Метель

— Нет, ты не можешь! Я не пущу тебя! — Юра дома в Иркутске. Он снова сбежал сюда в конце сезона. Сразу, как только вырвал зубами с кожей и кровью золотую медаль у молодого соотечественника Саши. Третий год подряд на пьедестале чемпионата мира только триколор. Пятый год подряд побеждают русские. Плисецкого приравняли к богу. Он лидер всех соревнований: шесть золотых, четыре серебра, три бронзы за четыре года его взрослой взрывной карьеры. Он участвует почти во всем, катает по пять программ за сезон и бегает на интервью чаще других. Юрий Плисецкий — величайший фигурист этого ледникового периода. В его произвольной стабильно пять элементов ультра-си, и его ноги истерты в кровь. Лишь в Иркутске он может притвориться собой. Взглянуть в зеркало чистыми глазами, не раскрашенными тенями, не залепленными стразами. Другой он смотрит так же испуганно. Трёхкратный чемпион Европы, олимпийский чемпион, лидер Гран-при — это всё он. Даже самые близкие уже забыли, ради чего Плисецкий всё это делал. Кроме одного человека. Лишь его Отабек знал, зачем всё это нужно. Его лучший друг, его тайная юная мечта. Юра болен, потому сбегает в Иркутск, как только Алтын пишет, что приедет в Питер на неделю. Чтобы только не видеть его. Потому что сдерживать себя невозможно. Алтын ему не соперник. С первого золота Барселоны он ему не соперник. Юра уделал всю старую гвардию. Его конкуренты тренируются с ним на одном льду: Саша, Никита и Артем. С самого юниорства они двигаются по подиуму и передают медали друг другу в руки. Сегодня русским никто не соперник, а потому для Юры Алтын — лишь капля серебра на щеке. Соревнования — очередной повод встретиться и обняться, обменяться игрушками от фанатов и сделать пару фотографий. Алтыну 22, он вечно четвёртый или пятый. Он не был на пьедестале уже три года, потому что там всегда был чёртов Юрий Плисецкий. И Алтын всегда, каждый чёртов раз должен был успокаивать Юру после соревнований за бронзу, или за золото. После бронзы Юра плакал искренне от обиды, прятался в отабекову олимпийку и ругался матом на Никиту или Сашу. А после золота плакал, что эти же двое выпили из него всю кровь, и он не в силах даже идти домой на своих двух. В общем, спорт стал напоминать игру пятерых, где четыре не достигших совершеннолетия русских фигуриста сражались с одним колоритным казахским рыцарем. Но всегда побеждали. — Нам не остаться на равных, — сказал ему Алтын, как только зашёл в Юрин дом. В нём почти не было воздуха, а за окном сходила с ума метель. Алтын весь в снегу пересёк половину материка, чтобы сказать ему это? — Я не могу сделать их слабее, мне самому трудно с ними! — Никита, Саша, Артем — хорошие фигуристы. Они занимаются у других тренеров, но от этого они кажутся еще более загадочными. Юра нередко доедает за ними снег. — Я даже пытался, уже не могу, — отвечает Алтын, скидывая шапку на столик. Юре послезавтра восемнадцать, он выпросил у врача больничный на две недели, чтобы Яков не орал на него. Яков всё равно будет орать, ведь сезон окончат московским дурдомом, на котором Саша с Артемом снова будут драться чуть ли не на ножах за позолоченную медальку. А как это без Юры?! — Ты можешь, ты сильнее их! Они на произвольных лажают! — Юра не пускает его в дом, хочет развернуть, отправить обратно в Алматы. Ведь Саша и Никита стабильно проигрывают Плисецкому на произвольных, устают быстро, все прыжки пихают в первой половине программ, когда Юра славится своей выдержкой. Своей выдержкой и выносливостью славится и Алтын. — Это всё цифры, Юр. У тебя с ними разница по 0,9 баллов, по 1,5. У меня от третьего места разрыв 10. 