Вынужденная покорность

Мрак и грязь заполняли каждый уголок этой круглосуточной ночлежки, впитывая в себя, как губка, стоны, пот и отчаяние. Воздух был густым и пропахшим сыростью, кровью и дешёвым перегаром. Это было место, где останавливались на час для грязного секса или, на крайний случай, ночёвки на полу, если иного выбора уже не оставалось. И тем нелепее был вид длинного лимузина, притаившегося у обочины. Его глянцевый чёрный кузов, отполированный до зеркального блеска, казался инопланетным артефактом в этом царстве упадка. Он сверкал, как обсидиан, под редкими всполохами неоновых вывесок, будто осколок иной, роскошной реальности, занесённой сюда по ошибке. Возле одной ничем не приметной двери, не обращая внимания на потоки воды, стоял Валентино. Его стройный силуэт в безупречном костюме был живым укором всему окружающему безобразию. Рядом суетилась его крошечная спутница, тщетно пытаясь укрыть его от проливного дождя зонтиком. Мотылёк, пытающийся укрыть от бури скалу. Валентино лениво прикурил сигарету и выдохнул струйку ядовитого дыма прямо в громозглую мглу. —И какого чёрта я тут торчу... — пробормотал он, поднимая взгляд на затянутое багрово-чёрной пеленой «небо». В его голосе звучала не злоба, а скука пресыщенного аристократа, вынужденного присутствовать на казни. Из-за стены доносились приглушённые, но оттого не менее жуткие звуки — глухие удары, треск ломающейся мебели, короткие, сдавленные вопли, которые тут же обрывались. Сегодня этот номер служил не для утех, а в качестве звуконепроницаемой клетки. Места, где можно было выпустить наружу всё кипение бессильной ярости, всю накопившуюся злобу на того, кто посмел быть сильнее. На того, у кого не было ни единого шанса на спасение или пощаду. Энджел Даст был всего лишь громоотводом, подставкой для битья, на котором Вокс вымещал свою ненависть к Аластору. Дверь распахнулась, и на пороге появился Вокс. Он стоял, тяжело дыша, пар от его перегретого тела смешивался с холодным воздухом. Его костюм был слегка помят, а возле экрана плясали электронные разряды, неконтролируемые, выдавшие бурю внутри. Он неспешно ступил на мокрый асфальт, и с каждым его шагом по лужам расходились круги, будто тяжёлые капли ртути. Поправив галстук-бабочку дрожащей рукой, он молча выхватил сигарету из рук Валентино, сделал глубокую затяжку, и на его экране расплылась улыбка — настолько пугающая и неестественная, что могла вогнать в ступор кого угодно. В её свете геометрический зрачок горел холодным, безумным огнём. —Возвращаемся! — его голос прозвучал хрипло и резко, как удар хлыста. Валентино с сомнением посмотрел на удаляющуюся к лимузину спину, раздражённо щёлкнул пустыми пальцами и, сунув руки в карманы, лениво направившись следом. Из двери, пошатываясь, выполз Энджел Даст. Он двигался бесчувственно и бесконтрольно, как марионетка с оборванными нитями, и безропотно поплёлся к машине, в которой его уже ждало новое унижение. Дверь лимузина захлопнулась, отсекая унылый мир трущоб. Снаружи остались грязь, мрак и запах нищеты. Внутри же пахло кожей, дорогим алкоголем и статическим электричеством. V-башня, похожая на воткнутый в сердце Пентограта гигантский кристалл, поглотила их, унося наверх, в святая святых — личные апартаменты Вокса, где царили иной порядок и иная жестокость, облачённая в блеск и технологии.

