Искушение по имени Нэнси

Сознание возвращалось к Робин Бакли нехотя, пробираясь сквозь густой туман сна, как сквозь заросли лиан в Изнанке. Первым пришло ощущение — тепло, влажное и навязчивое, прилипшее к ее губам. Потом запах — сладковатый, знакомый аромат цветочного шампуня и чего-то еще, чего-то неуловимого и чисто женственного, что заставило ее сердце сделать непроизвольный, болезненный толчок где-то в районе горла. Она открыла глаза. Туман не рассеялся, а лишь сменил свою природу. Он был теперь не в ее голове, а в комнате — серебристо-серый, пропускающий призрачный свет уличного фонаря сквозь щели в жалюзи. И в этом тумане, склонившись над ней, была Нэнси Уилер. Робин моргнула, пытаясь стереть наваждение. Но оно не исчезало. Напротив, оно стало еще реальнее. Нэнси. В ее комнате. В ее постели. Кудрявые каштановые волосы касались щеки Робин. Глаза, обычно такие ясные и решительные, сейчас были затуманены, тяжелыми веками, а в их глубине плясали отражения лунного света, словно искры. — Что… — начала было Робин, но ее голос сорвался на шепоте. Нэнси не ответила. Она просто прикоснулась пальцами к виску Робин, отводя прядь ее коротких светлых волос. Прикосновение было легким, как дуновение, но оно обожгло кожу будто раскаленным железом. Робин замерла, парализованная непониманием и странным, щемящим предвкушением. — Ты так долго спала, — прошептала Нэнси, и ее голос, обычно такой звонкий и четкий, был низким, хрипловатым, почти сиплым. Он вибрировал в тишине комнаты, наполняя пространство между ними чем-то плотным, осязаемым. Ее рука скользнула по щеке Робин к шее, ладонь оказалась на ее ключице, и Робин почувствовала, как по всему ее телу пробежала мелкая дрожь. Это было неправильно. Странно. Невозможно. Но ее предательское тело отреагировало раньше, чем мозг успел выстроить баррикаду из логики и паники. Тепло разлилось из-под ладони Нэнси, растекаясь по ее жилам горячим медом. — Нэнси, что ты… — снова попыталась она протестовать, но слова застряли, когда Нэнси наклонилась еще ближе. Их лбы соприкоснулись. Дыхание Нэнси, теплое и влажное, смешалось с ее собственным. Робин зажмурилась, мир сузился до этого прикосновения, до этого запаха, до этого пугающего, необъяснимого вторжения. — Ты всегда так смешно морщишь нос, когда концентрируешься, — выдохнула Нэнси, и ее губы коснулись уголка рта Робин. Не поцелуй. Намек. Обещание. Робин не дышала. Каждая клеточка ее тела кричала, но она не могла разобрать — от ужаса или от чего-то другого, чего она никогда раньше не позволяла себе чувствовать. Особенно по отношению к Нэнси Уилер. К Нэнси, которая была бывшей девушкой Стива. К Нэнси, которая была… нормальной. — Я… я не… — пробормотала она. — Молчи, — мягко приказала Нэнси, и ее губы нашли губы Робин. Поцелуй был настойчивым, но в то же время искушающим. Губы Нэнси были удивительно нежными, они двигались медленно, словно изучая, пробуя на вкус. Рука Нэнси все еще лежала на ее ключице, большой палец нежно поглаживал кожу у основания горла. И что-то в Робин сломалось. Ее замешательство дало трещину, и сквозь нее хлынула волна такого интенсивного, такого запретного желания, что у нее потемнело в глазах. Она ответила на поцелуй. Сначала неуверенно, почти робко. Потом, когда Нэнси издала тихий, одобрительный звук где-то глубоко в горле, Робин забыла обо всем. О Хокинсе, о правилах, о том, кто они и кем должны быть друг для друга. Ее руки поднялись, сами собой, и вцепились в тонкую ткань одежды Нэнси. Она притянула ее ближе, глубже погружаясь в поцелуй. Мир перевернулся, сошел с оси. Единственным якорем, единственной реальностью в этом безумном, ошеломляющем водовороте были губы Нэнси, ее запах, ее тепло, прижимающееся к ней. Нэнси оторвалась, чтобы перевести дух, и Робин, задыхаясь, уставилась на нее. Губы Нэнси были слегка припухшими, влажными, глаза сияли в полумраке. — Ты такая красивая, — прошептала Нэнси, и убрала руку с ключицы Робин. Она медленно скользнула под край ее майки, ладонь легла на оголенную кожу. Электрический разряд прошел от этого прикосновения до самых пяток. Робин вздрогнула, и Нэнси улыбнулась — медленной, знающей, соблазнительной улыбкой, которую Робин никогда у нее не видела. Она потянулась к Нэнси, чтобы стереть эту улыбку новым поцелуем, чтобы утонуть в ней с головой, чтобы это странное, прекрасное безумие никогда не заканчивалось…

***

Робин дернулась и села на кровати, сердце колотилось где-то в горле, как пойманная птица. Грубый желтый свет утреннего солнца резал глаза. Она была одна. В своей комнате. В своей кровати. На ней была ее старая, растянутая футболка The B-52's, а не чьи-то жаждущие руки. — Черт, — выдохнула она, проводя дрожащей ладонью по лицу. Обрывки сна всплывали в памяти обжигающими, стыдными кадрами. Прикосновения. Шепот. Губы Нэнси. Ее собственный ответный трепет. Жар, разливавшийся по низу живота. Она сгребла одеяло и зарылась лицом в подушку, издавая стон, полный отчаяния и остаточного возбуждения. Сон. Это был всего лишь сон. Глупый, идиотский, совершенно неуместный сон о Нэнси Уилер. О ее подруге. О бывшей девушке Стива. О абсолютно не-лесбиянке Нэнси Уилер. Робин встала, чувствуя себя разбитой, как будто пробежала марафон. Она не могла выбросить это из головы. Каждую деталь. Ее запах. Вес ее тела. Звук ее голоса. — Прекрати, — приказала она себе вслух, направляясь в ванную. — Просто прекрати. Но она не могла. Даже под ледяным душем она чувствовала призрачное прикосновение к своей коже. Она ловила себя на том, что смотрит в пустоту, представляя, как ее пальцы вплетаются в каштановые волосы Нэнси. Она проклинала свое подсознание, свое воображение и вселенскую несправедливость, которая заставила ее мечтать об абсолютно недоступных девушек. Сначала была Тэмми Томпсон, потом Викки, а теперь… Нэнси? Серьезно? Она натянула свою обычную униформу — потертые джинсы, рубашку и зелёную жилетку — и попыталась придать своему лицу обычное беззаботное выражение. Это не сработало. Отражение в зеркале выглядело растерянным и виноватым.

