Ретроспективный анализ

Как же Аой не любит выходить в Пустоши в одиночку. Каждый раз, когда она вынуждена покидать свое, пусть и маленькое, но уютное и ставшее таким родным убежище, она не может не думать о том, насколько же она не приспособлена к жизни снаружи. Дело было даже не в радиации - хотя и в ней тоже, по возвращении всегда хотелось не просто подцепить Антирадин на капельницу, а глотать его прямо из пакета, разорвав тот зубами - весь мир казался ей таким страшным, жестоким и совсем не дружественным, что только очень отчаянные или невезучие люди могли действительно хотеть по этим землям добровольно ходить. Она прекрасно знала, что ей повезло: когда Рейдеры находят и вскрывают укрытия, редко кому удается отбиться и выжить, но много лет назад ей не только посчастливилось сбежать, но и дойти живой до ближайшего поселения, не встретив по пути ни Когтя Смерти, ни Яо-Гая, ни даже гуля - редкое везение для маленькой потерянной девочки. И ведь удача не отвернулась даже на этом: сестры Кочо, случайно остановившееся в том самом поселении, нашли и взяли ее под свое крыло, забрали в другое убежище с новым номером, обучили всему, чему знали о спасении жизни и науке. Защищаться и драться она только почти не научилась - в отличии от Канао - поэтому заперлась на долгие годы в медотсеке и лаборатории, предпочитая спасать и с того света почти вытаскивать других… как раз тех самых, отчаянных, пусть те себя и упрямо называли выжившими везунчиками, простыми смертными, искателями приключений или просто жителями этой планеты. Такая себе планета, такое себе везение… Канзаки иногда снится другой мир, и сны слишком последовательны, чтобы быть простыми совпадениями; или это ее уставший, перегруженный мозг искал умиротворения и пытался придумать для нее новую реальность, чтобы ей не было так невыносимо существовать в ее нынешней. Но в том мире зелень цвела буйным цветом, все люди жили на поверхности в деревянных домах с окнами, носили одежду куда более простую, висящую на телах, как халаты. Но на этом, в целом, отличия и заканчивались. Там она тоже была врачом - и от этого, конечно, было немного смешно, ведь ее подсознание могло бы и подобрать ей занятие поинтереснее хотя бы во сне; и были там человекоподобные и не очень демоны (и тут подсознание тоже поленилось, и вместо гулей и радскорпионов просто других монстров подставило). Были какие-то отличия еще, конечно, вроде мечей, которые все почему-то использовали - даже у нее был один; еда была совершенно другая, кажется, сильно вкуснее. И там был с ней еще… кто-то. Очень шумный, дерзкий и наглый, но при этом сильный, теплый и заботливый. С ним было безопасно - чувство, которое она в Пустошах не испытывала вовсе, только во снах и приходило оно к ней хотя бы на время; и мужчина тот был смешным и, казалось, всегда был рядом, готовый защитить. Но она никогда почти не могла рассмотреть его лица - или не запоминала, его черты ускользали из ее памяти, как только она открывала глаза. Даже голос не смогла бы узнать; хотя он все время говорил слишком громко, все время шумно жевал. Все время ее кусал и много касался так уверенно, но одновременно мягко, всегда знал, как ей нравится - как чувствовал всей кожей своей, очень чуткий был... Аой одергивает себя и бьет по щекам, которые начинают краснеть. Глупо об этом думать, когда песок выжженной земли в нос лезет, а даже чихнуть нельзя - ведь так можно привлечь внимание животных или кого еще похуже. Нельзя отвлекаться, нельзя останавливаться. Нельзя мечтать. Да и глупо об этом думать в мире, где для поиска партнера можно зарегистрироваться в системе управления парами Волт-тека и заполнить бесконечный опросник, чтобы компьютер подобрал оптимального под тебя человека - в том числе и для воспроизведения потомства, ведь генетику тоже учитывает сразу, очень практично. Даже пробный период предоставляется, месяц, и потом можно оставить обратную связь для улучшения алгоритма, если что-то не подошло - очень продуманная система. Продуманная, но работала все еще плохо: Аой честно трижды попыталась воспользоваться и, в конце концов, отреклась от этой идеи. Первый эксперимент провалился почти не начавшись, ведь подобранный претендент уверенно доказывал, что это ей нужно будет пересечь почти весь штат, потому что ему идти к ней через Пустоши не хочется совсем. Так и сказал, а потом так удивился, когда она решила не делать ровно то же самое - даже отзыв оставил негативный, чем существенно понизил ей рейтинг в системе Волт-тека. Не то чтобы ее это сильно волновало, но обидно все равно было. Второй был получше, но с ним было так скучно и пресно, что большую часть месяца Канзаки провела у себя в лаборатории, делая вид, что эксперименты требуют ее вмешательства почти день и ночь. Но отзыв уже получила неплохой - “трудолюбивая и социально адаптированная”. Обнадеживало. Третий был поживее, но ненамного: разговаривал постоянно и даже попытался с ней обсудить книги несколько раз, которые она никогда не читала. И касался ее уже больше предыдущего, но все равно как будто тоже через силу и только из-за обязательства, следуя каждой букве информационного буклета о том, как сексуальные практики должны исполняться в убежищах - и ни на шаг от написанного не отходил. Даже не пытался, чтобы ей тоже понравилось - зачем, все же должно “длиться от пяти до пятнадцати минут и заканчиваться эякуляцией, после чего рекомендуется принять душ и тщательно очистить все участки кожных покровов, которые могли подвергнуться контактам и обмену биологическими жидкостями, с целью снижения риска микробной контаминации и поддержания надлежащего уровня личной гигиены”. Прямо как безвкусная жижа, которую им положена для добора всех необходимых микроэлементов - хорошо, что есть, но почему-то кажется, что без нее было бы лучше. Третий даже не удосужился оставить обратную связь. А во сне вся жизнь была намного приятнее и интереснее, не только еда. Жаль, что она снилась только, и не так часто, как хотелось бы; и как жаль, что из общего с тем, лучшим миром у нее была только вечная борьба со смертью над кушетками ее пациентов. Канзаки вздыхает и трет сухие от ветра глаза, уговаривая себя подумать о чем-то другом. У Шинобу распределение сработало намного лучше судя по всему - ведь в убежище у Господина Томиоки она теперь живет, и именно поэтому Аой сейчас и идет по этому пыльному клочку земли обратно домой, неся ценнейшие медикаменты и последние наработки. Может быть, ей надо попробовать и в четвертый раз тоже, вдруг в этот раз получится - хотя тенденция говорит об обратном. Но обидно будет умирать, ничего лучше сна в жизни особо не поимев. И при этом жаловаться стыдно - ей так повезло, ведь она может каждый день есть безвкусную жижу со всеми необходимыми биодобавками. Ну и что, что по вкусу мел напоминает - ведь есть, и уже хорошо, а большинству людей даже это недоступно. Нельзя жаловаться, нельзя расслабляться, нельзя ничего принимать как должное - все может непредвиденно закончиться в любой момент и в любом месте. Ее взгляд цепляется за облако пыли, еще очень далеко, на горизонте почти - но нехорошее предчувствие сосет под ложечкой, и Канзаки нервно озирается в поисках потенциального укрытия. На бурю не похоже, так что, скорее всего, рейдеры это, и надо бы уйти с открытого места прежде, чем они смогут ее разглядеть. Чем с ними встречаться, уж лучше умереть в клешнях радскорпионов - те хоть убивают быстро и особо перед этим не мучают. Гору, которую ей нужно было обойти, придется все же пересекать - и пусть в чаще опасность встретить милейших животных Пустошей увеличивается в разы, также прямо пропорционально увеличивается и вероятность того, что мародеры ее там не найдут и искать не будут. Аой вздыхает и, чуть ускорясь, направляется прямиком в начинающий зеленеть после зимы лес. Цвет его, все же, очень отличался от того, который она видела во сне - здесь деревья были болотного почти цвета, перемешанного с коричневым и серым. Совсем не такой оттенок, как были чьи-то глаза… Она все никак не может вспомнить, чьи же они были, и почему она о них до сих пор думает, пока перешагивает первые засохшие кусты перед тем, как скрыться от наемников до того, как те ее заприметили. Лес встречает ее мертвой тишиной; и ей кажется, что она безжалостно ее нарушает каждым своим шагом, привлекая внимание всех его обитателей - и едва ли здесь есть хоть кто-то дружелюбно к ней настроенный. Она идет час в относительном спокойствии, хотя сердце у нее колотится так сильно, что ей опять кажется, что слышат ее абсолютно все, даже те рейдеры, поднимающиеся пыльное облако позади. Одно успокаивает: судя по размеру того самого облака, косяк их машин составляет единиц, как минимум, десять, а значит это с полсотни голодных, озлобленных и жестоких людей, направляющихся творить очередной беспредел и беззаконие. Так что, что бы ее в чаще не поджидало, решение свернуть и подниматься в гору было верным - попадаться на пути мародеров не просто самоубийство, а еще и очень изощренное: прежде чем убьют, сделают так, чтобы о кончине их умоляли. Канзаки передергивает плечами и ускоряет шаг, мечтая, чтобы дорога уже поскорее закончилась, и она оказалась у себя дома в постели и смогла спокойно поспать. Кровосос вылетает на нее не то чтобы неожиданно - его крылья слышно за долгие десять метров, так что она успевает испугаться, достать пистолет и принять решение все же бежать. Плохое решение: тот летит явно быстрее нее, но стратегическое преимущество она потеряла, как только от него отвернулась; и когда шум, чем-то отдаленно напоминающий ей вертолетный, кажется уже слишком близко, Канзаки падает на землю спиной, проезжая вперед по инерции и безжалостно пачкая костюм сухой почвой, и выстреливает почти уже над собой. Две пули из трех попадают в цель; голова Кровососа с противнейшим звуком разлетается