10! На Европе было 10… Я только на азиатских золото брал, где вас нет. — Алтын уже устал проигрывать, устал быть четвёртым, а то и пятым, устал видеть одни и те же славянские лица везде. — И потому ты уходишь?! — толкает его в грудь Плисецкий, но Алтын тяжело кивает. — Я так долго летел, много хотел тебе сказать. Но сейчас не знаю, — Отабек разводит руками, хочет пройти дальше, и Юра ошарашено отходит в сторону, пускает его на кухню. — Это всё из-за флага, если бы ты был за нас, то ты бы даже меня обошел, — Юра кисло улыбается. Он не раз думал сменить спортивное гражданство, чтобы катать за Казахстан, видеть Алтына чаще, чтобы проверить себя. Сможет ли он от маленькой федерации спорта брать большие медали, или во всем была заслуга лишь его родины. Но никто Юру не отпустит катать ни за Казахстан, ни за Грузию, ни за Китай. — Я буду за вас, — спустя час молчания за пустым чаем говорит Алтын. И Юра поднимает на него встревоженные глаза. Они не притронулись ни к песочному печенью в железной коробке, ни к конфетам в блестящих упаковках. Алтын, может, и хотел взять что-то со стола, но только сразу после хозяина, а Юра даже не смотрел на сверкающие сахарные обертки и посыпки в центре кухни. Юра отошел с кружкой к окну, чтобы Алтын не видел его лица. Он правда боится услышать условия Отабека, он хочет как-то за них? За нас — это за кого? За Россию, за Санкт-Петербург? За Якова? — Говори уже, — вымучено требует он, так сильно страшится. — Я буду катать в шоу Никифорова, — и Юра почти чувствует, как кружка дрожит в руках. — Он ставит восточные сказки. — Плисецкий чувствует запутанность, чувствует ошибку, будто всё это странное сцепление вранья. — Что он ставит? — оборачивается и смотрит с вызовом, ждет, когда Алтын рассмеется и скажет, что всё это ошибка. — Восточнее сказки, ему нужен я. — Так же повторять Отабек, а Юра кричит, лицо прикрывая руками: — И ради этого ты летел через всю страну? Чтобы сказать, что ты уходишь в ебучие сказки на льду? — Юра простил Виктору ледовые шоу, потому что он давал вторую жизнь известным фигуристам, потому что там были все его вдохновители и продолжатели. Потому что так он зарабатывал деньги, но Юра просто не мог поверить, что Алтына занесло на какое-то дурацкое ледовое шоу! — А в прошлом году он ставил сказки про журавлей и самураев, — Виктор, одержимый Японией, ввёл в моду хокку и тонкий фарфор. Он был охвачен своим любимым так долго, что и сам заговорил на загадочном миру языке. Юра откровенно завидовал их чувствам, облаченным в тонкие ткани и красоту, они исполняли ни одну шоу-программу на льду.

Отважный самурай, спасающий прекрасного журавля из цепких лап охотников, и журавль, что приносит счастье, но просит не смотреть на себя в человеческом обличии. Улетает, он оставляет после себя лишь перья, и потому самурай проходит такие страшные трудности, чтобы спасти своего любимого журавля из лап проклятия.

Никто публично не заявляет об их отношениях, но кто хоть раз видел шоу-программу на льду о любви самурая к журавлю, точно знает, что там было больше, чем просто восхищение, и оно не наигранное, а настоящее. У Виктора в программах всё настоящее: и декорации, и наряды, и четверные прыжки. Но это не место для олимпийского призера, это не место для его Отабека. — В этом году он предложил мне сказку о сироте, — Юра понятия не имеет, что это за сказка, но он уверен, Алтын сыграет там главную роль. — Но это всё еще дурацкие детские шоу, Отабек. Я не пущу тебя! — кричит Юра в надежде достучаться. — Ты же надежда страны, как ты можешь уйти! — Юра, мне 22. Так будет лучше. Сейчас я пятый, в следующем году буду шестым, а потом и вовсе не пройду в финалы. Разве ты хочешь смотреть с своего пьедестала, как я проигрываю снова? — Отабек встаёт из-за стола, смотрит на Юру, согнув шею пополам, он сильно вырос за два года, прям вытянулся, стал, кажется, даже выше японского Юри, но боже, как же на Плисецкого давил этот рост. — Неужели ты оставишь меня одного с этими психами? — да, с каждым годом всё меньше знакомых лиц на соревнованиях, всё чаще он видит Артёма и Сашу. Они висят над ним, Плисецкому приходится с ними разговаривать. Приходится. Первым ушёл Виктор вместе с Кристофом, затем Кацуки Юри, забравший золото Олимпиады, после были азиатские ребята, с которыми Юра виделся