***

— Земля, прием. Робин, ты меня слышишь? Голос Стива пробился сквозь густой туман ее мыслей. Робин моргнула и увидела, что она уже полчаса протирает одно и то же место на стойке проката тряпкой, уставившись в пространство. — Что? Да, да, я тут, — она тряхнула головой, отбрасывая непрошеный образ Нэнси, нависающей над ней… — Ты в порядке? — Стив прислонился к стеллажу с кассетами позади стойки, скрестив руки на груди. Его лицо выражало искреннее беспокойство. — Ты выглядишь так, будто что-то случилось. — Ничего не случилось. Просто… плохо спала, — буркнула она, снова принявшись за свою бессмысленную уборку. — Не похоже на тебя. Обычно ты спишь, как убитая, — он не отставал. — У тебя этот взгляд, знаешь? Как у Уиллер, когда она зацикливается на какой-нибудь статье. Упоминание имени заставило Робин вздрогнуть так сильно, что она чуть не уронила бутылку с очистителем. — Со мной все в порядке, Стив, честно, — она заставила себя посмотреть на него, надеясь, что ее лицо не выдаст всей глубины ее паники. — Просто снился… странный сон. — Про монстров? — Что-то вроде того, — она фальшиво усмехнулась. Стив, казалось, удовлетворился этим ответом, пожал плечами и вернулся к расстановке новых поступлений. Робин выдохнула. Она любила Стива, он был ее лучшим другом, но мысль о том, чтобы рассказать ему о содержании своего сна, была настолько ужасающей, что ей захотелось провалиться сквозь землю. «Эй, Стив! Мне тут приснилось, что твоя бывшая девушка чуть ли не раздела меня догола в моей же кровати. Мы все еще друзья, да?» Дверь магазина со звоном открылась, впуская поток дневного света и группу посетителей. И, как будто ее кошмар материализовался по самому злому умыслу, впереди группы шла Нэнси. За ней следовали Майк, Лукас, Дастин и Уилл, все они что-то оживленно обсуждали, тыкая пальцами в сторону постеров с новинками. Робин застыла, тряпка в ее руке бессильно повисла. Нэнси выглядела… обычной. Прекрасной, конечно, в своих аккуратных джинсах и светлой блузке, но обычной. Не похожей на ту соблазнительницу из ее сна. Она что-то говорила Майку, и ее профиль в солнечном свете был таким четким и ясным. Стив оживился. — Эй, парни! Нэнс! — крикнул он, выходя из-за стойки. Мальчишки тут же окружили его, засыпая вопросами о каком-то новом фантастическом фильме. Нэнси на секунду задержалась, ее взгляд скользнул по стойке и встретился с взглядом Робин. И Робин, к своему вечному ужасу, покраснела. Она почувствовала, как жар разливается по ее щекам и шее. Она тут же опустила глаза, уставившись на стойку, как будто узор на дереве был самой занимательной вещью в мире. — Привет, Робин, — сказала Нэнси, подходя. Ее голос был мягким и дружелюбным. — Привет… — выдавила Робин, все еще не решаясь поднять на нее взгляд. Она сглотнула. — Как дела? — Неплохо. А у тебя? Ты в порядке? Робин заставила себя посмотреть вверх. Нэнси смотрела на нее с легким беспокойством, слегка нахмурив брови. Робин уловила приятный аромат исходящий от девушки. Точно такой же как во сне. Не думай об этом! — Да! Да, конечно, — Робин засмеялась, и звук получился резким, фальшивым. — Просто… жарко. Душно. Кондиционер опять сломался, наверное. Она отчаянно жестом указала на древний прибор под потолком, который на самом деле работал и издавал ровный гул. Нэнси кивнула, но в ее глазах читалось легкое недоверие. — Ладно… — с сомнением проговорила Нэнси, а затем нагнулась через стойку ближе к Робин. — Я хотела… кое о чем тебя попросить. — О чем? — спросила Робин, стараясь сосредоточиться на словах Нэнси, а не на том, как двигаются ее губы. Не смотри на ее губы! — Ты же знаешь, я сейчас подрабатываю в «Хоукинс Пост». — Да, Стив рассказал. Поздравляю. Ты всех там уделаешь. Нэнси улыбнулась, и Робин почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. — Спасибо. Так вот, мне дали первое серьезное задание. В городе недавно поселилась семья из Бельгии, и газета хочет написать статью о трудностях эмиграции. Я вчера к ним съездила, но… возникала проблема. — Какая? — Они в основном говорят по-французски. По-английски совсем чуть-чуть. Я в школе учила испанский, так что… Я записала кое-что на диктофон, но это просто набор звуков для меня. Я подумала… ты же знаешь французский, да? Робин кивнула, на секунду отвлекаясь от своего смущения профессиональным интересом. — Да. Не в совершенстве, но достаточно для беседы. — Это отлично! — лицо Нэнси озарилось облегчением. — Не могла бы ты помочь? Перевести, что они говорили? А может, даже съездить со мной еще раз, чтобы я могла задать им вопросы? Мысль провести с Нэнси дополнительное время, один на один, вне этих стен, заставила сердце Робин бешено заколотиться. Это была ужасная идея. Превосходная идея. Ужасная. — Конечно, — сказала она прежде, чем успела передумать. — Без проблем. — Правда? О, Робин, спасибо! Ты меня спасла! — Нэнси импульсивно дотронулась до ее руки, лежавшей на стойке. Прикосновение было быстрым, дружеским, но оно обожгло Робин, как удар током. Она едва не отдернула руку. Ее кожа загорелась там, где пальцы Нэнси коснулись ее на мгновение. — Да пустяки, — прошептала Робин, снова глядя в сторону. — Может, встретимся завтра? В обед, в кафе «Benny’s»? Обсудим детали? — Да. Да, отлично. — Тогда договорились, — Нэнси сияла. Она обернулась к мальчишкам. — Ребята, вы там определились? Стив, выглядевший немного измотанным, поймал ее взгляд и кивнул. — Все под контролем, Нэнс. Они берут «Чужого» и «Бегущего