на куски, его жидкости заливают ей костюм и попадают даже на лицо - хорошо, что она успела зажмуриться, иначе были все шансы и временно ослепнуть - и с громким хрустом падает у ее ноги. Как же Аой не любит выходить в Пустоши в одиночку. Она недолго лежит и прислушивается, привлек ли звук выстрелов кого-либо еще, но в лесу опять тихо. Может быть, ей повезло, и это существо в этот раз было одно; рейдеры уж и подавно ее не услышат уже. Да им и в голову не придет идти в лес, опасный для них самих - ведь там, на пустыре, главная угроза для всех - они сами, так что бояться им нечего и скрываться не от кого. Но вечер наступает сильно раньше, чем она ожидает, и отчаяние от осознания, что в этот раз она не успеет добраться до Убежища до темноты, невозможно передать никакими словами - не существует таких ругательств, которые всю палитру и всю глубину ее эмоций могли бы отразить. Канзаки продолжает идти, пока закатное Солнце не окрашивает лес рыжим, находит дерево повыше и, собрав всю свою смелость и силу в кулак, залезает на самую верхнюю ветку, которая ее вес только может выдержать. Привязывать себя к стволу она не рискует - в одиночку в Пустошах лучше не спать, так что и повод себе лучше не давать - а так она сможет… да ничего она не сможет сделать, но хотя бы иллюзия возможности сбежать у нее будет - или на худой конец вниз спрыгнуть, чтобы шею сломать себе быстро, а не умирать в муках от чьих-то когтей. Аой с глухим стуком бьется затылком о ствол позади себя и зажмуривается, когда последний луч солнца покидает Пустоши, оставляя ее один на один с миром, которого она так боится. Иногда ей кажется, что вся ее удача, которая была ей предоставлена в этой жизни, ушла на тот самый путь, который она прошла будучи еще десятилетним ребенком: пятнадцать километров, преодоленных в одиночестве и безопасности в Пустошах. Всё. Это стоило ей всей фортуны, и поэтому жизнь для нее была теперь такая ненужно тяжелая и полная испытаний - когда все могло бы быть настолько проще. Если бы не рейдеры - она бы уже была дома. Если бы Господин Томиока жил чуть ближе - она бы не сидела сейчас на ветке, стуча зубами от холода, ведь весенние ночи еще очень жестокие. Если бы она была чуть более удачливее… Огромный Яо-Гай сейчас бы не ревел так озлобленно и не расцарапывал бы так усиленно дерево, на котором она сидит. Аой ничего сделать не может, ее пистолета едва ли хватит на то, чтобы нанести смертельный ущерб, а остальное только разозлит его больше; и медведи в этой зоне были всегда сознательным риском, на который все они шли, выходя за порог убежища. Но никогда еще она так близко к ним не была; даже не была до конца уверена, правда ли они не умеют лазать по деревьям, и откуда у нее вообще была эта информация в голове. Но Луна светит слишком тускло, и Канзаки не находит в себе сил посмотреть вниз и узнать наверняка, потому что это все равно ничего не изменит. Как же Аой не любит выходить в Пустоши в одиночку... Она замечает еще одно движение в кустах неподалеку, гораздо быстрее и проворнее, чем Яо-Гай, но не может даже рассмотреть, что это. Кажется, какое-то другое животное, по силуэту в темноте тяжело понять - но какой зверь будет даже двигаться в их сторону, разве не слышит он рев и треск дерева, который почти оглушает? Может быть, это существо - падальщик, и пришло, чтобы полакомиться остатками, а потому будет послушно ждать ее кончины в стороне? И все же что-то происходит, но Аой не хочет смотреть вниз, потому что это все равно, что в глаза смерти заглядывать; и вдруг все становится ужасающе тихо: медвежий рык затихает, булькая, с громким хлопком падает на землю его огромное тело, и остаются только звуки шагов второго существа, которые звучат намного легче и пружинистее. Оно явно ходит под деревом, прямо под ней, и Канзаки всеми силами старается сжаться и не дышать, чтобы остаться незаметной. Если этот монстр с такой скоростью смог расправиться с тем, что так раскачивало ее дерево… что же оно с ней может сделать, если заметит. Она даже не может понять на слух, на двух или четырех ногах это что-то передвигается, только то, что оно очень ловкое, быстрое и почти бесшумное, и от этого страшнее только. Но существо вскоре теряет к ней интерес - или рассмотреть все же не может, темно - и Аой слышит, как плоть Яо-Гая с хлюпом рассекается и мясо отдирается от костей. Неужели ест? Но жевания не слышно. Может оно, как и Кровососы, как-то по-другому питается? Канзаки очень не хочет это узнавать и сильнее вцепляется в ветку посиневшими от холода и ужаса пальцами. Но утро, все же, наступает. Аой сама не верит, что она все еще живая и может наблюдать рассвет, и суетливо спускается вниз, как только она убеждается, что опушка под ней пустая, за исключением трупа медведя. Она очень хочет как можно скорее уйти и бежать, не останавливаясь, пока не вернется домой, но паховые железы и гланды Яо-Гая хранят в себе очень редкий гормон, который так необходим Шинобу для ее исследований, и потому нельзя упускать такую возможность… Аой натягивает перчатки, двумя руками отбрасывает тяжелую ногу зверя, скривившись от запаха, делает надрез ножом и достает пальцами все необходимые ей внутренности. Кто бы этой ночью этого зверя не убил, мяса он много не съел, и все, что ей было нужно, оставил нетронутым. Хотя много кто захочет есть яйца радиоактивного медведя? Она бы скорее от голода умерла, наверное. Как же Аой не любит Пустоши. Она замечает чужое присутствие слишком поздно - и уже все равно ничего с этим сделать не успевает, потому что окровавленными перчатками сжимает контейнер с органами, а не пистолет. Аой успевает только обернуться и в ужасе вытянуть лицо: перед ней не человек, и не зверь, и не мутант, и не гуль - что-то, что судя по скорости и легкости шага было именно тем, что Яо-Гая накануне и прикончило. Как же Пустоши тоже не любят Аой. Оно было скорее двуногим, в обеих руках сжимало что-то похожее на клинки, но головы у него не было человеческой - была животная, мехом покрытая. Но грудь была мужская, широкие плечи, пресс - все, как она столько раз на операционном столе и в учебниках по хирургии видела. И Пип-бой на запястье был.. Пип-бой! Внутри Аой загорается надежда, что она все же проживет еще чуть больше, чем десять секунд, и она вскидывает руки, зажмуриваясь: - Пожалуйста, я ничего не сделаю, не делай мне больно! Она даже не уверена, может ли, и человек ли это перед ней, говорить, но очень надеется, что хотя бы поймет ее эмоцию - она сдается и очень хочет дышать. Ничего не происходит и, набравшись смелости, Канзаки вновь открывает глаза - оно все еще стоит напротив, наклонив голову и явно ее рассматривая. Может быть, это гуль? Может быть, у него так лицо уже изуродовано радиацией, что он его под маской скрывает? Оно молчит и в ответ даже звука не издает. Видимо, голосовой аппарат тоже уже поврежден. - Я тоже житель, - показывает Канзаки на свой Пип-бой и заставляет экран загореться. - Я из сто девятнадцатого, а ты? Я не знала, что на этой горе есть Укрытия, или ты не отсюда? Ответом ей служит такое же молчание, но взгляд ее собеседника перемещается на ее запястье. Его это явно очень интересует, потому что он показывает на него пальцем и потом переводит на свое, все также молча. - Да, да, у меня такой же, - неловко улыбается Аой, и про себя думает, что интеллектуальные способности, все же, у ее собеседника уже деградируют. Точно гуль, пусть и бледноват - но пока не вцепляется ей в горло, это нестрашно. Оно топает ногой недовольно, касается пальцем своего Пип-боя и поворачивает экраном к ней - тот все еще темный. - Нет заряда? - догадывается Канзаки и, получив в ответ только кивок, облегченно вздыхает. - Надо заменить батарейку, у тебя есть запасная? Клинок очень быстро оказывается у ее руки. Аой вздрагивает и притягивает запястье к своей груди. - Хорошо, я отдам свою, только не надо мне ничего отрезать. Пожалуйста. Спустя несколько долгих секунд гуль снова кивает и лезвие возвращается на безопасное для нее расстояние. Канзаки очень не нравится идея, но это все равно лучше, чем остаться без руки, поэтому она аккуратно снимает свой Пип-бой, достает из сумки - настоятельно попросив не отрубать ей голову, ведь оружия у нее там нет, только инструменты - нож потоньше и выкручивает шурупы панели с внутренней стороны. Гуль выхватывает у нее атомную батарейку с таким видом, словно это камень простой, а не потенциальное взрывное устройство. Аой вскрикивает, когда тот ее подбрасывает, и хватается за его ногу - и сама ужасе от своего движения, но уже поздно, и только умоляет его: - Это опасно, дай мне свой Пип-бой, я заменю сама. Тот смотрит на нее сквозь маску животного, которое она все еще не смогла определить, и очень долго не двигается - слишком для него долго, он бы уже много раз успел ей отрубить все конечности. И, словно борясь сам с собой, присаживается рядом с ней на корточки и протягивает ей руку, продолжая смотреть ей в лицо. Канзаки облегченно вздыхает, аккуратно снимает Пип-бой с его запястья и под очень неподвижным взглядом мертвого животного заменяет севшую батарейку своей. - Вот и все, - протягивает она ему работающее уже устройство, и краем глаза замечает номер на загоревшемся экране - сто двадцать пять - прежде чем гуль бесцеремонно выхватывает его, оцарапав ремешком ей ладонь. Пока существо сражается с застежками, Аой решает идти ва-банк, достает все пищевые батончики и две оставшиеся бутылки очищенной воды и раскладывает их на земле перед собой. - У меня больше ничего нет, - говорит она и ненавидит то, как жалобно она звучит, но что еще она может сделать. - Пожалуйста, если больше ничего не нужно, можно я уйду? Гуль смотрит на нее долго, снова садится перед ней и, склонив голову, подцепляет клинком пистолет на ее бедре. Он его явно не хочет, больше рассматривает, потому что ему интересно - и