только на этапах Гран-при. И вот спустя четыре года его единственный знакомый соперник остался лишь Отабек. Ему Юра готов был отдать все свои медали, только бы тот не оставил его наедине с новыми врагами, только бы обнимал в раздевалке. — Ты неплохо ладишь с Артёмом, — шепчет ему Алтын, вынимает из дрожащих рук чашку и ставит с громким звуком на стол, заправляет светлую прядь за ухо. — Я уже не вижу смысла соревноваться. Я свое откатал, Юр. У меня даже четырёх ультра-си в произвольной не наберется, я вам не конкурент уже как год, — заканчивает свою мысль Алтын, а Юра толкает его в грудь. — Почему ты прилетел, разве не мог этого в директ написать? — спросил последнее, режущее на сердце Юра, и Отабек взял его за руку, потянул ладонь себе в объятия. Он так успокаивал его после соревнований, так терпел унизительные поражения и успокаивал золотого победителя. — Мне тебя не хватает, — честно говорит Алтын, он уже не знает, какой будет следующая реакция Юры. — Я просто надеюсь, что даже если я уйду из спорта, то мы останемся друзьями как прежде. Тебе будет проще побеждать русских, мне будет проще катать то, от чего не зависит ничья честь, кроме моей собственной. Если я уйду, Казахстан выпустит на лед нового фигуриста куда успешнее меня, и тогда тебе тоже станет интереснее исполнять. — Алтын пытается убедить Юру, пытается его пригладить, как ощетинившегося котёнка, но Плисецкий снова вспыхнет злобой. — Раз так ты уже решил! Раз тебе плевать на меня и вообще на всё плевать, то! Вали давай, вали! Видеть тебя не хочу! — он скрывает искривление слезами лицо ладонями и поднимается наверх. Мается от горя, им было так хорошо вдвоём на льду, они разрывали лед парными показательными бесили старших, иногда переходили грань допустимого, но черт, они всегда были вместе на каждом этапе Гран-при, на олимпийских и даже на каких-то местных СНГ-соревнованиях, просто дружеских встречах. Юра всегда спрашивал, будет ли там Отабек, и только потом давал свое согласие. — Ты просто жалкий трус, — то, что для Юры было блаженством, настоящим здоровьем, соперничеством, для Алтына было пыткой, ему бы хоть бронзу получить, но даже за бронзу велся бой нешуточный. Там Юра правил, Юра и Никита, и Саша иногда. Ледовые шоу — это другое, там ты главный актёр, там все приходят смотреть лишь на тебя, на твою собственную восточную сказку о кочевниках и духах ледяной степи, о злых ханах и прекрасных царевнах. В ледовом шоу, трогая, всё было очевидно, понятно, а вот в следующем спортивном сезоне не было ничего святого. — Хорошо, я просто трус. — Алтын одевается вновь, уходит из дачного домика Юры подальше к деревне, там была гостиница. Он в прошлый раз ночевал здесь, когда Плисецкий прогнал его из-за нескольких неуместных фраз о его программе. Да, она была настоящим порно на льду, и друг не одобрил ее, потому был выгнан в иркутскую гостинку спать на клоповой кроватке. Но тогда Плисецкий его быстро простил, уже утром пришёл извиняться и поменял программу. Это было год назад, сейчас Алтын пообещал уйти из большого спорта, почти оставить Юру наедине с голодными, жаждущими медали гиенами. Только вот год назад он прогнал его летом, когда ночи были теплыми, когда природа сама благоволила прогулкам, но никак не в феврале, никак во время жестокой метели. Алтын брел по сугробистой дорожке и размышлял, как низко он пал. Сам того не понимая, сорвался в этот Иркутск, в котором у него не было никаких дел, для чего? Просто увидеть Юру? Так он его видит чаще, чем маму родную. Метель встретила его яростно, как названного гостя, вторгшегося в ее владения. Ветер, густой и тяжелый, налетел сразу, пытаясь отшвырнуть Алтына назад, к безопасным стенам, но даже он был слаб перед каменными ногами, на которых Алтын двигался только вперёд. Эмоциональное состояние Плисецкого после чемпионата мира было ужасным, он разбит, он просто не способен здраво мыслить. Так Отабек оправдывал Юру, сам не верил, но мысленно оправдывал. За