по лезвию». Опять. — Отлично. Тогда до завтра, Робин! — Нэнси бросила ей еще одну улыбку, прежде чем присоединиться к группе мальчишек. Робин просто стояла и смотрела, как они уходят. Дверь закрылась, оставив магазин в его привычной прохладной тишине, нарушаемой лишь гудением кондиционера и голосом Стива. — Ну что, поможешь Нэнси с ее статьей? — спросил Стив, возвращаясь за стойку. — Это мило с твоей стороны. — Мило, — безжизненно повторила Робин. Она снова взяла тряпку, пытаясь вернуть себе хоть каплю нормальности. Но ее разум был далеко. Он был в кафе «Benny’s». Он был рядом с Нэнси. Он снова и снова прокручивал тот миг, когда пальцы Нэнси коснулись ее руки. А потом, предательски, ее мысли унеслись еще дальше. Она представила, какими были бы губы Нэнси на ощупь наяву. Такими же мягкими и требовательными, как во сне? Такими же влажными и горячими? Ей представилось, каково было бы наклониться и проверить это, прямо здесь, среди стеллажей с кассетами, под глупым плакатом с Арнольдом Шварценеггером. — Прекрати, — снова выругалась она шепотом, с такой силой сжимая тряпку, что из нее капнула вода на прилавок. — Что? — переспросил Стив. — Ничего, — буркнула она, отворачиваясь и принимаясь вытирать лужицу с удвоенной энергией. — Просто… работа.

***

Кафе «Benny’s» пахло жареным беконом, кофе и отчаянием. Робин сидела за столиком в дальнем углу, нервно теребя край бумажной салфетки, превращая его в рваный бесформенный комок. Она пришла на пятнадцать минут раньше, что было и к лучшему, и к худшему. К лучшему, потому что у нее было время попытаться привести в порядок свои нервы. К худшему, потому что каждая лишняя секунда ожидания затягивала петлю тревоги на ее горле все туже. Она повторяла про себя французские фразы, как мантру, пытаясь вытеснить из сознания навязчивые образы. «Je m'appelle Robin. Je suis désolée, mon français n'est pas très bon». Это было безопасно. Это было далеко от мыслей о том, как губы Нэнси прижаты к ее шее, а пальцы впиваются в ее кожу. Дверь кафе открылась, впуская поток солнечного света и Нэнси Уилер. Она была воплощением деловой целеустремленности — легкое платье, кожаная сумка через плечо, в руках блокнот и диктофон. Ее глаза сразу же нашли Робин, и она улыбнулась, помахав рукой. Робин почувствовала, как по ее лицу разливается предательский жар. Она судорожно помахала в ответ и сделала глоток ледяной воды, надеясь, что это охладит ее пылающие щеки. — Привет! Прости, что заставила ждать, — Нэнси скользнула на сиденье напротив, отодвинув свою сумку. Ее энергия была такой живой, такой осязаемой, что казалось, будто воздух вокруг нее заискрился. — Я только пришла, — солгала Робин, и ее голос прозвучал на октаву выше обычного. Она прочистила горло. — Как дела? — В предвкушении работы, — Нэнси положила диктофон на стол между ними. — Спасибо еще раз, что согласилась помочь. Я была в полном отчаянии. Мистер Кирк из «Хоукинс Пост» смотрит на меня так, будто ждет, что я вот-вот облажаюсь. — Он идиот. Ты лучший журналист, который у них может быть, — отозвалась Робин, и это была чистая правда. У Нэнси был нюх на истории и достаточно упрямства. Нэнси тепло улыбнулась. Робин заставила себя отвести взгляд, изучая меню, как будто ее жизнь зависела от выбора между омлетом и панкейками. — Итак, — Нэнси щелкнула кнопкой диктофона. — Вот запись. Семья Лефевр, говорят довольно быстро. Я смогла разобрать только отдельные слова. Из динамика послышался поток быстрой, эмоциональной французской речи. Мужской и женский голоса, перебивая друг друга. Робин наклонилась ближе, стараясь сосредоточиться на словах, а не на том, как близко ее колено к колену Нэнси под столом. — Хорошо, — проговорила она, когда запись закончилась. — Это… мистер и мадам Лефевр. Они говорят о проблемах с поиском работы. Местные предприятия не признают их дипломы из Бельгии. Мадам Лефевр… э-э… она бухгалтер, а мистер Лефевр — инженер. Они работают сейчас уборщиками, и это их очень огорчает. Она переводила, стараясь не встречаться с Нэнси глазами. Каждое слово давалось ей с трудом, потому что ее мозг был занят составлением каталога всего, что происходило вокруг: запах шампуня Нэнси, звук ее дыхания, то, как ее пальцы лежали на блокноте. — Понятно, — Нэнси что-то быстро записывала. — А что насчет детей? В школе у них проблемы? Я видела, у них двое детей-подростков. Робин кивнула, все еще глядя на диктофон, как будто он был священным артефактом. — Да, мадам Лефевр упоминала об этом. Дети… «se sentent isolés». Чувствуют себя изолированными. Им трудно заводить друзей. — «Se sentent isolés», — аккуратно повторила Нэнси, и французские звуки на ее языке прозвучали невероятно соблазнительно. Робин сглотнула. — Запиши это для меня, пожалуйста. Как пишется? — S-e, пробел, s-e-n-t-e-n-t, пробел, i-s-o-l-é-s, — продиктовала Робин, чувствуя, как по ее спине бегут мурашки. — Спасибо, — Нэнси закончила писать и отложила ручку. Она посмотрела на Робин с легким беспокойством. — Робин, с тобой все точно в порядке? Ты какая-то… напряженная. — Я? Напряженная? Нет! — Робин фальшиво рассмеялась и откинулась на спинку сиденья, стараясь изобразить расслабленную позу. Получилось так неестественно, что она почувствовала, как у нее затекает спина. — Все отлично. Просто… концентрируюсь. Французский требует концентрации. — Ты всегда так смешно морщишь нос, когда концентрируешься, — заметила Нэнси, и улыбка ее стала мягче, более личной. Робин чуть