недовольно вздохнув, отворачивается, ладонью захватывает все рационы, которые она разложила, и быстрым движением встает. И также молча, даже не посмотрев на нее больше, разворачивается и оставляет ее в одиночестве на поляне, где компанию ей составляет только труп Яо-Гая. Когда Канзаки понимает, что действительно осталась одна, она судорожно вдыхает и, прижимая к себе бутылки воды, которые существо ей великодушно оставило, без оглядки убегает прочь, не веря своей удаче и тому, что все еще продолжает дышать. Да, карты у нее теперь не было, как и связи, как и фонаря - но ей кажется, что это такие мелочи, ведь дорогу она найдет. И правда: расстояние, которое она планировала пройти за несколько часов, она, кажется, пролетает за полтора на одном дыхании. Аой клянется, что больше никогда не пойдет в ту сторону, никогда не пойдет на ту гору, и никогда, никогда не будет даже искать Убежище-125 - потому что удачу испытывать так часто нельзя, а гули имеют свойство сходить с ума и начинать питаться человеческой плотью. На гору она вынуждена вернуться спустя полгода. Не по своей воле - ее загоняют туда, как добычу, несколько налетчиков, которые давно уже выслеживали вход в их укрытие, и это было только вопросом времени, чтобы их нашли. Так даже получилось немного лучше - она уводила их в другую сторону, надеясь, что это позволит девочкам продолжить жить в безопасности, если она сможет заставить их уйти достаточно далеко и спутать след. Канзаки бежит, пусть и понимает, что для нее это уже бессмысленно - спасти ее может только Яо-Гай, если он решит напасть не на нее, а только на ее преследователей, что маловероятно; но она не может подставлять под удар свою семью, пусть и не родную. Поэтому даже когда она уже почти задыхается, то все равно продолжает упрямо карабкаться вверх по склону, пусть и спотыкается о корни, то и дело падая и обдирая ладони до крови. Это ничто по сравнению с тем, что с ней будут делать, когда одна только погоня им наскучит. Мужчины за ней никого не боялись, ведь сами были главной угрозой этих земель, и поэтому они кричат и свистят ей вслед, совсем не переживая о том, какой шум поднимают. Даже стреляют по ней, особо не целясь, и патроны не берегут - им просто нравится продолжать ее пугать - и смеются каждый раз, когда она дергается от того, как пуля пролетает где-то поблизости. Аой очень хочется плакать от необратимости даже не самой смерти, а надвигающейся пытки ближайших часов, но воздуха не хватает даже на полноценный вдох, поэтому когда она забирается на очередное плато только для того, чтобы увидеть овраг перед ней - смиряется и спрыгивает уже почти не глядя. Канзаки катится кубарем вниз, рассекает плечо о ветку - она слышит треск ткани комбинезона и чувствует острую боль в плече - и когда она все же останавливается, у нее больше нет сил даже на то, чтобы встать. Рейдеры ее легко уже догоняют, ловко соскальзывают к ней в овраг и только тогда у нее появляется упрямое желание хотя бы ползти - удивительно, как же она за свою жизнь готова хвататься, даже когда ситуация уже такая безнадежная. - Красотка, - смеется один, хватая ее за плечо и переворачивая на спину, - ну куда же ты пошла? Так нехорошо. Аой сейчас вырвет прямо на него от одной только его улыбки, полной пожелтевших от наркотиков и радиоактивной воды зубов. - Лицо только не трогай, - отзывается другой, стоящий чуть позади, и протягивает первому сигарету, которую успел закурить, пока спускался. - Жалко портить сразу. Канзаки знает, что будет, но все равно дергается и пытается выбраться из захвата, будто она может от них сбежать. Окурок тушится об ее окровавленное плечо - и она кричит так громко и протяжно, что от эха взлетают птицы где-то вдалеке - и слезы сами начинают течь у нее по лицу. - Голосистая, - довольно кивает мужчина и наклоняется к ней так близко, что она чувствует отвратительный запах консервов, которые он ел на завтрак. - Весело будет. Канзаки скалится в ответ и отчаянно вонзается пальцами ему в лицо. На ощупь, кажется, она успевает повредить ему глаз - тот воет от боли, и она решает уже ни за что не отпускать. - Сучка! Если она может хотя бы одного с собой в могилу утянуть, то ее смерть не будет такой напрасной. Но двое других оттаскивают ее быстро, прикладывают об землю головой так сильно, что она отпускает руку и больше ничего уже сделать не может. Душить тоже начинают, сразу по-настоящему, она все-таки их очень разозлила - и Аой только успевает подумать, что может быть, так будет не так уж и больно и достаточно быстро, и даже к лучшему. Но даже так, умирать все равно не хотелось, и Пустоши теперь казались не таким уж и плохим местом. Хватка на шее вдруг ослабевает - неужели передумали убивать быстро - но на лицо начинает капать что-то очень вязкое и теплое. Аой плохо видит; глаза ее подводят, и взгляд никак не хочет хорошо фокусироваться без притока кислорода, но она все равно может четко определить силуэт мужчины, который уселся ей перед этим на живот - и лезвие, которое теперь выходило из его груди, по центру. Канзаки изворачивается, сбрасывает почти уже труп с себя и жадно хватает ртом воздух, которого ей так не хватало. Двое других ее преследователей кричат непрекращающиеся ругательства, и только тогда она понимает, что ее спаситель еще даже не на опушке - он стоит где-то сверху, то ли на вершине оврага, то ли на дереве - и просто метнул свое лезвие, так точно и так смертельно - и ее даже не задел. Не человек это, не гуль, а монстр самый настоящий - потому что люди так не могут. Но она его уже здесь видела, в этом же лесу, с другой стороны горы - и в предыдущий раз он был к ней весьма милосерден в обмен на ядерные батарейки. К рейдерам же он был настроен явно не так дружелюбно. Она не видит, только слышит, как заканчивается жизнь и оставшихся двух мужчин - быстро, но болезненно. Аой не хочет даже смотреть на их трупы, только продолжает жадно вдыхать и ползти в сторону приближающихся к ней шагов. Когда в поле ее зрения появляются ботинки, она позволяет себе ухватиться за штанину своего спасителя. - Спасибо, - только и может сказать Канзаки, будто они хорошие знакомые, и ей бы очень хотелось быть вежливее и благороднее, но рыдания подступают неожиданно, и она только утирает лицо, стараясь не захлебнуться и не задохнуться уже по своей вине. Знакомый ей гуль, как и в прошлый раз, не отвечает, но и не уходит - и она принимает это за благой знак. Все равно, что бы он делать не решил, это будет лучше, чем то, что с ней хотели делать те трое. Может быть, в этот раз он даже не будет угрожать отрезать ей руку и не будет забирать у нее еду; с собой у нее все равно почти ничего нет. Ее новый друг так ничего и не говорит, даже звука не издает, только начинает обыскивать трупы на предмет полезных для него вещей - и Аой сначала хочет его одернуть, ведь какие полезные вещи могут быть у рейдеров? Но потом вспоминает, что тот готов был убить ее за батарейки, так что выбирает молчать и ждать, когда он сам снова уйдет - уходить от него первой казалось глупо, пусть он даже жестом с ней не обменялся. Так даже лучше, безопаснее. - Сука, - только и слышит Аой перед выстрелом, и даже не успевает повернуться на звук вовремя - сразу следом она слышит хруст сломанного голыми руками человеческого хребта. Гуль в маске был очень быстрый и очень ловкий - она это понимает, когда видит, с какой легкостью тот только что прекратил человеческую жизнь - но он промахнулся в первый раз или того удара клинком не было достаточно для мгновенной смерти одного из мужчин. И это ему дорого стоит: потому что Канзаки видит начинающую стекать по его спине кровь. Тот поднимается на ноги, прижимает ладонь к плечу и - удивленно? - рассматривает красные уже пальцы и оборачивается на нее, будто что-то сказать хочет. Но в итоге только издает странный то ли стон, то ли хрип - и заваливается на бок, успевая только выставить вперед здоровую руку, чтобы смягчить свое падение. Аой забывает, что ей плохо дышалось, и успевает подскочить, чтобы перехватить его у самой земли, придерживая за непострадавший бок и маску. Она быстро осматривает его грудь и удивленно замечает, что пуля прошла только по касательной и оставила лишь рваную рану на плече - видимо, он успел извернуться, а все могло быть гораздо хуже - так почему же его это подкосило так, будто ему прямо в сердце попали? Никогда еще она не лечила гулей, этого в ее практике еще не случалось, но все бывает в первый раз, только понять бы, в чем же проблема... Аой судорожно вдыхает, пытаясь прощупать пульс на шее, запуская пальцы под шерсть маски - но останавливается. В нос ударяет такой сильный запах Глюконавта, что все сразу становится настолько понятным, что от этого становится худо. Конечно же, налетчики и наркотики идут рука об руку, и она слышала, что особо изощренные уже и как яд и паралитики их используют - но если это действительно так, успеет она хоть что-нибудь сделать? Надо все равно попробовать сделать все, что можно - дать умереть, пусть и гулю, который решил просто так прийти ей на помощь будет неправильно. Как же Аой не любит быть в Пустошах… особенно в одиночку. Первую помощь она оказать, все же, оказывается в состоянии - единственной бутылки воды, которая осталась в ее сумке, хватает ровно на то, чтобы вымыть все возможное загрязнение из раны, включая остатки Глюконавта; повязка из лохмотьев рейдеров на плече затягивается туго, и теперь остается только ввести антидот. Этого у нее, конечно, с собой не было - да и никто такое с собой носит, наверное - но гуль дышал все еще достаточно ровно. Может быть, он был устойчив к яду, может быть, он успел впитать так мало, что это только вызвало у него судороги и потерю сознания… Аой не уверена, она не так уж много и знает про гулей, но основы биологии у них, все же, должны быть человеческие. Но был еще шанс успеть помочь - и для этого надо было доставить его в убежище, в медотсек, где она уже точно сможет сделать все возможное. Только вот бежала она сюда около получаса - и вернуться с его весом на плече за короткий срок в ее условиях абсолютно нереалистично, а гуль может от передоза перестать дышать еще в пути. Аой закусывает губу, оглядывается в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы ей помочь, и ее взгляд цепляется за сумку одного из рейдеров. Без особой надежды она тянется к ней, изучает содержимое - конечно же, обратных медикаментов там нет, откуда бы им там быть. Есть зато несколько ингаляторов с Джетом и упаковка Баффаута. Это очень плохая идея - Аой знает. Это настолько плохая идея, что Шинобу лишит ее должности, отстранит от работы и должна будет подать официальный рапорт директору союза лабораторий. Это, возможно, самая большая глупость, которую она совершает в своей жизни. Но странное существо с маской непонятного животного, закрывающей лицо, не должно умирать просто потому, что решило помочь бедной девочке в Пустошах, которую бы убили с особой жестокостью - доброты в этом мире так мало, что смерть за нее становится потерей слишком удручающей. Канзаки быстро считает в уме, забрасывает в рот таблетку и делает два глубоких вдоха Джета, прежде чем закинуть руки гуля на плечи и принять весь его вес себе на спину. Дурман бьет ей в голову почти мгновенно - даже не надо ждать несколько минут, чтобы кровь сделала полный цикл в ее теле - и мышечная масса ее нового друга начинает ощущаться такой незначительной, что бежать с ним становится просто, будто она парит над землей. Аой добегает очень быстро: за два с половиной ингалятора и еще четыре таблетки, которые она бездумно почти принимает в пути, только бы не останавливаться. Она не уверена, как умудрилась не потеряться, как не наткнулась ни на одно существо или другого человека по пути - невиданная удача, не помнит даже, как она открывала дверь в убежище; но когда она оказывается уже внутри, стены пляшут и коридоры мерцают невиданными до этого цветами, и все ее силы уходят на то, чтобы не уронить свою ношу и не оставить содержимое ее желудка прямо посередине общего зала. Сначала она хочет идти в медотсек, но уже в пути осознает, что это - плохой план, потому что ее не только увидят в таком состоянии, но еще и заметят нового пациента, к которому абсолютно точно будут вопросы; Аой почти уверена, что регламент запрещает проводить несанкционированных чужаков, куда уж гулей, пусть и не может больше вспомнить, как слова “регламент” и “несанкционированный” пишутся. Убежище у них маленькое, всего на двадцать человек, а постоянных жителей всего пять - так что Канзаки решает идти в свою комнату и уже там решать по ситуации - и ей снова везет, потому что она никого по пути не встречает. Но дойти до нее становится задачей сложнее, чем пересечь склон горы. Аой заваливается к себе в комнату, сбрасывает все еще неподвижное тело со спины на свой кухонный стол и почти не слышит звон разбитой посуды об пол - в ее ушах отдается только сердцебиение, которое сейчас такое ускоренное, что ни к чему хорошему это не приведет. Она падает почти на стены, закрывая жалюзи, оставляет кровавые разводы по обоям, пока пытается от них оттолкнуться обратно, и все последствия ее плохой идеи в лесу начинают проявляться именно сейчас. Канзаки вдыхает еще одну затяжку Джета - одной больше, одной меньше, уже неважно - и на очередной волне просветления своего сознания бросается к ящику с медикаментами, которые хранила у себя в комнате на всякий случай. Случай этот как раз наступил - и она выуживает шприц, быстро наполняет его нужной антидозой, детоксином и кровяным раствором - в глубине души надеясь, что у гулей кровь по составу такая же, как и людская - и возвращается к столу. Она бьется бедром об его угол, ругается вслух, пока накладывает жгут на предплечье своего нелегального пациента и, прежде чем вогнать иглу, пока ее мир еще не так сильно кружится, успевает сбросить его маску на пол, чтобы… чтобы, если его стошнит, он бы в этом не захлебнулся. чтобы она увидела, что не гуль перед ней, все же - а вполне себе человек. Времени на удивление у нее нет, она быстрым движением успевает поставить укол, впрыскивает антидот ему в вену быстрее, чем нужно было, и рука у него теперь болеть будет, но ей надо успеть, пока она все еще видит хоть что-то. Зеленые глаза, цвета леса из ее снов и откуда-то уже знакомые, открываются спустя… она не знает, может быть, прошли секунды или минуты, время больше для нее не течет линейно. Но главное, что он - живой. Спас ее в лесу, просто так, и за это не умер - все хорошо. Аой улыбается ему облегченно. - Все в порядке, я принесла тебя домой,- бормочет она, и вот теперь все последствия ее выборов за последний час накрывали ее с головой. - Мне пришлось… Джет… Баффаут… не вставай. Канзаки сползает на пол, не чувствуя, что ложится прямо поверх разбитого стекла от стакана, и успевает перевернуться набок, чтобы, когда ее стошнит, она не захлебнулась - она же врач, она знает... Будет плохо. Как же рейдеры умудрялись так жить и даже совершать набеги в таком состоянии? Очень быстро Аой становится уверена, что не переживет и следующие полчаса. Мир для нее смешивался с ее снами, реальностью и галлюцинациями - и все вместе крутило ее в водовороте до тошноты. Она видела кабанью маску перед глазами, хотя эти животные вымерли много лет назад, и до этого она не знала об их существовании, чувствовала холод катаны, сжатой в руке и которой у нее никогда не было, смотрела опять в зеленые глаза, которые были одновременно и здесь, и в другом мире - и там они на нее смотрели с нежностью, а здесь - только с тревогой. Аой рвало на ковер, который она только вчера постирала, и на татами, которые она никогда до этого не видела; пила очищенную фильтрами убежищ воду и такую же прямо из каменного колодца; и потом ее снова рвало этой самой водой то в раковину, то в деревянное ведро. Ее новый пациент говорил одновременно и сразу: - Тебе ввести тот же антидот? Или этот? - Тебе принести рисовой воды? Или поешь? У нее с трудом выходит покачать головой на все его предложения. Его имени она не знала - но при этом знала, что они вместе живут. Ее муж неумело накладывал повязку ей на плечо и впервые в этой жизни касался. Кто он, и почему они не дома? Почему он держит ее волосы, еще и отваром второй раз облил! Только бы он вышел из комы, ведь уже второй месяц не просыпается… А с детьми все в порядке, они не замерзнут на энгаве, ведь уже вечереет? Аой так плохо. Она открывает глаза, стоя в душе все еще в комбинезоне, и ей в нос ударяет настолько сильный запах крови и желудочного сока, что ее снова выворачивает уже на кафель. Незнакомец удерживает ее за плечо, словно это было самым обычным делом, открывает холодную воду и толкает ее под струю, как только она в который раз перестает извергать содержимое своего желудка. Канзаки воет от боли - капли иглами входят под кожу при каждом касании, и это невыносимая пытка, но не-гуль не дает ей уйти, продолжая повторять, что сейчас станет легче. Ничего легче не становится ни сейчас, ни потом; Аой начинает уже терять голос от крика и снова падает в мир, где моются в горячих источниках и говорят на совершенно другом языке, который она почему-то понимает. И выныривает уже у себя в кровати, где привычные простыни наждачной бумагой жгут кожу. Мужчина, которого она сама принесла в свой дом и из-за которого испытывала сейчас самые настоящие адские мучения, стоял над ней и не сводил с нее взгляда. - Меня зовут Аой, - зачем-то говорит она ему, и совсем не понимает, где именно она сейчас находится. На каком языке говорит? Тот моргает и заходится смехом, и этот звук врезается ей прямиком в барабанные перепонки, и Канзаки только зажмуриться может, ей даже рук не поднять. Стакан воды упирается ей в лицо, и она жадно к нему припадает, не открывая глаз. Становится чуть легче. Горячие губы касаются ее лба, и Аой вздрагивает. - Дети уснули, - улыбается ей Иноске, и игриво ведет пальцем от колена все выше. - Хочешь… - … дозу антидота? - спрашивает ее мужчина, которого она в первый раз видит. Аой моргает и вспоминает, что она в Убежище-119. - Нет, худшее уже должно быть позади, - Канзаки проводит неслушающимися ее пальцами по лбу, на котором все еще выступает холодный пот, и отмечает, что хотя бы комната вокруг перестала так быстро кружиться, и сердце уже не бьется чаще, чем двести ударов в минуту. - Сколько времени прошло? Мужчина кивает, опять протягивает стакан с водой, который ей обязательно надо выпить, она помнит, чтобы поддержать водно-солевой баланс, и садится на край ее кровати. - Сутки уже, хвостатая, а ты все никак не протрезвеешь, - Аой вздыхает; ей показалось, что прошло всего лишь полчаса. - Я - Иноске. Канзаки смеется, но очень быстро прерывается на кашель - горло горит. - Ты опять ведешь себя невоспитанно. Сколько мне тебя манерам и вежливости ещё учить? Мужчина криво усмехается, качая головой в неверии, и протягивает ей еще один наполненный стакан. - Хорошая же тебе дурь попалась. - Какое же ты животное, - громко смеется Аой, отползая от футона все дальше и придерживая одежду за воротник. - Прекрати, так нельзя, это неприлично. Иноске скалится, настигает ее в один прыжок и дергает за пояс юкаты. - А говорила, что когда станешь женой, то это будет уже прилично, и ругаться больше не будешь. Комбинезон душит. Канзаки вздрагивает, скидывает с себя одеяло и дергает за воротник своей формы. Та не поддается, и пояса на ней тоже нет. Как же снимается эта одежда? Она не знает. Тело горит, грудь болит и живот так сводит, что дышать трудно. Жарко, и влажно, и душно. Ей очень нужно, чтобы стало хотя бы немного легче, она больше не может, сколько же это все будет еще длиться? Иноске, задремавший на другой половине ее кровати, открывает