четыре года из него вылепили чудо-какого хорошего фигуриста и такого же ужасного человека, он отрекся от бога, не вспоминал о благотворительности и иногда спивался после выступлений. Невозможно быть хорошим фигуристом и хорошим человеком одновременно, потому он шел по головам, резал артерии лезвиями коньков. Алтын совершает ошибку, оставляя этого монстра без присмотра, но ведь он тоже виноват в его характере, где нужно было быть жестче, он был мягким, где нужно было отстранить, он пускал его еще больше в свою душу, и Плисецкий все в ней перевернул. Отабек потому и приехал на Байкал, чтобы просто убедиться в целостности друга, чтобы взглянуть в его глаза. И он правда был нормальным, его лицо и тело, его бирюзовые глаза, все было нормальным, пока он не сказал ему, что уходит. Ошибся, проебался? Не рассчитал, ха. Да он просто сам не знал, чего хотел от Плисецкого, что ему нужно было от этой встречи? Разве что коснулся волос, рука еще жгла, когда он вспоминал это. Снег бил в лицо, снег его рвал на кусочки, он думал только о Юре, думал и мечтал, Юра странная смесь, Юра что-то вроде его ошибки длинной в девять лет. Система ошибок. Влюбиться, Разлюбить, Снова влюбиться, Осознать расстояние, Победить его на юниорских, Снова влюбиться, Вновь осознать расстояние, Проиграть на юниорских, Разлюбить окончательно, Стать взрослым, Вновь влюбиться, Но предложить лишь дружбу и терпеть, Терпеть, Терпеть, Больше не менять своего мнения, Больше не думать о разочаровании. Потому что разочаровывался Отабек стабильно, и когда Виктор написал ему, позвал в свое шоу, да даже на главную роль, Алтын подумал лишь пару минут и дал свое согласие, потому что он устал, откровенно устал быть четвертым. Он может уйти из спорта и стать полноценным артистом, большим человеком, почти звездой. Заработать много денег, отдать их в дом малютки, да просто так, потому что настроение будет хорошее, и навсегда остаться в памяти людей человеком сочувствующим и добродетельным. Алтын хотел остаться хорошим человеком для себя в первую очередь, потому он не спорит с Юрой, уходит и уже полчаса бредет вдоль пустых улиц. На воздухе нет людей, все дома греются, и только один фигурист, так и не привыкший к холоду, мается в этой темноте. Он страдает уже который год, не может просто стать сильнее, не может! Вся его сила на льду, когда он катает в любом настроении, в любом состоянии здоровья, когда он хорош в этом. Но в жизни, в жизни он просто влюблённый придурок. Когда дверь захлопнулась с тем окончательным звуком, который отзывается где-то глубоко внутри, в самой душе. И этот звук стал спусковым крючком. Секунда оцепенения, когда мир замер в белой точке за окном, и тут же — взрыв. Юра бьется головой о дверку холодильника, он бьется головой и плачет. Алтын приехал просто бросить спорт, приехал и ушел, не сказал, нет, не настоял на своём, просто пришёл, сказал и ушел. Юра хотел услышать его позицию не простого парня, проигравшего ни раз, он хотел услышать позицию мужчины. Ведь точно за этим решением было что-то еще, что-то, что Плисецкий не в состоянии разгадать. Он теряет последнего человека, который был с ним на каждом этапе, он теряет не просто друга, а кого-то большего. Во французское Монпелье он поедет один. Нет, конечно, не один, с Артемом и Сашенькой. Но это как в огромной толпе чувствовать себя одному, никто, кроме Отабека, его не понимает, никто не знает, что ему нужно на самом деле, даже он сам не знает, что ему нужно. А вот Отабек знает, он ведь так нежно коснулся его волос, даже тёплое дыхание тронуло шею так нежно, что Юра был готов разрыдаться от потери. Жизнь избила его за почти восемнадцать лет, четыре из которых он страдал от невидимой любви. Никакая медаль не могла вернуть ему радость и желание жить, только если Отабек будет рядом, если он согласится с его чувствами. Но для этого нужно хотя бы найти в себе силы признаться или найти силы отпустить. За окном ведь такая страшная метель. Он