Каждой тропой – к тебе.

Ночь Ивана Купала всегда казалась Фёдору чрезмерно шумной. Слишком много людей. Слишком много огня. Слишком много навязчивого веселья. В этом году ночь выдалась особенно тёплой – густой запах трав и дыма висел над поляной, а смех и песни разносились далеко по округе. Девушки в венках бегали вокруг юношей, закидывали им на плечи руки, тянули в хороводы и едва ли не волоком тащили к огню – прыгать через пылающие брёвна, чтобы «притянуть удачу», а парни весело перекрикивались между собой и наперебой спорили, кто прыгнет выше. Кто-то играл на гуслях, кто-то разговаривал так громко, что, казалось, этим звуком можно было спугнуть даже нечисть. Пламя высокого костра трещало, искры летели в тёмное небо, а вокруг все смеялись, пели, хлопали в ладоши. Фёдор стоял чуть поодаль, как будто случайно оказался в самой гуще праздника. Он никогда не любил такие многолюдные сборища, и сейчас чувствовал себя так, словно огонь горит прямо рядом с его висками. Шум впивался в голову, длинные рукава и по‌лы дорогой парадной одежды раздражающе цеплялись за всё подряд, а чьи-то тонкие пальчики в очередной раз вцепились в запястье: — Воевода, да будет вам… ну, хотя бы один прыжок со мной! – пропела приторным голоском очередная девица, отказавшись слишком, до отвращения, близко. Юный воевода никогда не терпел чужих прикосновений. Уже двенадцатая за вечер. — Благодарю, – ровным голосом ответил Фёдор, выскальзывая из её цепкой хватки, и мягко, но уверенно высвобождая руку. — Но я вынужден отказаться. — Воевода, а перепрыгнешь со мной? Глядишь, и судьба наша свяжется! – послышалось с другой стороны. Взгляд его оставался холодным и нетерпеливым, а губы сжаты в тонкую линию, но сам юноша уже почти ощущал приступ удушья. Фёдор Достоевский являлся весьма завидным женихом, конечно, – так все говорили. Молодой, сильный, при чине, и при деньгах, и умён, и не пьёт, не буянит... А какой красивый! Чем не мечта? Но сам Фёдор давно уже никем не интересовался – ни одна девушка так и не смогла привлечь его внимания. Если совсем честно, он вообще больше ничего не чувствовал: ни жалости, ни горя, ни радости. Лишь вечную усталость и пустоту одиночества внутри, в которой он молча тонул и задыхался. Терпение лопнуло, когда его попытались прижать к себе сразу двое девушек, весело подталкивая к костру. Он кивнул, вежливо улыбнулся – привычная маска – и, пока все были увлечены песней, незаметно отступил к краю поляны. Сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом – растворился в тени деревьев, будто его и не было. Лес охотно принял его в свои темно-зелёные объятия. Воздух стал прохладнее. Пахло хвоей, влажной травой, ночными цветами. «Наконец-то», – про себя выдохнул Фёдор, сбрасывая напряжение с плеч. Уйти от огней было почти счастьем. В лесу пахло прохладой, сыростью, землёй. Луна пробивалась через кроны, освещая тропинку. Фёдор шагал быстро, почти не глядя под ноги: здесь он знал каждый поворот, каждый корень, каждое деревце. Место, куда направлялся, было его маленькой личной тайной: маленькая полянка, окружённая многовековым лесом, полюбилась ему ещё в отрочестве. В центре неё, кажется, испокон веков, стоял огромный дуб, раскинувший крону так широко, будто хотел укрыть собой весь мир – огромный, древний, словно хранил в своих корнях память о том времени, когда людей в этих местах ещё и в помине не было. Там было тихо и необычайно спокойно. Фёдор любил бывать под этим дубом – слушать тишину, которая в городе даже в собственном доме не была ему доступна, обдумывать решения, успокаивать сердце. Днями, вечерами. Он вдруг подумал, что никогда раньше не бывал здесь ночью. А особенно – в ночь, когда, как говорили, по лесу ходит нечисть, русалки поют у рек, а папоротник цветёт своим чудесным цветом. Ночью оказалось... Необычно. Куда живее, чем днем. Сегодня лес казался до странного живым. Мелькнёт светлячок – но слишком яркий для обычной букашки. Заметишь краем глаза светящуюся дорожку незнакомых синих огоньков, оглянешься – а уже и нет ничего. Ветви над головой шепчут тихо, но так, будто переговариваются между собой. Вода вдалеке плеснёт, хотя идти до реки ещё долго. Но страх? Нет. Страх – для тех, кто верит сказкам. Русалки, лешие, водяные… Фёдор фыркнул. Сказки. Для детей. Он вырос слишком рано, чтобы верить в то, что не видел собственными глазами. Парень лишь мысленно отмахнулся, возвращая себя в реальность: «Праздничный день, слишком устал – вот и мерещится всякое». Полянка встречала его привычной тишиной. Старая трава мягко шуршала под ногами, а дуб возвышался всё так же величественно. Фёдор подошёл, мягко коснулся ладонью толстой коры, постоял пару секунд, заглушая противный гул в голове звуками леса. После медленно присел, прислонившись спиной к шершавому стволу, позволяя себе впервые за вечер расслабиться. Юноша расслабленно прикрыл глаза. Дыхание стало глубоким, ровным. Мысли начали успокаиваться. Тишина. Покой. — Ну вот… – тихо шепнул самому себе. — Наконец-то. Но покоя ему не дали. И ровно в эту секунду – что-то мягкое упало ему на голову. Мягкое. Лёгкое. Почти невесомое. Не больно. Ощущалось скорее как... лёгкое касание. Как пух. Как ветерок. Лист? Птица? Ветка? Фёдор вздохнул, приоткрыл один глаз. ...