глаза. - Не передумала на счет антидота? Канзаки качает головой и оттягивает еще сильнее ткань от своей шеи. - И так слишком большая нагрузка на сердце, лучше… так уже переждать, немного осталось. Стакан воды снова оказывается у ее лица, и она пить больше не может - но отпускает его, только когда тот снова пустой. Горячий палец утирает ей подбородок, по которому стекает несколько капель, и прикосновение отзывается дрожью по всему ее телу; Аой жадно тянется за рукой следом и падает на грудь человеку, которого два дня назад еще не знала. - Я больше не могу, - жалобно просит она его, и кожа горит от его касания - все чувства сейчас острые, как никогда. Надо, чтобы он не останавливался, у нее все внутренности теперь сводит уже от желания, может же он сделать хоть что-то? Ее не слушаются еще даже ее собственные руки. - Пожалуйста. Иноске отставляет стакан на прикроватную тумбу и усмехается. - Это Джет, скоро тебя отпустит, и перестанешь чувствовать себя так хорошо, не переживай. Аой стонет разочарованно и с силой прикладывается головой о его грудь - единственное движение, которое послушно исполняет сейчас ее тело. - Это все ты виноват… мне так плохо. Пожалуйста, терпеть невыносимо. Хашибира - откуда она знает его фамилию? - смеется, будто это самая смешная ситуация в его жизни. - Точно не хочешь, чтобы я тебе что-нибудь вколол? Аой мотает головой и снова обессиленно стонет; почему он ее постоянно об этом спрашивает, это ее так раздражает. Разве не знает, что побочные эффекты будут похуже, чем у самого наркотика, ведь она приняла слишком много? Иноске пожимает плечами и неспешно ведет рукой от колена все выше, и даже сквозь комбинезон касание на ее коже горит. Ему даже ничего делать особо не нужно, как только он доходит ей до груди, сжимает ее несильно, и снова возвращается к низу ее живота, ему уже достаточно просто нажать чуть больше - Аой послушно выгибается в экстазе и сразу понимает: так вот почему много зависимых именно от Джета. Может быть, межубежественной системе управления парами Волт-тека стоит взять эту идею на вооружение, а не буклеты свои присылать, академическим языком написанные. Канзаки облегченно стонет и прикрывает глаза; полученное, наконец, расслабление перекрывает боль каждой клетки ее тела, и теперь она сможет хоть немного еще поспать. Иноске протягивает ей очередной стакан воды, как ни в чем ни бывало, который она послушно опустошает, прежде чем перестать чувствовать хоть что-то. Когда Аой просыпается в следующий раз, ее тело снова принадлежит ей. Она даже не подозревала, что это такое потрясающее чувство - просто иметь возможность почесать себе нос своими же пальцами. Видит она тоже снова хорошо - и пусть в висках еще остается пульсирующая головная боль, это уже такая мелочь по сравнению с тем, что было. Стон облегчения сам собой вырывается - и напоминает о совсем другом стоне, и Канзаки поворачивается вбок в ужасе, вспоминая - но кровать пустая. Все же, приснится такое! И правда, хорошая дурь этот Джет… очень все делает красочно. Она вываливается почти из кровати, и обращает внимание на то, что она в чистом костюме - она не помнит, как переодевалась, ей кто-то помог? Минуту назад она была уверена, что этот человек лежал на другой подушке и дремал, но в комнате было пусто - и теперь она сомневалась, что этот человек вообще здесь был. Пип-бой мерцал символом нового сообщения; Аой, затаив дыхание, открывает его и уже ожидает найти раппорт о дисциплинированном нарушении и очередное понижение рейтинга. Она бросает взгляд на дату и понимает, что пошли уже третьи сутки после того, как она покинула убежище для отвлечения на себя налетчиков - а казалось, что прошло всего лишь несколько часов. Письмо было от Шинобу, региональной главы лабораторий и по совместительству старшей сестры, и каждый раз Аой никогда заранее не знает, в какой именно роли она пишет. Канзаки очень хочется разбить экран и не читать конкретно это послание, но одновременно секунда, что сообщение грузится, кажется ей вечным страданием. Но там не было ничего… ужасающего. Только официальное уведомление, что ей положен больничный в связи с ранением, полученным в погоне, и благодарность за беспокойство о безопасности ее сожителей и готовность принести себя в жертву ради общей цели. Все было бы хорошо, если бы не улыбающийся смайлик в конце, явно дающий понять, что Кочо-младшая знает, что не ранение у нее - но никому не расскажет. Значит, не приснилось ей ничего или, как минимум, не все было галлюцинациями. Канзаки протирает глаза и на плохо гнущихся ногах выходит в гостинную. Ее пациент - или это она его пациент в последние несколько суток? - все же существует и сидит неподвижно, но при первом взгляде на него она не сдерживается и подпрыгивает, потому что ловит на себе мертвый взгляд ужасающего животного. Ей требуются несколько долгих секунд, чтобы вспомнить, что это только маска; но потом начинает снова сомневаться в том, кто же скрывается под ней: гуль или человек? И почему она не убедилась в этом еще в лесу на трезвую голову; теперь она не уверена, что было наркотическим бредом, а что - реальностью. А ведь прекрасно знала, что, никогда в жизни и не пробовав никаких веществ, принимать пятерные дозы сразу - это рецепт катастрофы. Она осторожно подходит, но мужчина не двигается и никак не реагирует на ее приближение, лишь продолжает сидеть на полу со скрещенными ногами, размеренно дыша и откинувшись спиной на диван - хотя мог бы на этот самый диван и прилечь, ему удобнее было бы. Набравшись смелости, Аой откашливается и, не получив никакой реакции, берется за ухо мертвого животного - если он опять сознание потерял, то надо проверить лицо. - Страшно? Канзаки взвизгивает, отступая на шаг, и подтягивает к себе руку - ее гость даже мышцей не ведет на это, только продолжает дышать глубоко и размеренно. Но потом из-под маски раздается приглушенный смешок. - Придурок, - выдыхает Аой, стараясь собрать крупицы самообладания и возвращая себе на лицо всю серьезность, которая только у нее есть. - Меня зовут Аой Канзаки, я - врач в этом убежище, и все наше укрытие служит медицинским пунктом и научным центром, обслуживаю…. - Я знаю, - не дает ей договорить мужчина, и она не видит, но чувствует очень надменную усмешку. - Вы - пять невыносимо шумных и только привлекающих к себе внимание всей долины женщин. Особенно ты, постоянно ищешь себе проблемы на свою красивую, но слабую задницу, и никак не можешь сделать уже выводы и больше не соваться наружу. И в мой лес. Аой не знает почему, но она одновременно и очень злится, и немного радуется, что в эту отвратительно-оскорбительную фразу закрался комплимент ее части тела. Наверное, Джет еще не полностью выветрился и все еще дает очень странные реакции в ее нервной системе. Она скрещивает руки на груди недовольно, обводит взглядом комнату и осознает, что ей потребуется как минимум день, чтобы прибраться: тут и там лежат открытые консервы, которые ее гость все это время ел, словно он у себя дома, но и упаковки не убирал, словно в гостях, а обои и пол были в засохших уже кровавых пятнах и грязи с Пустошей - отмывать все придется с хлоркой и по несколько раз. Хотя бы содержимое ее желудка с ковром он сразу убрал - иначе бы вонь стояла такая, что было бы не продохнуть. Аой принюхивается и все же улавливает запах, который ей не нравится, но она никак не может вспомнить, чему именно он может принадлежать: мозг еще явно работает не в полную силу. - Если ты так хорошо умеешь говорить, то почему не отвечал мне ни разу? - Канзаки приседает, подбирает у его ноги - тот все еще в ботинках, не знает что ли, что внутри разуваться надо - пустую уже упаковку от хлопьев и уходит в сторону раковины, чтобы демонстративно выбросить ее в мусорное ведро. - А зачем отвечать на глупые вопросы, если ты и так мне все дала, - и так усмехается, что Канзаки понимает, что не только про батарейки он говорит, и произошедшее на кровати ей, все же, не приснилось - иначе бы не звучал тот с таким нескрываемым превосходством. Какой стыд! Аой оборачивается быстро, но из-за маски лица не видно, и ничего только по его позе прочитать не может, и снова прячет лицо, краснея. Теперь оставалось только надеяться, что все так и закончилось - потрогал немного с ехидством и оставил в покое спать, больше с ней ничего не делал. В конце концов, разве могла она его хоть каплю чем-то привлечь - она была под таким количеством веществ, что едва ли помнила, как ее зовут, а рвало ее, да и не только, все предыдущие часы не переставая почти. Но вдруг она просто ничего не помнит? Было что-то еще? Почему он звучит так довольно? Может ему наоборот так больше нравится? Она слышит из-за спины вздох, тяжелый и почти судорожный, и собственное бессилие перекрывается врачебным сознанием: что-то, все же, не то с ним. Канзаки уже уверенно возвращается, рывком снимает с него маску и упирается взглядом в очень наглые, очень зеленые, очень знакомые глаза. Конечно знакомые, если он ее вчера так трогал! Но усмешка на его лице была, все же, немного болезненная и вымученная. И румянец был нездоровый. И опять этот запах… Канзаки морщит нос, вспоминая, что так пахнут начинающие гноиться раны, и переводит взгляд ему на плечо - а он, и правда, придурок, ведь на нем все еще грязные и вонючие лохмотья, которые она ему повязала три дня назад! Они же были наложены временно, только чтобы остановить кровотечение. Там и зашивать, может быть, нужно было. А он себе даже ничего не промыл, не обработал - а ведет себя и говорит с ней, будто самый умный здесь. А вдруг уже поздно? Аой кривится, дергает упрямца за локоть, заставляя повернуться к ней так, чтобы ей было удобнее, и свободной рукой начинает разматывать потемневшую от грязи и крови ткань. - Если ты себя так хорошо чувствуешь, чтобы язвить и непотребствами заниматься, почему не промыл себе