не поперхнулась водой. Слова были точь-в-точь, как в ее сне. Ее взгляд непроизвольно упал на губы Нэнси. Они были такими же, как тогда, — естественного розового цвета, слегка блестящие от бальзама. Не смотри. Не думай. Не представляй, как они прижимаются к тебе. — Это… рефлекс, — выдавила она, отводя глаза к окну, где на парковке ни в чем не повинные люди жили своей нормальной, не охваченной кризисом жизнью. Официантка прервала этот мучительный момент, чтобы принять их заказ. Робин выбрала первое, что увидела в меню, даже не осознав, что это было. Ее разум был в огне. Она пыталась построить стену между собой и Нэнси, стену из грамматических правил и словарного запаса, но Нэнси разрушала ее с каждой своей улыбкой, каждым жестом. — Ладно, — Нэнси снова включила диктофон на короткий отрывок. — А вот это что? Они говорят о доме? Робин прислушалась, снова погружаясь в поток слов. — Да. Они снимают дом, и у них там… «problèmes d'humidité». Проблемы с сыростью. И мадам Лефевр боится, что это плохо для здоровья детей. Она говорит… «J'ai peur pour mes enfants». Я боюсь за своих детей. Произнося эти слова, Робин почувствовала прилив сочувствия, который на секунду затмил ее смущение. Она посмотрела на Нэнси и увидела, что та смотрит на нее с неподдельной теплотой. — Спасибо, Робин. Правда. Без тебя у меня заняло бы это вечность. Похвала обожгла ее, как прикосновение. Робин почувствовала, как по ее шее разливается румянец. — De rien. Что значит «не за что». — De rien, — повторила Нэнси, и ее произношение было неточным, но от этого еще более очаровательным. — Мне нравится, как ты это говоришь. Звучит так… изящно. Робин ничего не ответила. Она была парализована. Эта ситуация становилась все более невыносимой. Нэнси была такой милой, такой искренней, такой… настоящей. А она, Робин, сидела здесь, со своей постыдной тайной, с воспоминаниями о сне, которые всплывали каждый раз, когда Нэнси наклонялась ближе, чтобы что-то записать. — Знаешь, — Нэнси отложила ручку и скрестила руки на столе, глядя на Робин с любопытством. — Я рада, что мы наконец-то проводим время вместе, просто вдвоем. Мы всегда общались только в компании Стива и ребят. — Ага, — пробормотала Робин, снова уставившись в свою воду. — Я тоже. — Мне правда нравится с тобой общаться. Ты умная, остроумная, и у тебя есть свое мнение. Каждое слово было похоже на удар молотком по хрупкому стеклу ее самообладания. «Прекрати быть такой милой», умоляла она мысленно. «Прекрати смотреть на меня так, как будто я что-то значу для тебя.» — Нэнси, я… — она не знала, что сказать. Спасибо? Сбегу отсюда и запрусь в ванной? Поцелую тебя прямо сейчас, чтобы прекратить эти пытки? К счастью, их заказ подали, и у Робин появилась законная отговорка — наброситься на еду, как будто она не ела несколько дней. Она резала свой омлет с нездоровым усердием, избегая взгляда Нэнси. — Итак, — Нэнси, казалось, не заметила ее паники или предпочла не обращать внимания. Она аккуратно отрезала кусочек своего тоста. — Когда ты сможешь поехать со мной к мистеру и миссис Лефеврам? Я думала, может, завтра в три? Мысль о том, чтобы провести какое-то время в замкнутом пространстве машины с Нэнси, а потом пойти с ней в дом, где они будут сидеть рядом на диване, возможно, их плечи будут соприкасаться… это было одновременно и ужасно, и восхитительно. — Завтра? Да, завтра… нормально, — проговорила Робин с набитым ртом. — Отлично! — Нэнси сияла. Она внезапно наклонилась через стол, ее голос понизился до доверительного шепота. — И знаешь, я думала… Может, после того, как я закончу статью, мы могли бы… я не знаю… сходить куда-нибудь? Просто поболтать? Без всей этой суеты с монстрами и расследованиями. Робин замерла с вилкой на полпути ко рту. Ее сердце совершило сальто в грудной клетке. Это было свидание? Нет, не могло быть. Это было просто… дружеское предложение. Между подругами. Совершенно нормальное дружеское предложение. Но ее предательский разум уже нарисовал картину: они сидят в каком-нибудь уютном баре, свет приглушен, Нэнси смеется над ее шуткой, а потом ее рука тянется через стол, чтобы коснуться ее руки… — Да! — выпалила Робин, слишком громко и слишком быстро. Несколько человек за соседними столиками обернулись. Она почувствовала, как горит все ее лицо. — То есть… да, звучит… здорово. Нэнси очаровательно улыбнулась, не обращая внимание на окружающих. — Хорошо, — проговорила она. — Тогда договорились. Они доели почти в молчании. Робин чувствовала себя полной идиоткой. Она вела себя как подросток на первом свидании, а не как подруга, делающая одолжение другой подруге. Она должна была взять себя в руки. Когда они вышли из кафе, свет был еще ярок, и воздух пах приближающимся вечером. Робин судорожно искала в голове предлог поскорее уйти. — Мне надо… — начала она одновременно с тем, как Нэнси сказала: — Можешь пройти со мной до газеты? Я хочу отдать мистеру Кирку первые наброски. Робин хотелось сказать «нет». Она хотела побежать домой, зарыться лицом в подушку и кричать. Но она увидела надежду в глазах Нэнси и не смогла отказать. — Конечно, — вздохнула она мысленно, следуя за Нэнси по тротуару. Они шли рядом, и их руки несколько раз каснулись друг друга. Каждый раз Робин отдергивала свою руку слишком нервно. Она сжимала руки в кулаки, засовывая их в карманы джинсов, чтобы обезопасить себя. — Ты сегодня какая-то тихая, — заметила Нэнси, глядя на нее сбоку. — Ты уверена, что все в порядке? Если