли голые в тусклом свете единственной лампочки. Их тела прижимались друг к другу — горячие, возбужденные, покрытые легкой испариной. Норрис снова поцеловал его, опускаясь губами по линии челюсти к шее, к ключице. Его губы были мягкими, но зубы — острыми, они оставляли на влажной коже легкие, властные следы, которые обещали стать синяками. Его рука опустилась между ними, крепко, почти по-хозяйски сжала возбужденный член австралийца. Тот застонал, запрокинув голову, упираясь затылком в стеллаж. Пальцы британца были умелыми, они знали, что делать — то ускоряясь, доводя до самого края, то замедляясь, заставляя молить о продолжении. — Повернись, — тихо, но твердо прошептал Ландо ему в ухо, разворачивая его к стеллажу. Оскар послушно наклонился, опершись предплечьями о пыльные коробки. Он слышал, как Норрис вскрывает тюбик с лубрикантом, чувствовал, как прохладная, скользкая жидкость касается его кожи, а затем — осторожное, но настойчивое давление одного пальца. Он замер, затаив дыхание, привыкая к новому, странному ощущению. Палец двигался внутри него медленно, растягивая, готовя. Потом их стало два, и Пиастри застонал громче, его пальцы вцепились в картон. Это была не боль, а интенсивное, почти невыносимое чувство заполненности, предвкушение. — Готов? — голос британца за его спиной был низким и хриплым от сдерживаемого желания. Австралиец лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он услышал, как рвется упаковка презерватива, и через мгновение почувствовал, как что-то большее, твердое и неумолимое, уперлось в него. Ландо вошел медленно, с чудовищным самообладанием, давая ему время принять каждый сантиметр. Оскар зажмурился, его ноги задрожали. Было тесно, непривычно, но чертовски, животно хорошо. Когда Норрис был полностью внутри, он замер на мгновение, его руки легли на бедра Пиастри, крепко держа его. Австралиец чувствовал его горячее, влажное тело у своей спины, слышал его тяжелое дыхание у своего уха. Затем он начал двигаться. Медленно. Глубоко. С невероятной, почти интуитивной точностью, находя своей плотью ту самую точку с каждым размеренным толчком. Его руки скользнули с бедер Оскара на его талию, прижимая его еще ближе. Их тела слились в едином ритме, который был медленнее, глубже и интимнее, чем любой ритм на танцполе. Стоны Оскара, глухие и прерывистые, смешивались с тяжелым, ровным дыханием британца, создавая свою, тайную симфонию. Ландо наклонился к его уху, его губы коснулись мочки, язык обвел ее контур. — Скажи мне... свою любимую песню, — прошептал он, не сбавляя ритма, и его голос вибрировал у него в ухе. — Ту, что играет у тебя в голове, когда ты один. — ...«Hotel»... — выдохнул Пиастри, его разум был пуст, в нем остались только ощущения и этот ответ, вырвавшийся из самых потаенных глубин. Норрис тихо усмехнулся, и его движения стали быстрее, увереннее, будто он вкладывал в них новый, понятный только им двоим смысл. Он знал, куда и как двигаться, чтобы свести австралийца с ума. Одна его рука скользнула вперед, обхватив его член, и начала двигаться в такт своим мощным толчкам. Двойная стимуляция была почти невыносимой. Оскар чувствовал, как нарастает волна, горячая, тяжелая, неотвратимая. Его тело напряглось, спина выгнулась дугой, и он кончил с тихим, сдавленным криком, его семя брызнуло на пыльные коробки перед ним. Ощущение сжимающихся вокруг него мышц, спазмов наслаждения, прокатившихся по телу Пиастри, довело до конца и Ландо. Он издал низкий, горловой, почти звериный стон, его тело на мгновение окаменело, впившись в австралийца, а затем обмякло, тяжело и прерывисто дыша, всей своей тяжестью прислонившись к его спине. Они стояли так несколько долгих мгновений, прислушиваясь к безумному стуку собственных сердец, постепенно замедляющемуся. Затем Норрис медленно, почти нежно, вышел из него. Они молча одевались в густой, насыщенной тишине, нарушаемой лишь их дыханием и вечным гудением клуба. Никаких имен, никаких телефонов, никаких обещаний на будущее. Британец открыл дверь и вышел первым, растворившись в своем мире звуков. Австралиец, все еще ощущая на коже следы его пальцев, губ, зубов, а внутри — глубокую, приятную ломоту и пустоту, выбрался через другой выход, ведущий к туалетам и дальше — к бару. Его друзья все еще были там, теперь уже пританцовывая на месте с новыми стаканами в руках. — Наконец-то! — Шарль схватил его за плечо, его лицо было раскрасневшимся и веселым. — Мы уж думали, тебя в параллельное измерение засосало! Где ты шлялся? — не затыкался Артур. — Ищешь приключений на свою пятую точку? — с дурашливым, но проницательным подмигиванием спросил Логан. — Выглядишь... основательно потрепанным. Оскар лишь покачал головой, пытаясь скрыть охватившую его истому и смущение. Все его тело было живым, пульсирующим напоминанием о случившемся. Каждый мускул мягко ныл, на коже горели следы от щетины Ландо, а внутри все еще чувствовалась призрачная полнота. И в этот самый момент, будто по мановению волшебной палочки, музыка переломилась. Резкий, узнаваемый с первых нот синтезаторный проигрыш, за ним — чистый, парящий вокал, врезающийся в самую душу. Его песня. Та самая. «Hotel». — Чувак, ты слышишь?! — американец ткнул его в бок кулаком. — Это же твой саундтрек! Твоя любимая! — Ничего себе совпадение! — воскликнул Леклер младший, поворачиваясь к нему. — Интересно, наш диджей все-таки нашел того, кто согласился на его дурацкую сделку? Раз сменил пластинку. Видимо, остался более чем доволен оказанной... услугой. Пиастри сгорал со стыда, его щеки пылали огнем. Но где-то глубоко внутри, под толстым слоем алкоголя, усталости и смущения, теплилась странная, иррациональная гордость и щемящая нежность. Он украдкой, почти робко, взглянул на джей-стойку. Норрис стоял к нему спиной, его силуэт, могучий и сосредоточенный, вырисовывался на фоне мерцающих экранов. Он слушал музыку, которую только что поставил. Специально. Для него. Для того парня с незнакомым или знакомым именем. Знали бы они, — пронеслось в перегруженной, уставшей голове у австралийца, — знали бы они, что из-за меня она и играет. Что этот трек — цена, которую он заплатил. Или которую я ему заплатил? А британец у своей стойки, плавно сводя треки, позволил себе редкую, спокойную, почти невидимую улыбку. Он поймал взгляд своего отражения в темном стекле монитора. Это был, пожалуй, самый вдохновенный, самый честный и взаимовыгодный обмен в его диджейской практике. Ландо получил больше, чем просто секс. Он получил момент чистой, нефильтрованной связи, запечатленный в нотах чьей-то любимой песни. И это стоило любого трека.