ничего? - Ей очень хочется, чтобы за ее строгостью и недовольством он не расслышал стыда и слабости. - Если такой умный, почему сразу мне ничего не сказал? Я же тебе только помочь хочу. Иноске кривится на ее прикосновение, но ничего не говорит, только в пол глаза опускает. И краснеет почему-то. Не все у него в порядке, и с головой тоже, явно. Под повязкой все выглядело средне, в целом, могло быть и намного хуже. Но Канзаки все равно вздыхает, осторожно пальпирует пальцем припухшую кожу вокруг ранения, повторяя один и тот же вопрос: - Больно? Тот молчит и только качает головой отрицательно, то и дело поджимая губы - словно не понял, что спрашивает она не для того, чтобы его в слабости уличить, а чтобы помочь. Но не орет - значит, рука пока не отваливается - так что это не особо важно; Аой отпускает плечо, бредет опять к полке с медикаментами и по пути отодвигает один из стульев от стола. - Садись, сейчас все сделаю, - она почему-то ожидала, что с ней будут спорить или язвить, но тот только послушно встает с пола и неловко усаживается где сказано, на самый краешек подушки, и смущенно почти ставит локоть на стол. Очень странный тип. - Так значит, ты из сто двадцать пятого? Коробка с бинтами, антисептиком и всем необходимым с громким звоном ставится перед ним и, кажется, немного пугает. - Больно не будет, - говорит Канзаки, почувствовав необходимость его, почему-то, заверить в этом и успокоить. Может быть, потому что он ей жизнь спас, или потому что вдруг показался не таким уж и плохим человеком, когда не улыбается ей так нагло. - Я обезболю, но мне придется всю рану промыть и, возможно, наложить швы. - Не нужно, - качает головой Иноске, но не отдаляется, только волосы другой рукой собирает, чтобы ей не мешались. - У меня устойчивость, тебе придется потратить много, я потерплю. Почему-то от этого ей становится грустно: обычно ее пациенты рыдали ради того, чтобы им дали хоть что-нибудь от боли, а здесь у него было только спокойное принятие будущего страдания - хотя жертвенность была абсолютно не нужна. - Не нужно терпеть, когда не надо, - строго отвечает ему она, протирая антисептиком плечо и кривясь от того, как марля в ее руке темнеет; кто знает, сколько микробов у него теперь в этой ране. - Мне не жалко, даже если вся баночка уйдет. В конце концов, благодаря тебе я все еще здесь стою, неизнасилованная и живая. Иноске в ответ смотрит на нее странно - с удивлением, будто совсем не ожидал от нее даже и доброго слова - и Аой каким-то краем сознания понимает, что человек он, все же, неплохой, и не воспользовался он ею в спальне, пусть и возможность у него такая и была. И позволяет себе совсем с ним расслабиться: едва ли он теперь сделает ей больно, если еще не сделал. Доброта - редкость в Пустошах. Хашибира не врал, когда говорил про устойчивость - она вкалывает четверную уже дозу, но даже после этого чувствительность остается. - Как же так, - бормочет себе под нос Аой, рассматривая баночку из-под медикаментов. - Не испортилось еще, и почему не работает почти? Иноске улыбается ей вдруг так широко, все зубы показывает - словно она что-то хорошее про него сказала. - Потому что я устойчив ко всем ядам, - очень гордо заявляет он ей и аж плечи расправляет. - Ничего не берет, даже радскорпионы. Если бы сейчас сама своими глазами не видела, как после всего вколотого ей анестетика Хашибира все еще рефлекторно дергает мышцей на раздражитель плечом, она никогда бы не поверила. - Почему же Глюконавт на тебя подействовал? - удивленно тянет Аой, будто он ответ может знать, и откладывает шприц. - Я схожу в медотсек, принесу еще анестетик, у меня больше нет здесь. Хашибира пожимает плечами и уже расслабленно откидывается на спинку стула - совсем осмелел, опять как у себя дома себя ведет. - Глюко-как-его-там? Про такой не слышал, но я бы день проспался и был бы как новенький все равно, - и говорит так уверенно, будто она его могла там в лесу и оставить, мол, зря помочь решила изначально. Канзаки в ответ только фыркает: даже если так, тот бы и часу в параличе живым не пролежал, любой хищник Пустоши бы его нашел с легкостью, но решает уже не спорить - глупо с ним вставать на один уровень. Иноске зевает и часто моргает, и только теперь Аой замечает, что глаза у него очень покрасневшие, словно он и не спал эти несколько дней почти. - Не нужно никуда идти, делай уже так, не сломаюсь, и не такое со мной делали. Аой прыскает в ответ, сама не зная, что же ее в этой фразе рассмешило - но все же, было и что-то, что насторожило. Со мной делали - словно он эксперимент, мышь лабораторная для тестирования. Может быть, поэтому она никогда и не слышала об Убежище-125 и не нашла ничего о нем в базе данных, даже при всех ее многоуровневых доступах? Пусть она себе и обещала никогда про него не искать полгода назад - слова, данные самой себе, она с завидным постоянством нарушала в течение недели, прикрываясь научным интересом. Иноске даже не дергается, когда игла проходит сквозь его кожу, и завороженно смотрит на то, как нить стягивает края его раны, будто впервые такое видит. И все же, лицо у него было не человека рожденного в Пустоши - слишком красивое, ровное и радиацией с детства не испорченное. Такие бывают только у тех, кто родился в укрытиях, кого в утробе не облучали, чьи матери питались хорошо и смогли выносить и родить если не в любви, то хотя бы в человеческих условиях - совсем не таких, как на поверхности. Но было в нем очень мало от того, к чему так привыкла Канзаки или любой другой житель убежищ - не было вежливости, милой и спокойной улыбки, ровного голоса и спокойного взгляда. Был наглый оскал, и чем больше зубов будут показаны - тем лучше, были дикие немного повадки, быстрые и одновременно плавные движения, звериные почти, и очень самоуверенные зеленые глаза, все время смотрящие, будто все происходящее - не больше, чем вызов. Он и правда был сильный - Аой завидует немного, чувствуя под пальцами крепкие мышцы - и такими становятся только те, кто по-настоящему выживает в Пустошах и делает это каждый день, а не короткими перебежками, полагаясь на удачу, как она. Но было что-то не то во всей этой истории. Он явно из убежища - так что же он делает снаружи все время, его выгнали? С таким характером - даже не сильно удивительно. Но если он теперь бродит по Пустошам - почему на нем Пип-Бой, и он сам такой чистый? И зубы все на месте, белые, и волосы не выпадают, а совсем наоборот, длинные и густые - все это было очень странно. И ощущение это непонятное, будто она его вечность уже знает. С ним вдруг так спокойно стало, безопасно почти - хотя, если подумать, видела она его второй раз в жизни, и в первый он вполне себе был не против отрезать ей пару конечностей, только чтобы забрать батарейки. Но не сделал этого. Потом даже на помощь пришел - хотя мог бы и проигнорировать, ему бы от этого хуже не стало. И даже заботился о ней эти несколько дней, пока ей было так плохо - как и положено тем, кто вырос в убежищах, ведь “взаимоподдержка - это основа любого общества”, так на всех буклетах всегда пишут. - О чем задумалась, бабочка? - усмехается Иноске, вырывая ее из раздумий, подставляет здоровую руку себе под подбородок и... любуется? Он сам красивый, слишком, и в своей самоуверенности очень привлекательный - это освежает после фальшивой вежливости большей части ее пациентов и пустой вежливости жителей других убежищ. Аой мысленно бьет себя по лбу и заставляет руку с иглой отмереть и продолжить сшивать очищенную уже рану. - Ни о чем… почему бабочка? Такой простой вопрос - и, кажется, ставит его в тупик. Канзаки снова отвлекается от плеча и смотрит ему в глаза, зеленые, как тот лес, который она никогда не видела, но всегда искала, и не может понять, почему именно это слово задело что-то у нее внутри. Назвал бы он ее чем угодно еще - пчелкой, потому что труженица, красоткой, котенком даже, как по радио иногда в песнях к женщинам обращались - пропустила бы мимо ушей, не обратив и толики внимания. Но опять очень странное и стойкое чувство возвращается, и пусть она в очередной раз не может совсем ничего вспомнить или понять причины, ей кажется, что это должно быть очень, очень важно. И как выглядят эти бабочки? Она только знает, что это насекомые, вымершие точно также, как и вороны, дикие кабаны и многие другие животные, когда упали бомбы двести лет назад. Хашибира смотрит на нее и молчит, только в растерянности рот открыв - и тоже во взгляде вопросы, которые у него в голове проносятся явно быстрее, чем он успевает даже начать формулировать на них хоть какой-либо ответ. - Я не знаю, - только и отвечает ей он спустя очень длинный период тишины, и отводит взгляд, который больше не останавливается ни на чем в комнате и перепрыгивает из угла в угол. - Я лучше пойду. Аой успевает положить ему на здоровое плечо руку прежде, чем он поднимется со стула. - Подожди, я еще не закончила, - почему она его почти умоляет? Почему ей будет так больно, если он сейчас уйдет? Почему ей уже больно от этой мысли? - Нельзя так идти на поверхность, мне нужно закрыть всю рану. Хашибира дергается от ее прикосновения, нервно вздыхает, но остается сидеть, переместившись на самый край уже стула и готовый подскочить, как только она отрежет нить. - Прости, я не хотела обидеть, - выдавливает из себя Казнаки, потому что сидеть и продолжать зашивать ему плечо в этой тишине невыносимо. - Меня просто никто никогда так не называл. И я не знаю, как бабочки выглядят. Щелчок ножниц, перезающих нить, прозвучал слишком громко в ее маленькой гостинной. - Я тоже, - сдавленно отвечает ей Хашибира и одним быстрым движением встает со стула, но спотыкается о свою собственную ногу - и это выглядит так для него непривычно, что он вокруг себя оглядывается в панике почти. - Что за хрень? Что ты мне вколола? Что тебе от меня надо? Из защиты он переходит