Венок? Фёдор резко распахнул оба глаза. Растерянно моргнул, осторожно потянувшись к искусно сплетённым в кольцо цветам. Он поднял голову – и замер. На толстой ветке дуба, прямо над ним, сидел юноша. Белоснежные волосы сияли в свете луны так ярко, будто он сам был соткан из света, почти снежной белизной. За спиной спадала длинная коса, тонкая и аккуратная, как у девушки, но ему удивительно шло. Рубаха на нём была простая, однако красиво расшитая по вороту и рукавам: листья, ветви и животные красиво сплетались между собой, создавая чудесный узор – такой же, как и на широком вышитом поясе, которым она была прихвачена. Штаны – тоже простые, широкие, только почему-то совсем не тронутые дорожной пылью и влагой леса, идеально чистые. Юноша улыбался. Широко, светло, будто сам был частью луны. Фёдор долго молчал, глядя на белокурого юношу над собой, пытаясь подобрать хоть какое-то разумное объяснение происходящему. Признавать, что кто-то сидел здесь всё это время – нелепо. Признавать, что он не услышал ни дыхания, ни потрескивания веток под весом тела – ещё более нелепо. «Какой странный парень… А он красив», – пронеслось в голове, прежде чем Фёдор успел одёрнуть себя. Луна подсвечивала тонкие черты незнакомца, подсвечивая силуэт, мягко выделяя нежные и изящные черты лица, улыбку, в которой было одновременно всё: и игра, и радость, и какое-то новое, незнакомое доселе тепло. Он выглядел… слишком идеальным. Слишком сияющим. Слишком плавным и лёгким, чтобы быть просто человеком. И глаза его блестели так ярко, что казались не человеческими – но такими безмерно, божественно красивыми... Достоевский всё никак не мог понять, что же именно создавало этот эффект «неземного», а юноша тем временем, будто читая каждую его мысль, наклонился вперёд, свесив с ветки босые ноги, и волосы скользнули вперёд, чуть-чуть качнувшись в неподвижном ночном воздухе. «Как прекрасен этот юноша…» – тем временем пронеслось в голове у Николая. Лунный свет падал на лицо Фёдора, подчёркивая резкие скулы, задумчивость взгляда и чуть усталые, и тем не менее, очень красивые глаза. Признаться, он едва сдерживался, чтобы не рассмеяться от счастья. Наконец-то – наконец-то! – он решился показаться ему, взглянуть на него, не таясь. Видимо, выражение лица у Федора было весьма... Удивлённое, ибо юноша прыснул – и смеялся он так легко, что начинало казаться, от одного этого смеха воздух становился чище. Достоевский поймал себя на том, что немного заслушался. И луна вдруг показалась Фёдору слишком тусклой по сравнению с этой улыбкой. А воздух – слишком живым. — Доброй ночи, Фёдор, – молвил он тихо, прозвучав, словно колокольчик. Голос… Светлый. Звонкий. Свежий. Как ручей в утреннем лесу – но в то же время низкий и удивительно тёплый. Воевода резко выпрямился. — Ты… знаешь моё имя? Юноша спрыгнул с ветки. Легко, почти бесшумно, будто не ступнями касался земли, а вплавлялся в её поверхность, как туман. Достоевский вздрогнул – не потому что испугался, а потому что такой нечеловеческой мягкости в движении он не видел никогда. — Конечно знаю, – странный незнакомец пожал плечами так, будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Ты ведь часто приходишь сюда. Днём. Сидишь под этим деревом, думаешь и молчишь. С тобой… Спокойно. Он сказал это так просто, будто говорил о дождевом облаке или о тропинке, о чем-то совершенно обычном. Но у Фёдора внутри что-то непонятно дрогнуло. — Ты… наблюдал за мной? – спросил он осторожно. — А разве это нехорошо? – искренне удивился юноша. — Ты мне нравишься. Фёдор поперхнулся воздухом. Привыкший всю жизнь говоривший уверенно, точно и без запинок, внезапно ощутил, что язык не желает ему служить. Он – привыкший к прямоте. К женщинам, которые долго и изощрённо подводят к просьбам. К мужчинам, которые говорят ему лишь о службе и войне. А тут – слова, произнесённые искренне и тихо, почти с детской наивностью. — И давно? – прозвучало слишком сухо, но это просто был единственный тон, который он смог удержать без непонятной, глупой, непривычной дрожи. — Давно, – невозмутимо улыбнулся юноша, полностью проигнорировав сталь в его голосе, чему Федор впервые в жизни был рад, — Ты что же, думаешь, что всё вокруг – просто деревья и камни без души? Ошибаешься. Лес тебя слушает. И я – тоже. Фёдор не знал, что сказать и как реагировать. Не знал – кто перед ним стоит. — Кто ты? – настороженно выдохнул он наконец, — Люди в такое время тут не ходят в одиночку. Юноша прищурился, и луч луны вдруг стал ярче, чуть более явно коснулся ресниц. — А кто сказал, что я человек?