не думал. Не строил фраз. Больше не взвешивал. Его тело среагировало раньше разума. Рывок к вешалке, пальто на плечи на авось, не попадая в рукава, — и вот он уже выскальзывает на крыльцо, а затем на улицу, в объятия разбушевавшейся стихии. Зачем он его выгнал? Чтобы увидеть гнев в лице, зачем ему гнев, затем что любит безмерно, когда спокойное лицо окрашивается, когда приобретает форму и характер, когда он такой другой, но все еще настоящий. Он вытащит его из этой темноты, заставит хотя бы улыбнуться. Юра отпустит его на шоу, потому что так будет лучше всем. Снег бил в лицо тысячами колючих игл, слепил глаза, превращая мир в хаотичный, мелькающий кадр. Но Юра уже не видела ничего, кроме одной цели — силуэта впереди, который медленно растворялся в белой пелене, как призрак. Он назвал его трудом, хотя сам был таким, сам он трус самый настоящий. Он побежал, стараясь как можно скорее перебирать ногами. Кроссовки вязли в свежевыпавшем снегу, под ним скрывался неровный старый лед, и он чуть не падал, спотыкаясь о невидимые препятствия. Дыхание срывалось, это точно не походило на тренировку, это эмоциональный порыв, горячий пар вырывался из легких короткими, прерывистыми клубами. Плисецкий не чувствовал холода — только жгучую потребность догнать. Догнать уходящую любовь. Догнать свое счастье, которое Упрямо ускользало с каждым его шагом. — Отабек! — Крик вырвался из его лёгких и померк в реве ветра. Он был слабым, беспомощным, бушующая метель смяла его, разорвала, не дала долететь до друга. Алтын не оборачивался, он шел вперёд, между ними каких-то пятьдесят шагов, но Юра не может нагнать его, не может просто, не в состоянии, его ноги, проколотые в трех местах, вышагивали неровно, тонули по-отдельности в снежном покрывале. Расстояние между ними казалось бесконечно далёким, и их делила не просто призрачная неприступная серая стена, а эта нелепая ссора. И в этот миг, спотыкаясь и шепча его имя, он понял, что все его принципы, вся та здоровая борьба, на которую он рассчитал, была такой же больной и колючей, как эта метель. Гордость Алтына — вот то, ради чего все еще должно существовать. Петербург станет для Юры пустым без звонков в промежутках между тренировками, без встреч на дружеских показательных, они станут выбранным так же редко, как Юра видит Виктора, и так же болезненно будет смотреть фотографии его новой, еще более публичной жизни. Но Юра уже смирился со своей пустотой, пусть будет так, он отпустит Отабека, но сначала признается, признается равному сильному фигуристу в своих клокочущих чувствах. Он собрал последние силы, отчаянным усилием воли заставил ноги двигаться быстрее, пробиваясь сквозь снежную целину. Расстояние между ними медленно, мучительно медленно начало сокращаться. Пятнадцать шагов. Десять. Пять. И тогда, уже почти поравнявшись, Юра, запыхавшийся, с лицом, мокрым от слез и талого снега, из последних сил выкрикнул его имя так, как будто это было последнее слово в его жизни: — Бек! — И этот крик отчаянный, полный саморазрушения и горькой памяти, пробился сквозь шум ветра. Алтын замер. Они стояли посреди белого вихря, несколько секунд просто глядя друг на друга. Снег лепился к ресницам, забивался за воротник. — Чего бежишь? Замерзнешь, — его голос прозвучал хрипло и устало. Не упрек, а скорее констатация факта. Юра, дрожа от холода и нахлынувших чувств, подошел ближе. — Я не хочу, чтобы ты уходил вот так… снова ссорясь, — слова были простыми и обрывистыми, Юра хотел высказать все, что надумал, но снова испугался острого взгляда темного. — Это неправильно. — А как правильно, Юр? Ты сказал, что я не ценю всех, ты сказал, что я трус, — Отабек все же зол, но уже никакая эмоция гнева не отрезвит Юру, он хочет видеть его улыбку, не гнев. — Я не это хотел сказать… не это, — Плисецкий замялся, забывая о всей ледяной стуже, но Алтын тяжело вздыхает, снимает свой шарф, отряхивает его от налипшего снега и завертывает красную влажную шею Юры и голову