я чем-то тебя обидела… — Нет! — Робин чуть не подпрыгнула. — Все отлично. Просто… много мыслей. — О чем? — Нэнси была настойчива, как и в своих репортерских расследованиях. О тебе. О том, какие твои губы на вкус. О том, как бы я хотела, чтобы этот сон повторился наяву. — О… о фильмах, — выдумала Робин. — Кит хочет завезти какую-то новую партию кассет с андеграундным европейским кино. Говорит, это будет «артхаус». Боюсь, это будет просто скучно. Нэнси засмеялась, и звук был таким чистым и легким, что Робин почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. — Бедняжка. Но если кто и сможет заинтересовать Хокинс французской новой волной, так это ты. Они подошли к зданию «Хоукинс Пост». Нэнси остановилась у входа, повернувшись к Робин. — Спасибо еще раз за сегодня. И за завтра. — Je t'en prie, — прошептала Робин, глядя куда-то через плечо Нэнси. — Что это значит? — спросила Нэнси, сделав шаг ближе. — Ты уже говорила «de rien». Это что-то другое? Робин замерла. Расстояние между ними внезапно сократилось до опасного. Она чувствовала исходящее от Нэнси тепло, видела каждую ресничку, обрамляющую ее глаза. — Это… это как «не за что», но более… личное, — объяснила она, и голос ее дрогнул. — Буквально… «я тебя умоляю». Но в значении «не стоит благодарности». — Je t'en prie, — прошептала Нэнси, повторяя ее слова, и ее губы сложились в такую соблазнительную улыбку, что Робин перехватило дыхание. И в этот момент, стоя на углу улицы в лучах заходящего солнца, Робин чуть не сдалась. Чуть не наклонилась и не проверила, будут ли губы Нэнси такими же мягкими наяву. Ее тело напряглось. Нэнси снова улыбнулась, уже по-деловому. — Ладно, мне пора бежать. До завтра, Робин! Она развернулась и скрылась за дверью редакции, оставив Робин стоять на тротуаре с бешено колотящимся сердцем и головой, полной французских ругательств и запретных образов. Робин медленно побрела домой, чувствуя себя так, будто ее только что переехал грузовик. Она прошла через умиление , через неловкость, через искушение… и все это смешалось в один сплошной комок нервов где-то под ложечкой. Дома она закрылась в своей комнате, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери. Она снова и снова прокручивала в голове тот момент у входа в газету. Этот взгляд. Эта улыбка. Этот шепот. «Je t'en prie». Она представила, как говорит эти слова Нэнси на ухо, в полной темноте, в своей постели. Но теперь уже с другим смыслом. С мольбой, с просьбой большего. Как ее пальцы вплетаются в эти каштановые кудри. Как губы Нэнси прижимаются к ее коже, оставляя следы, которые никто не увидит. Она с силой ткнулась лбом в дверь, пытаясь выбить эти мысли из головы. — Черт, — выдохнула она в тишину комнаты. Завтра ей предстояло провести с Нэнси целый день. А ее воображение уже рисовало новые, еще более детальные и соблазнительные кошмары. И самое ужасное было в том, что часть ее, та самая, что ответила на поцелуй во сне, с нетерпением ждала этого.

***

Сознание настигло Робин стремительно и безжалостно, выдернув из объятий сна, который был настолько ярким, что оставил на коже физическое воспоминание. Она стояла спиной к холодной металлической стеллажу в подсобке «Family Video», а перед ней, прижимая ее к полкам, была Нэнси. Запах пыли от старых коробок смешивался с ее цветочным шампунем. Губы Нэнси были у нее на шее, ее руки скользили под ее униформой, и низ живота Робин сжимался от болезненного, сладкого напряжения. — Ты всегда так дрожишь, когда я к тебе прикасаюсь? — прошептала Нэнси прямо в ее ухо, и ее голос был низким, хриплым, от него по спине побежали мурашки. Робин попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Она вцепилась в плечи Нэнси, чтобы не упасть, чувствуя, как жар разливается по всему телу… Робин дернулась и села на кровати, сердце выпрыгивало из груди. Утро. Комната. Она одна. Снова. Но на этот раз призрачное ощущение губ на своей коже было настолько реальным, что она провела рукой по шее, ожидая найти следы. Ее пижама прилипла к спине от пота. — Черт, — прошептала она, сжимая виски пальцами. Это становилось патологией. Ее подсознание явно решило, что лучший способ справиться с влечением — это замучить ее до смерти гиперреалистичными фантазиями. Она кое-как привела себя в порядок, выпила три чашки кофе и надела самую нейтральную одежду, какую только смогла найти — простую футболку и джинсы, пытаясь выглядеть так, будто ее не преследуют эротические видения о бывшей девушке своего лучшего друга. Ровно в три часа под окном раздался короткий гудок. Робин, вздрогнув, выглянула в окно. У обочины стояла аккуратная машина Уилеров, а за рулем сидела Нэнси, в светлой одежде и с собранными в прическу волосами. Она выглядела невероятно профессиональной и привлекательной. Спускаясь по лестнице, Робин чувствовала себя так, будто шла на эшафот. — Привет! — Нэнси улыбнулась ей, когда та уселась на пассажирское сиденье. В машине пахло кофе и ее духами. — Готова к большому журналистскому расследованию? — Как никогда, — буркнула Робин, глядя в окно. Машина тронулась. Нэнси ловко вела ее по спящим улицам Хокинса. — Как спала? — спросила Нэнси, не глядя на нее. Вопрос повис в воздухе, острый и неловкий. Робин на секунду застыла, образ прижавших ее к стеллажу губ вспыхнул в сознании с пугающей четкостью. — Что? А, да… Нормально, — выдавила она, слишком быстро. — Отлично. Как убитая. Нэнси бросила на нее короткий, оценивающий взгляд. — Правда? А