в нападение мгновенно: упирается двумя руками в стол, и тот со скрипом движется в ее сторону, впиваясь ей в ребра - она даже не успевает встать и только на поверхности может повиснуть, сбросив рукой на пол пустую уже банку от анестетика в попытке зацепиться. - Только обезболивающее! - Что ты со мной сделала? - ревет уже почти Хашибира в гневе и не останавливается, и Канзаки пугается, что он ее так и расплющит об стену, которая все приближается. - Тоже меня в лабораторию посадить хочешь, как животное, как этих бабочек? - Твое плечо, оно опять кровит, - взывает к нему Аой, и теперь по-настоящему начинает бояться, потому что тот даже и не слышит ее, кажется. - Хватит, Иноске! Собственное имя или испуг в ее крике, кажется, его отрезвляет - Хашибира дергается, останавливаясь, и убирает руки со стола, будто тот ему ладони теперь прожигает. Аой падает на пол и торопливо отползает как можно дальше от стены, пока не передумал - и что ей теперь делать? Надо его успокоить; откуда-то приходит уверенность, что не на нее он разозлился и не ее испугался. Она прыжком встаёт на ноги и бросается наперерез, закрывая собой дверь и раскидывает руки в стороны - ей очень хочется зажмуриться, но сейчас нельзя показывать страх. - Успокойся, - она понижает тон и старается не кричать, а звучать сурово и строго. Командующий голос его, кажется, совсем обратно в реальность возвращает, и он замирает перед ней, пусть и все еще готовый сбегать любой ценой, если потребуется. - Я просто хочу тебе помочь, хватит усложнять мне эту задачу. Хашибира в ответ ей скалится, но уже менее агрессивно, защитно почти. - Я тебя ни о чем не просил, глупая девка. Ну какой же придурок невоспитанный, неужели сложно согласиться сразу, не споря? - Да, я сама решила помочь животному почем зря, - парирует она так бесстрашно, как только может, подхватывая со стола кусок марли и утирая с его локтя струи крови, которые уже начинали капать на пол - тот только вздрагивает, но уже от касания не уходит. - Если будешь так скакать, швы или кожу только порвешь. Быстро сядь обратно. В этот раз он молча слушается, снова отводя взгляд в пол и снова краснея, но больше не возмущается ни когда она обрабатывает ему снова антисептиком рану, ни когда накладывает бинты сверху, ни даже когда бросает ему чистое полотенце, отправляя в душ, прокомментировав его запах - только покорно и послушно уходит, даже на замок в ванной не закрываясь. - Плечо только не мочи, - выкрикивает Аой через дверь, вспоминая, с кем имеет дело. На это он тоже не отвечает уже. Только когда Канзаки слышит, как начинает течь вода, она позволяет себе громко выдохнуть и протереть лицо, сбрасывая напряжение и только сейчас проявляющуюся дрожь в ногах. Все же, видеть его таким озлобленным и агрессивным - и явно чего-то испугавшимся, пусть и нее - было зрелищем страшным. Но навредить ей явно не хотел, и от этой мысли глупое и безосновательное чувство доверия снова заполняет ее до краев. Когда он выходит в одном полотенце, Аой ненавидит себя за то, насколько откровенно, долго и с каким удовольствием она его рассматривает. Иноске ее взгляд ловит - и его обычная самоуверенность к нему уже вернулась, словно ничего и не произошло, и стол не он на нее двигал - и только шире ей усмехается, расправляя плечи. - Что, не весь Джет из тебя выветрился? Надо помочь тебе еще? Ей очень хочется выстрелить ему между бесячих зелёных глаз. Потому что, видимо, не выветрился, пусть и должен был уже - и ей очень хочется, чтобы он ей помог, и совсем не как написано в информационном буклете Волт-Тека; ей кажется, что Хашибира никогда инструкциям особо не следует, и сейчас это начинает выглядеть, как его хорошая черта. - Себе сначала помоги, - огрызается Канзаки, проходя мимо и сдерживая себя от того, чтобы толкнуть его при этом плечом - больно ему делать просто так она не хочет, врачи так себя не ведут. - Иди проспись. И улыбка его становится только шире, только самоувереннее, только привлекательнее. - Уже и в спальню так откровенно зовешь? - У нее загорается, кажется, все лицо, пока он делает шаг в ее комнату, как она ему и показывает, в сторону кровати. - Вот это благодарность за спасение! Не переживай, без Джета тебе тоже понравится, даже лучше будет - я постараюсь. Если бы в его тоне была бы хоть капля, хоть нота агрессии, или если бы он к ней потянулся, ухватил за руку - Аой бы точно начала кричать, защищаться и попыталась бы хотя бы позвать на помощь Канао по Пип-Бою; нарушенный ею регламент три дня назад и сопутствующее наказание уже ее не останавливали бы. Но Иноске настолько откровенно получает удовольствие от того, как она борется сама с собой - и почему-то это для него настолько очевидно - что он ничего из этого не делает, только продолжает на нее смотреть, уверенный, что она сама на него запрыгнет и сама обо всем упрашивать будет. И самодовольно готов ждать, сколько потребуется! И настолько слепая уверенность в том, что он - лучший, в своей искренности не только раздражает, но и восхищает: Аой так никогда не умела и уже не научится, наверное. - Обойдешься, - только и может выдавить из себя Аой, захлопывая за собой дверь - и ответом ей служит очень громкий смех, постепенно удаляющийся в сторону кровати, и звук падения тела на матрац. Через десять минут она, придумав у себя в голове первый попавшийся повод зайти в комнату, тихо проскальзывает внутрь и слышит уже только храп - Иноске и правда был очень уставшим и так и уснул, лежа поверх одеяла в одном полотенце и свесив ноги. А плечи так перед ней расправлял, будто все ему нипочем, и рана у него не болит, и вообще ничего его в этом мире не берет. Самый настоящий придурок, пусть и глаза красивые. Да и сам тоже... очень. И не то что бы ей хотелось, чтобы он ее все же за руку к себе притянул! Она только хотела забрать что-то в комнате, но уже не может вспомнить, зачем пришла. Двухдневная чистка организма после передозировки наркотиками совершенно ожидаемо сбивает режим - по часам Аой видит, что уже ночь, и ей бы тоже прилечь на диван, раз кровать она уступила - но сна не было ни в одном глазу. Поэтому она сначала наводит порядок в кухне-гостинной, собирает все пустые банки и упаковки от еды, которые только находит на всех поверхностях, и почему-то чувствует жалость вместо раздражения. Иноске все это ел, даже не разогревая: прямо из коробки или контейнера, на ходу и чуть ли не пальцами, потому что ни одной вилки или ложки вокруг она не видит. Одичавший он, все же - и томатную пасту он поглощал вместе со сладким хлопьями, от сахара в которых зубы сводит - как будто и не важно, вкусно ли это, главное желудок наполнить и энергию получить. Совсем без заботы к себе, даже минимальной - ни бинты поменять, ни обезболивающее безропотно принять, ни еду приличную приготовить или хотя бы разогреть… В конце концов, Канзаки проигрывает битву с собственной совестью, где благодарность берет верх над раздражением, и она включает индукционную плиту, приступая к приготовлению приличного ужина, который по времени суток станет скорее завтраком. Иноске несказанно повезло - у нее в морозилке лежит потрясающий кусок лопатки Брамина, который ей удалось выкупить на прошлой неделе, а урожай овощей они как раз в эти дни собирают, так что есть ещё свежий картофель, морковь и даже томаты. Жить становится вдруг очень приятно, как только в нос ударяет запах масла - и хочется уже действительно Хашибиру поблагодарить от всего сердца, потому что… потому что если бы не он, то вкусное и такое редкое, дорогое мясо так бы и осталось лежать в морозилке, и она бы его никогда больше и не попробовала - вечно она все откладывает на потом. Поэтому Аой готовит и суп на костном бульоне, и гарнир, оставляет готовую сковороду для стейков, чтобы сделать их уже только когда тот проснется; отмывает стол от грязи и кровоподтеков, расставляя набор из тарелок и приборов на двоих, и в какой-то момент даже позволяет себе включить негромко радио на Пип-Бое, чтобы веселая музыка настроение еще больше приподняла. Спустя какое-то время она даже начинает себе под нос подпевать, если знает слова, совсем обо всем забывает и только подпрыгивает на месте, когда замечает Иноске, привалившегося к стене здоровым плечом рядом - и уже в одежде. Но выглядит тот отдохнувшим, будто проспал всю ночь, а не четыре часа. - Я не хотела тебя будить, - опускает глаза Канзаки и в очередной раз думает, что звучит глупо, ведь она не просто шумела на кухне, готовя, но и подпевала. - Но я приготовила завтрак. Или ужин, как тебе больше нравится. Хашибире название было явно неважным - и на его лице была такая искренняя смесь восторга, интереса и благодарности, по-детски наивная почти, что Аой расслабленно улыбается и только показывает на стол рукой в молчаливом приглашении. - Безумно вкусно, - в который раз повторяет Хашибира, в который раз с полным ртом и в который раз даже не утруждаясь прожевать получше, прежде чем проглотить последний кусок мяса с его тарелки. В ответ Аой только улыбается, потому что пусть невоспитанность и отсутствие манер за столом бросаются в глаза - это в Пустошах уже никого особо не удивляет - но искренность его слов оставляет приятное послевкусие, от которого опять жить чуть легче становится. Свою порцию она доедает уже в тишине - проглатывать всю еду, словно воздух, она в отличии от него не умеет - и только уже положив с тихим звоном вилку на стол замечает очень внимательный, неожиданно серьезный взгляд, направленный на нее. - Что случилось? - неуверенно спрашивает она, и так глупо к нему всем корпусом поворачивается - и что с ней происходит, почему она так расслабилась при нем, она же совсем его не знает. Иноске молчит еще недолго, словно вспомнить пытается, что он ей сказать хотел. - Не ходи больше наверх одна, - наконец, сообщает он, и тянется рукой к ее волосам - и Канзаки, почему-то, от