в это огромное тёплое полотенце. — Ты именно это и сказал. Я тебя понял, Юр, — Алтын совсем поник, он тяжело выдохнул вновь, заправляя волосы Юры за уши, стирая кожанной перчаткой иней с его ресниц. Юра, его больная фантазия, всегда позволял прикосновения. — Это я настоящий трус, я так боюсь тебя отпустить, так боюсь остаться один, — Плисецкий плачет, тянется за ладонью, не хочет уходить, не хочет его отпускать. — Как я буду без тебя. — Он признается в первую очередь в свою трусость, Алтын не виноват в том, что Юре тесно вчетвером с Артемом, Сашей и Никитой под одним флагом. — Я не думаю, что это так. Ты испугался, — Алтын снова найдет ему тысячу оправданий. — Я не хочу, чтобы ты меня бросал, не хочу, чтобы ты жил с такой обидой, какая осталась мне. Прости, — Юра тянется к нему, обнимает, не может отпустить, а Алтын теряется. Он так сильно любит Юру, так безмерно сильно хочет быть с ним, что готов все бросить. — Я откажусь, я позвоню Виктору, пусть найдёт другого на эту роль, — все терпеть уже невозможно, он столько лет обнимал его как друг, столько лет тонул в этой дружбе, что спасти его может только Юра. — Не смей отказываться! Слышишь! Поезжай как миленький, докажи мне, что я не прав, — голая шея Алтына — место для длинного касания губ, Юра боится его поцеловать, сильно боится, но прислониться лбом в сгиб мышц шеи хочется безмерно. Юра любит его, как не любил, кажется, никогда. — Я подумаю, как извиниться по-нормальному. — Хочешь, чтобы я еще и похвастался перед тобой? — Он наконец-то смягчается, обнимает Юру за голову и поперек спины, защищает от нового порыва ветра. — Хочу, очень хочу, — больше ждать нет смысла, или Алтын сейчас расцепит руки и уйдёт, или Юра совершит огромное превозмогание над собой, он поднимает голову, смотрит в глубокие глаза, ждет, сам не знает чего, но ждет. — Я так хочу, бек, — и чудо совершается само, даже без слов Юры, Алтын чуть наклонился и целует его, вмиг вся метель как будто бы затухает, но Юре лишь кажется, потому что холод все равно пробирается под пальто. Плисецкий стонет в губы протяжно, болезненно, он больше не в силах терпеть стужу, и Алтын отпускает его. Вытирает тыльной стороной ладони рот, испуганно отходит на шаг. — Прости, прости, пожалуйста, — бормочет он, пятясь назад все дальше и дальше. — Я не хотел, я не думал, что… сорвусь, — но Юре страшно от такого Алтына, напуганного, загнанного, словно зверь. — Пойдем, — Юра протягивает ему руку и тащит Алтына по сугробам обратно в сторону дома, молчит. Не может этого быть, не может быть, чтобы Юрины чувства были взаимны. Ведь его губы были такие горячие, настоящие, такие нужные и терпеливые, он целовал его нежно, так не целуют, если думают, что это ошибка. Юра только хотел ему ответить, только хотел обнять, как он тут же отошел, испугался его стона. — Юр, прости, я не хотел, — Алтын тащится сзади, скромно пялится в свои ботинки, не может даже взглянуть на Юру. Сердце бешено стучало, он даже не догадывался, что не у него одного. — А я хотел! — У самой двери шепчет Юра и заваливается в дом, обстукивая ботинки о коврик. — Ты? — Алтын не мог поверить своему счастью, как такое может быть, чтобы Юра, что плевался на Виктора с его японским возлюбленным, вдруг мог захотеть чего-то подобного. — Я… давно уже, — Плисецкий поднялся, скинул куртку и припал к губам Отабека, таким нужным, таким подходящим. Его ведь крыло уже несколько лет от одного только запаха его волос и тела, Юра не мог себе представить даже в самых смелых фантазиях, как он получает взаимность, не мог, но это ведь случилось, Алтын целовал его в ответ, гладил языком губы. Все внутри пеклось от жара взаимности, от стыда, но было ведь так необходимо, как дыхание, как вода и молоко. — Ты замерз, — шепчет ему Алтын, не отпускает из кольца своих рук. Такой холодный сам любимый ледяной, но Юре и без того жарко, нервы оголены, он рвется к нему. С Алтына лилась вода, а Юра лишь разглядывал его, будто заново