у тебя под глазами синяки. Опять снились… монстры? «Только один. И он был в твоем обличье», — подумала Робин. — Что-то вроде того, — пробормотала она, делая вид, что с интересом разглядывает проплывающие за окном дома. Нэнси, казалось, удовлетворилась ответом и переключила внимание на дорогу. — У меня уже есть список вопросов, — она кивнула на блокнот, лежавший на заднем сидении. — Надеюсь, нам хватит пленки в диктофоне, там оставалось не так много. Остаток пути они проехали в относительно комфортном молчании, если не считать того, что Робин была напряжена как струна и постоянно следила за тем, чтобы их руки случайно не соприкоснулись. Дом Лефевров на Аспен-стрит был таким, каким его и описывала Нэнси — немного обшарпанным, с потемневшими от сырости стенами. Им открыла мадам Лефевр, худая женщина с усталыми глазами и теплой улыбкой. Она поприветствовала их на ломаном английском и впустила внутрь. Гостиная была скромной, но уютной. Пахло кофе и свежей выпечкой. Мадам Лефевр говорила быстро и эмоционально, жестикулируя. Мистер Лефевр, молчаливый и суровый мужчина, сидел рядом и лишь изредка что-то добавлял. Робин старалась изо всех сил. Она переводила вопросы Нэнси, ловя каждое слово, произнесенное на французском, и превращая его в аккуратные, журналистские фразы на английском. Она переводила ответы, полные тоски по дому, разочарования и страха за будущее детей. Нэнси внимательно слушала, делая пометки, иногда переспрашивая, ее брови были сдвинуты в сосредоточенной гримасе. В эти моменты Робин могла смотреть на нее, не краснея, восхищаясь ее профессионализмом. — Робин, спроси, пожалуйста, сталкивались ли они с какими-то бюрократическими проблемами, кроме признания дипломов, — попросила Нэнси, не отрываясь от записей. — Например, с получением разрешения на работу или вида на жительство. Мне нужны конкретные примеры, с какими инстанциями им пришлось иметь дело. Робин перевела вопрос, и мистер Лефевр, до этого молчаливый, оживился. Он заговорил быстро и с возмущением. — Oui! Les impôts! C'est un cauchemar! — он начал что-то быстро искать в ящике стола и достал пачку официальных бумаг. — Ils ne comprennent pas nos documents. On nous réclame sans cesse les mêmes papiers. Et la police, pour la carte de séjour... la file d'attente commence à 4 heures du matin! Робин, увлекаясь, переводила суть, а Нэнси быстро записывала, ее глаза горели азартом охотника за историями. — Спроси, помогал ли им кто-нибудь из местных? Мэр? Социальные службы? — Est-ce que quelqu'un vous a aidés? La mairie? Les services sociaux? Мадам Лефевр горько усмехнулась. — Personne. Sauf le pasteur de l'église, il nous a donné des vêtements pour les enfants. Mais la mairie? Ils nous ont dit de remplir un formulaire... en dix exemplaires! Нэнси кивала, делая пометки, пока Робин переводила ей слова мадам Лефевр на английский. Все шло на удивление хорошо. Робин почти начала расслабляться, погрузившись в роль переводчика, а не закомплексованной девушки с кризисом сексуальной идентичности. И тогда произошло это. Их беседа уже подходила к концу, мадам Лефевр предложила им по кружке чая. Нэнси в этот момент копалась в своем блокноте, подыскивая последний вопрос. Мадам Лефевр, наливая чай Робин, вдруг наклонилась к ней и тихо, по-французски, спросила с хитрой улыбкой: — Alors, ma chérie, vous êtes ensemble? Робин поперхнулась собственным слюной. Чай в кружке расплескался. — P-Pardon? — Vous et votre amie. Elle est très jolie, et elle vous regarde avec beaucoup de tendresse. Ce n'est pas juste de l'amitié, ce regard-là, ma chérie. Робин почувствовала, как по ее лицу разливается густой, багровый румянец. Она бросила взгляд на Нэнси, но та была поглощена своими записями. — Non, non, madame! Nous sommes juste… amies. Мадам Лефевр мягко вздохнула, поставив чайник на место. — Ne vous inquiétez pas, ma chère. J'ai un frère en Belgique. Il vit avec son mari. Je comprends ces choses. — Она подмигнула. — Mais vraiment, la façon dont elle vous regarde… ce n'est pas 'juste amie'. Робин была уверена, что сейчас закипит, как чайник. Она пробормотала что-то невнятное и отвернулась, делая вид, что поправляет шнурки на своих кедах, лишь бы скрыть свое пылающее лицо. — Что она сказала? — спросила Нэнси, наконец подняв голову от блокнота и заметив состояние Робин. — Ты вся красная. Что-то не так? — Нет! Все хорошо! — Робин заговорила на ломаном английском, почти как мадам Лефевр. — Она просто… пошутила. Насчет моего французского. Сказала, у меня милый акцент. Нэнси посмотрела на нее с сомнением, но мадам Лефевр уже заговорила о чем-то другом, и момент был упущен. Через пять минут они уже прощались у порога. Нэнси была в полном восторге от собранного материала. — Робин, это потрясающе! — воскликнула она, когда они сели в машину. — Мы получили столько информации! Робин кивнула, все еще чувствуя жар на своих щеках. Она пристегнула ремень и уставилась в окно, желая только одного — чтобы земля разверзлась и поглотила ее. Машина тронулась. Они проехали несколько кварталов в тишине, прежде чем Нэнси нарушила ее. — Так что же она сказала на самом деле? — спросила она мягко, но настойчиво. — Сомневаюсь, что это была шутка про твой акцент. Ты покраснела, как помидор. Робин сглотнула. Ее ладони стали влажными. — Это… ничего. Глупость. — Робин, — Нэнси сказала ее имя таким тоном, что у Робин перехватило дыхание. Она бросила на нее быстрый, серьезный взгляд. — Мы же