его касания отодвигаться не хочется. - Помрешь же просто так в одиночку, ни за что. От этого становится очень обидно - и Аой прекрасно знает, что все это время ей несказанно везло не погибнуть в Пустошах, и что она не из тех людей, кто радостно выходит наружу и жаждет приключений или изучения мира вокруг. Она делает только то, что от нее требуется, поэтому каждые пару недель совершает одно и то же путешествие длиною в семнадцать километров, в обход горы, на которую карабкаться слишком опасно и на которой, как и во всех лесах, живет слишком много мутировавших животных. Вместо этого она идет вдоль долины, и так получается дольше, но чуть спокойнее - но даже там ее могут поджидать рейдеры и мародеры, может ползти отбившийся от стада радскорпион или выйти на охоту Клык Смерти, пересекший горы ради нежного человеческого мяса. И когда ей повстречается кто-то больше Кровососа и быстрее крысы-переростка, это и правда станет ее последним путешествием - как и для большинства людей, живущих на этой земле. - Я бы с радостью, - грустно усмехается Казнаки, опуская взгляд на его пустую тарелку и отвлекая себя на то, чтобы начать прибирать со стола. - Но нельзя. Спасибо, что в этот раз не дал мне помереть. Иноске наклоняет голову задумчиво и накручивает себе на палец ей волосы - неслыханная наглость, но почему так приятно? - и говорит ей: - Мне кажется, тебе подойдут заколки на хвосты, белые. Нет, лучше бело-синие, я где-то такие уже видел. В следующий раз принесу. Какие украшения, какие заколки: в Пустошах никому нет дела до внешности, если ты не в борделе. Никто их даже не изготавливает - потому что это только перевод ресурсов, которых и так мало. И в убежищах все строго и по регламенту: у всех должно быть все одинаковое, чтобы не порождать зависть, не провоцировать неравенство и не разделять жителей на подслои по какому-либо признаку. О чем он говорит? Где он мог их видеть? Иноске очень уверенно ей в глаза сейчас смотрит, совсем без усмешки или наглости. Почему он вдруг стал таким серьезным? … в следующий раз? Джет уже точно покинул весь ее организм, она в этом не сомневается; но даже просто прикосновение его губ вызывает такую дрожь и яркий восторг, что она не может себе свою реакцию ничем другим объяснить. Это просто временный эффект, но ничего плохого же не будет, если она ему самую малость позволит - и поэтому она его за шею обнимает в ответ и даже не думает от него отодвигаться. Это просто благодарность за то, что он ей помог и в этот раз ничего даже не отобрал - и поэтому она послушно рот открывает и позволяет его рукам себя к нему на колени пересадить. Это просто признательность за то, что он ей не дал в своей же рвоте захлебнуться, остался с ней на несколько суток и не воспользовался никак ее слабостью - и поэтому, когда просто сидеть на нем становится мало, она тянет его на диван, ведь дойти только до него силы есть, и скрещивает ноги у него пояснице, когда он на нее сверху падает. Очень у него красивая эта самоуверенная усмешка, которая только сейчас на его лице опять появляется - все он дождался, засранец, как и хотел. Как и знал… Но комбинезон опять давит, и опять кожа под его ладонями даже сквозь него горит. Очень все происходящее и его причины непонятны, но все так хорошо, что Волт-Тек и его алгоритмы подбора партнеров могут самоликвидироваться, потому что так у них все равно никогда не получится - даже если она Джетом вся обмажется, как духами. Аой жадно ловит воздух ртом, прижимается к Иноске все сильнее и пытается извернуться, чтобы хотя бы из рукавов выбраться и хоть чуть-чуть это стягивающее чувство себе облегчить, но на маленьком одноместном диване это непросто. Хашибира ей совсем не помогает - он очень занят прощупыванием, по его собственному признанию, ее красивой задницы и оставлению следов у нее на шее, но это настолько приятно, что только подстегивает все сбросить поскорее. Она всегда гордилась своей организованностью, желанию следовать правилам и порядкам - только для того, чтобы совершенно разочароваться и в них, и в мире вокруг. Оказалось, что ее небольшой мирок, в котором они так дружно жили все эти годы с названными сестрами, был скорее исключением - и не только Пустоши, но даже другие Убежища были местами жестокими, недружелюбными и совсем не заботливыми. И искать там хоть какого-то принятия или тепла оказалось ожиданием очень ошибочным - там было можно найти только холод, разочарование и вежливое желание сохранить безопасную дистанцию. Зато Иноске, словно чтобы восстановить весь ее жизненный баланс, сейчас дарит ей столько жара и своего восхищения, что голова начинает идти кругом - она даже не знала, что ей этого всю жизнь так не хватало. Знала бы, что надо было это искать в лесу - пересекала бы эту чертову гору с ее гребанными Яо-Гаями и Кровососами каждый раз, когда она шла к Шинобу и обратно, и даже бы не так сильно от страха тряслась бы. Знала бы - не только батарейки бы ему в тот раз предложила. Аой с удивительной для самой себя готовностью выгибается, когда тот молнию ее комбинезона до живота растягивает; и как он к ее груди прикасается чувствуется, как такое милосердие с его стороны, что она его благодарить хочет сразу же - но вместо этого только еще просит, и опять она этим его самолюбие тешит. - Говорил же, что без дури лучше будет. Канзаки закатывает глаза и бьет его пяткой по бедру, но за волосы его к себе продолжает тянуть и сильнее прижиматься не прекращает. - Все еще ноль воспитания и чувства такта, хватит уже дразниться. Хотя догадывается, что ему никогда не хватит. Ему явно не хватит, поэтому молния дальше опускается - и плечо у него снова кровоточит, но он даже на это не обращает внимания совсем, будто и не болит - а другой рукой он от колена все выше пальцем ведет, как ей очень нравится и всегда нравилось, хотя она этого даже не знала до этого момента. Ей так хорошо, что она даже не думает сопротивляться или останавливать что-либо - и обычно она себя так не ведет, пусть в буклетах ничего против этого не было написано - но даже если бы и было, какая разница, если все еще в комбинезоне она себя чувствует лучше, чем когда-либо за все двадцать с небольшим лет в Пустошах. Как же быстро пропадает ее сдержанность - хотя хвататься за нее в мире, где каждый день рискует быть последним, очень глупо, и сейчас она понимает это ярко, как никогда раньше. Надо хотя бы попытаться взять все, что можно, и насладиться этим в процессе, пока получается. Но в комнате раздается еле слышный писк, доносящийся из его Пип-Боя - и Иноске замирает, резко отодвигается и торопливо спрыгивает с дивана, будто что-то вспомнив. - Мне нужно идти, - только и говорит он, суетливо застегивая ремень на брюках и раздраженно осматривая окровавленные бинты, которые только теперь начинали ему мешать. Аой часто за прошедшие несколько суток чувствовала себя глупо - но никогда еще это не было настолько физически больно. - Жена? - только и может ехидно из себя выдавить Аой, чтобы не потерять самообладание, пока она присаживается и дрожащей рукой застегивает молнию формы. - А? - Иноске к ней все же поворачивается, дыша часто и раздраженно, пока сражается со своей собственной одеждой, которую она уже успела расстегнуть. Запыхавшийся и весь красный - все ему до этого нравилось, так почему в такой спешке собирается теперь, будто и не провел здесь последние трое суток? - Нет, мать, но мне надо вернуться, срочно. Аой хочет спросить куда и зачем, и к чему такая спешка - неужели и получаса у него больше нет - но решает не унижаться еще больше и сохранить хоть какие-то остатки своей гордости. Может быть так и лучше было - хотя она ненавидела иметь вопросы, на которые у нее не было ответов. И она всегда предпочитала расставаться на хорошей ноте, привычка почти. Сдержанность и воспитание. - Подожди, я принесу тебе чистые бинты и антисептик в дорогу, - вздыхает Канзаки, с облегчением позволяя своему врачебному альтер-эго взять управление и не дать эмоциям одержать верх хотя бы при нем. - Тебе нужно будет каждые пару дней менять повязки. Прежде чем уйти в медотсек, она достает из холодильника контейнер с остатками ужина и бросает со слишком громким звуком его на стол в сторону Хашибиры - все же, не всю озлобленность она решает в себе скрывать. - Возьми с собой, не пропадать же добру. И выходит из своего личного отсека прежде, чем он успевает ей хоть что-то сказать - и прежде чем она потеряет свое самообладание, потому что у всего есть свои границы, даже у ее терпения. Пока она идет по коридорам в сторону контейнеров, хранящих медицинские препараты и расходники, Аой пытается сформулировать, что же она может сделать по возвращению в комнату: сказать, что он всегда может вернуться? Спросить, где она его сможет найти, где находится вход в его Убежище-125? Узнать радиоволну его Пип-Боя, чтобы оставаться на связи при желании? Попросить быть осторожным? Или сделать вид, что последние полчаса не существовали и больше никогда и ни за что не ходить в этот чертов лес? Что это вообще было: сначала смотрел на нее, будто нашел что-то, что очень давно искал, собирался принести ей какие-то украшения, будто они очень много значат. Целовался так хорошо, с чувством и горячо - и ведь на диван она сама его потянула, потому что ей мало было, а ему приятно было сидеть у стола и без этого. Или нет? И при этом хочет уйти, даже до конца дело не доведя - а ведь она не просто не против, а уже откровенно просит? Кроме как “придурок” и добавить особо нечего. И как же это унизительно. До слез почти. Канзаки раздраженно сжимает сильнее пачку бинтов и новый бутыль антисептика, который она почти готова бросить ему в лицо, и локтем нажимает на кнопку открытия своего отсека. Но внутри уже никого нет: ни Иноске, ни его глупой маски, ни контейнера с ее едой. Аой кривится и с чувством бьет по кнопке закрытия двери.