знакомясь. Такой близкий, родной, всегда приходящий, оказался так же в нем заинтересован, и это не могло быть правдой. Юра помог стянуть мокрую куртку Отабека, слегка коснулся пальцем шеи, и тот вздрогнул, смущаясь. Юра повёл его в комнату, включил торшер, заполняя все пространство тёплым жёлтым светом. За окном все так же бушевала метель, невозможная, тяжёлая, только мягкий свет отделал их от тяжёлой стихии. Юра сел на край дивана, потянул Отабека за собой и вновь тронул губами уже щеку, как мечтал сделать хотя бы по дружбе, даже без любви, но сейчас он мог исцеловать все покорное лицо Алтына, тот краснел, вторил Юриному стыду, но тоже целовал его в ответ. — Давно это столько? — спросил Отабек, когда Юра просто обнял его, впечатывая в себя жадно, надолго. — Три года точно, — и Алтын готов был ударить себя по лицу, девять лет он мечтал о Юре, три из которых все было взаимно. — Я дурак, — прошептал он, когда терпеть стыд стало невозможно. — Дурак и трус, — если бы он был чуть смелее, то эти три года не вёл бы себя как конченный. Как сдержанный и обыкновенный, он бы был бы с Юрой, они проводили бы недели в Иркутске, и они бы бесконечно много целовались. — Это я трус, нужно было сразу тебе сказать, когда только понял. Но я ведь думал, что ты любишь девушек, — Юра не отпускал его, тянулся выше, обнимая крепко-крепко. — Я только тебя всю жизнь люблю, — и это было самым важным словом дня, он гладил его руки, перебирал волосы на затылке и не переставал жалеть о потраченном времени. Как бы было славно, будь они хотя бы год вместе, скольких бы проблем не было. Хотя бы последнего года почти физического страдания бы не было. — И я тебя, Бек, кажется, что всю жизнь. — Я буду звонить тебе каждый день, — вспоминает важное Алтын. — Но я не понимаю, почему ты так разозлился, нам больше не будет разделять граница, я переберусь в Москву, — Юру как током прошибает. — Как в Москву? — Юра даже не думал о локации Алтына, только слова ударили больно, про выход из спорта. Про дурацкий клоунские шоу Виктора и про то, что теперь он в поле воин один. — Ну в Москву, я не смогу катать викторовские сказки, не живя в Москве, — как маленькому объясняет Бек. — Ты почему ты сразу не сказал! — Юра опять закипел, даже ударил его в плечо несильно. — Я же сказал, что за ваших катаю теперь. Если ты против, я откажусь, я свалю в тренерство, мне предлагали, — ищет быстро варианты отступления друг, но Юру уже не остановить. — Нет-нет! Москва, да, Москва будет лучше из вариантов, — Юра шало улыбается. Их будет раздеваться одна трасса, всего несколько часов на поезде, они будут так близки физически, а теперь и духовно, что в это было невозможно поверить. — Значит, все же сказки? — Отабек хотел услышать согласие Юры, но получил лишь согласный кивок и поцелуй в краешек губ. — Я буду приезжать, — вторит все Юра, он уже размечтался, как будет первым же «Сапсаном» мчится в Москву и как будет встречаться с Алтыном на вокзале, как они будут рады, как все будет иначе. — Я тоже буду, всегда буду и на тренировки с тобой ходить, и на соревы ездить. — Если он станет шоуменом, то все пройдёт лучше, у Алтына будет больше свободного времени, и пусть так будет даже лучше. — И в Монпелье поедешь со мной? — Юра боится, страшно боится нового чемпионата мира, но уже даже как-то смирился, все его соперники зализывают раны прошлого сезона, Юра еще всем покажет. — Поеду. И буду цветы и игрушки на лед тебе кидать, — ответил Алтын, обнимал его так нежно и влюбленно гладил, кончиками пальцев, переплетал их. — Всегда хотел тебя ими завалить. — А я попрошусь к вам на шоу, пусть Витя выкроит мне роль 15 крысы 6 ряда в «Щелкунчике», — Юра был бы не против поучаствовать в этой кутюрьеме, если бы только с Отабеком рядом. — Из всех крыс ты будешь самым очаровательным. Я обещаю, ты не будешь больше один. — Так они и помирились, как будто бы даже не ссорясь, просто наконец-то нашли слова важные. Они действительно услышали друг друга.