друзья, да? Ты можешь мне рассказать. Давление стало невыносимым. Робин чувствовала, как ее сопротивление трещит по швам. Она устала от этой лжи, от этого напряжения. — Она спросила, не… не встречаемся ли мы, — выдохнула она, глядя прямо перед собой на уходящую вдаль дорогу. В машине повисла гробовая тишина. Единственным звуком был ровный гул мотора. — О, — наконец проговорила Нэнси. Ее голос был ровным, без эмоций. — Я сказала ей, что нет, конечно, что мы просто подруги, — поспешно добавила Робин, чувствуя, как ее лицо заливает новая волна жара. — Она просто… ошиблась. Нэнси ничего не ответила. Она просто сосредоточенно смотрела на дорогу. Робин не могла прочитать ее выражение лица, и это сводило ее с ума. Она ждала смеха, шутки, неловкого замечания. Но ничего не было. — Я думаю, нам нужно обсудить материал, пока он свеж в памяти, — деловым тоном сказала Нэнси, сворачивая на парковку кафе «Benny’s». — Перескажи мне еще раз, что они говорили про медицинскую страховку. Разговор в кафе был чисто профессиональным. Нэнси задавала вопросы, делала пометки, уточняла детали. Робин отвечала, чувствуя себя как на допросе. Та легкость, что была между ними вчера, испарилась, сменившись каким-то напряженным, невысказанным непониманием. Нэнси была вежлива, но отстранена. Они закончили, и Нэнси повезла Робин домой. Машина остановилась у ее дома. — Вот и мой дом, — проговорила Робин, пытаясь звучать нормально, и потянулась к ручке двери. — Робин, подожди. Она замерла. Сердце ушло в пятки. Нэнси повернулась к ней. Ее лицо было серьезным. — То, что сказала мадам Лефевр… это тебя смутило? Вопрос был задан так прямо, что у Робин перехватило дыхание. — Я… Ну, да, конечно, — пробормотала она, глядя на свои колени. — Это же… странно. Нэнси смотрела на нее еще несколько секунд, ее взгляд был таким пристальным, что Робин почувствовала, как под ним горит ее кожа. — Ладно, — наконец сказала Нэнси, и ее голос снова стал мягче. — Спасибо тебе еще раз за сегодня. — Всегда рада помочь, — прошептала Робин и наконец выскочила из машины, чувствуя, как перестает быть заложницей этой непонятной, неловкой атмосферы. Она не оборачивалась, пока не заперла за собой дверь своего дома. Прислонившись к ней спиной, она закрыла глаза и выдохнула. Это был один из самых длинных дней в ее жизни. А в ушах у нее звенели слова мадам Лефевр: «Ce n'est pas juste de l'amitié, ce regard-là.» И самое ужасное было то, что часть ее, самая глупая и надеющаяся, отчаянно хотела, чтобы эта милая мадам была права.

***

Неделя пролетела в тумане отчуждения и навязчивых мыслей. Робин стала мастером побега. Она изобретала болезни, срочные семейные дела, внезапные мигрени — любой предлог, который позволял ей избегать встречи с Нэнси. Хоть она и согласилась проводить с ней время наедине, Робин решила сначала избавиться от своих дурацких, неуместных чувств. И дистанция казалась ей идеальным решением. Стоя у стеллажа с кассетами в «Family Video», она механически расставляла коробки по алфавиту. Руки двигались сами по себе, а разум был далеко. Он был в ее спальне, прижатый к двери, с губами, обжигающими от прикосновения, которых никогда не было. Каждая ночь приносила новые, изощренные сны, такие яркие, что просыпалась она с влажным бельем и щемящим чувством потери. Она сама выбрала эту дистанцию, но тоска по Нэнси, по ее улыбке, по ее решительному взгляду, была физической болью. — Земля вызывает Робин Бакли! Ты там вообще живая? Голос Стива прозвучал прямо у нее над ухом. Робин вздрогнула и чуть не уронила кассету «Назад в будущее». — Что? Да, я тут. Она повернулась к нему и увидела, что он смотрит на нее с нескрываемым беспокойством. Она знала, что выглядит измотанной. Темные круги под глазами, бледная кожа. — Робин, это уже не смешно. Ты ходишь как зомби. Нэнси звонила мне. Сердце Робин упало. — Зачем? — Она беспокоится. Говорит, ты ее избегаешь. Она думает, что чем-то обидела тебя. — Она меня ничем не обижала, — быстро проговорила Робин, снова отвернувшись к полке. — Просто… у меня дела. — Не надо, Робин. Мы оба знаем, что дело не в этом, — Стив мягко, но настойчительно взял ее за плечо и заставил повернуться. — Ты можешь мне рассказать. Что бы это ни было. Он смотрел на нее так искренне, с такой готовностью помочь, что последние остатки ее самообладания рухнули. Груз всех этих невысказанных чувств, всей этой неловкости и страха, стал невыносим. Слезы выступили на глазах, к ее собственному ужасу. Она отвела взгляд, сжимая в руках кассету. — Я… я кажется влюбилась, Стив, — прошептала она, и голос ее дрогнул. Лицо Стива озарилось. — Это же замечательно! Кто она? Я ее знаю? Робин сглотнула комок в горле и посмотрела ему прямо в глаза. — Это Нэнси. Наступила мертвая тишина. Стив замер, его брови поползли вверх. Он несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем выдавить: — Нэнси? Но она же не… — он не закончил, но Робин поняла. Но она же не по девушкам. — Я знаю, — быстро перебила она его, смахивая предательскую слезу. — Я знаю, что у меня нет шансов. Я знаю, что это глупо и… и неправильно. Мы всего лишь подруги. Но я не могу это выключить. К ее удивлению, лицо Стива не исказилось от мысли, что Робин влюбилась в его бывшую девушку. Оно смягчилось. Он тяжело вздохнул и положил руку ей на плечо. — Робин, слушай меня. В твоих чувствах к Нэнси нет ничего плохого. Ничего. Поняла? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — И да, — он усмехнулся, но в его глазах была грусть. — Сложно не влюбиться в Нэнси. Уж я то знаю. Робин фыркнула сквозь слезы. — Прости. — Не извиняйся. Но почему ты избегаешь ее? Ты должна ей сказать. — Сказать? — Робин фальшиво рассмеялась. — И потерять ее навсегда? Нет уж, увольте. Лучше так. Стив покачал головой, но не стал настаивать. В конце смены он довез ее до дома. На улице уже сгущались сумерки. Родители Робин еще не вернулись. Она поблагодарила его и зашла в пустой, темный дом. Она приготовила себе ужин, но есть не могла. Включила телевизор, но не видела и не слышала, что там происходит. Она просто сидела на диване, обняв подушку, и смотрела в одну точку, пытаясь заглушить голос в голове, который твердил, что она все делает неправильно. И тут раздался звонок в дверь. Робин вздрогнула. Это не родители. Сердце бешено заколотилось, когда она подошла к двери и заглянула в глазок. На пороге стояла Нэнси. Она выглядела решительной. На ее лице была та самая сосредоточенная гримаса, с которой она обычно вела журналисткую деятельность или пробиралась в логово монстра. Робин, с дрожащими руками, открыла дверь. — Привет, — проговорила Нэнси, ее голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Привет, — прошептала Робин, отступая назад, чтобы впустить ее. Дверь закрылась с глухим щелчком, и они остались стоять в прихожей. — Почему ты избегаешь меня? — спросила Нэнси без предисловий, скрестив руки на груди. — Я что, сделала что-то не так? — Нет! — Робин покачала головой, глядя в пол. — Нет, Нэнси, все не так. — Тогда что? — Нэнси сделала шаг вперед. — Мы договорились провести время. Я звонила тебе пять раз, но ты каждый раз находила какую-то отмазку. — У меня… были дела, — слабо попыталась соврать Робин. — Не надо. Не начинай это, Робин, — отрезала Нэнси, делая еще один шаг. Теперь они стояли почти вплотную. Ее выражение смягчилось, и в глазах появилась неуверенность. Робин увидела, что она действительно не понимает в чем дело, и ей стало стыдно. — Робин, пожалуйста. Просто скажи мне. Что случилось? Они оказались так близко, что Робин чувствовала исходящее от Нэнси тепло. Спина Робин уперлась во входную дверь, и она мысленно поблагодарила небеса за то, что дверь была непрозрачной. Ее дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, оглушая все здравые мысли. Она видела каждую ресничку на глазах Нэнси, каждую трепетную тень на ее губах. Чувствовала ее запах. Слышала ее неровное дыхание. И она не выдержала. Ее подсознание кричало, что это ошибка, что это уничтожит все, что у них есть. Но ее тело, ее изголодавшееся по этому прикосновению сердце, взяло верх. Она резко наклонилась и прижала свои губы к губам Нэнси. Поцелуй был отчаянным, грубым, полным всей той тоски и запретного желания, что копились в ней все эти недели. Это был не нежный сон, а вспышка молнии, яростная и разрушительная. Она оторвалась, задыхаясь, и прошептала, глядя в широко раскрытые глаза Нэнси: — Вот почему. Она ждала. Ждала шока, отвращения, гнева. Ждала, что Нэнси оттолкнет ее, назовет неправильной, выбежит за дверь и больше никогда не посмотрит в ее сторону. Но Нэнси не сделала ничего из этого. Вместо этого она притянула Робин ближе, ее руки вцепились в ее футболку, и она поцеловала ее в ответ. Импульсивно, нетерпеливо, без тени сомнения. Робин замерла на мгновение, парализованная невероятностью происходящего. А потом все ее тормоза, весь ее здравый смысл с треском рухнули. Она ответила на поцелуй с такой же яростью, такой же жаждой. Она думала, что во сне все было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но реальность оказалась в миллион раз лучше. Их губы двигались в страстном, неистовом танце, язык Нэнси требовал ответа, и Робин с радостью ему подчинилась. Руки Нэнси скользнули под ее домашнюю футболку, и Робин издала приглушенный стон прямо в ее рот. Ее тело выгнулось, когда ладонь Нэнси обхватила ее грудь. Бюстгальтера под футболкой не было, и прикосновение к обнаженной коже было настолько интенсивным и нереальным, что мир сузился только до них двоих. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша одним воздухом. — В спальню, — скомандовала Нэнси, ее голос был хриплым от желания. Робин, не говоря ни слова, взяла ее за руку и почти потащила за собой в свою комнату. Дверь захлопнулась, и они снова слились в поцелуе, более медленном, но не менее жгучем. Нэнси, не разрывая его, повела ее к кровати и мягко толкнула на матрас, нависнув над ней. Ее губы переместились на шею Робин, оставляя влажные, горячие следы, а ее рука скользила по ее животу, исследуя каждую изгиб, каждую дрожь. Робин запустила пальцы в ее каштановые кудри, боясь, что это видение вот-вот исчезнет. — Ты сводишь меня с ума, — прошептала Нэнси ей на ухо, и ее дыхание обожгло кожу. — Это мои слова, — выдохнула Робин, потянув ее за подбородок для нового, глубокого поцелуя. Рука Нэнси скользнула ниже, к поясу ее джинсов, и Робин почувствовала, как по всему ее телу пробежали мурашки. Ладонь легла между ее ног, прямо поверх грубой ткани, делая пробные, давящие движения. Робин разорвала поцелуй и откинула голову назад на подушку, прикусывая губу, заглушая стон. — Приятно? — тихо спросила Нэнси, ее глаза сияли в полумраке комнаты, полные торжества и нежности. Робин посмотрела на нее, на эту удивительную, прекрасную, невозможную девушку, и ее губы растянулись в счастливой, сияющей улыбке. — Лучше, чем в самом приятном сне, — прошептала она в ответ.