___

Пентхаус Вокса был полной противоположностью ночлежке. Стерильный блеск хрома и стекла, огромные окна от пола до потолка, за которыми бушевала та же адская гроза, но выглядела она теперь как захватывающее световое шоу. Багровые молнии разрывали небо, и каждый удар грома отзывался не вибрацией страха, а приглушённым гулом дорогой акустической системы. Вельветт и Валентино возились с бесчувственным Энджелом в дальнем углу, их диалог — всего лишь приглушенный фон, шипение на заднем плане дорогой пластинки. Вокс стоял у панорамного окна, его силуэт вырисовывался на фоне светопреставления. Он только что закончил разговор с Люцифером, блестяще сымитировав голос Чарли. Свечение в его экране погасло, и он медленно поворачивается к Аластору. На этот раз на его экране — не искажённая ярость, а детская, самодовольная ухмылка. Ухмылка мальчишки, который только что подложил мину под трон короля. Аластор сидел на стуле идеально прямо, а лицо выражало лишь холодное, почти научное любопытство, будто он изучал редкий, но не особенно интересный экспонат. Гроза за окном, кажется, не волновала его вовсе. И тогда что-то холодное и жёсткое обвило его запястья — не путы, а скорее стальные щупальца, — рывком притянув вперёд. Нога в полированном ботинке грубо упёрлась в подлокотник рядом с его бедром, а сверху нависла тень, заряженная немым, злорадным смехом. Тишина в комнате натянулась до звона — это была тишина торжества, давящая кожу, вдавливающая в кресло. Воздух гудел от ликования, впиваясь в виски, в метку, в каждый нерв. Но Аластор лишь застыл, превратившись в монолит, в радиомолчание, поглощающий любую волну чужой радости. В этот момент прямо за стеклом, освещая всё помещение на мгновение слепящей синевой, бьёт молния. Одновременно раздаётся оглушительный, пронзительный визг, от которого закладывает уши. Вокс резко вздрагивает и отскакивает назад, как ошпаренный. Его экран на секунду заливается белым шумом паники, обнажая первобытный, рефлекторный испуг. Он непроизвольно поднимает руку, как бы защищаясь от невидимой угрозы. —Что за...?! Его взгляд, полный животного, неконтролируемого страха, метается к окну. Контраст был унизителен: всего минуту назад он играл роль бога, а теперь прыгал от громкого звука, как испуганный котёнок. Аластор в этот момент даже не повернул головы в сторону грома. Его уши лишь слегка дёрнулись, уловив звук. Его хмурый взгляд всё так же был прикован к Воксу. И в уголках его губ играл тот самый, едва заметный, леденящий изгиб. Он не произносил ни слова. Он просто смотрел. И в этом взгляде была вся пропасть между ними. Молчание Аластора было громче любого грома. Но такая же ли тихая тишина царила внутри него? Под маской холодного превосходства бушевала своя буря — ярости, оскорблённой гордости и борьбы с предательским телом, которое всё ещё трепетало от ядовитого прикосновения альфы. Он выиграл этот раунд молчаливым презрением, но битва за самообладание только начиналась. Вокс стоял, всё ещё ощущая на своей экранной коже позорный холодок испуга. Его провода напряглись, сжимаясь в тугой, яростный узел где-то в груди. Тишина Аластора висела в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком, и её нужно было немедленно развеять — не словом, а действием. Действием, которое вернёт ему роль хозяина, бога, творца этой реальности. Пальцы его впились в спинку кресла, к которому всё ещё был прикован Аластор, так, что тот затрещал под давлением. —Прокатимся по моим владениям? — его голос прозвучал неестественно ровно, ехидным, натянутым шёпотом, в котором всё ещё дрожали остатки шипящих помех от недавней паники. Ответа не последовало. Вокс бросил лишь многозначительный взгляд на Валентино и Вельветт, дав понять, что он отбыл по «важным» делам. Те лишь обменялись скептическими взглядами.

___

Так началось их шествие по сияющим хромированным коридорам V-башни. Напряжённое, внешне вежливое перемирие. Вокс играл роль гостеприимного хозяина, Аластор — вежливого, но язвительного гостя, чьи движения были скованы, а бледность выдавала его истинное положение. Лифт с мягким шипением доставил их на этаж ниже. Вокс выкатил кресло вперёд и, обойдя его, встал в позе триумфатора, широко раскинув руки. —Вот оно— сердце моей империи! Громче, ярче, сильнее. Не находишь? — его голос гремел, заполняя пространство. — Здесь мы создаём новую реальность для всего Ада. Твоё радио, Аластор, — это милая ретро-забавка, музейный экспонат. А это — будущее! Аластор медленно осмотрел зал, залитый неоном. —Очаровательно.Такая... громкая мощь. Напоминает мне одного грешника, который так же громко кричал, пока я не вырвал ему глотку. — Его улыбка стала острее бритвы. — Громкость, мой дорогой, ещё не значит влияние. На экране Вокса на секунду блеснула ядовитая помеха. Он подавил вспышку гнева и, схватив кресло, повёз Аластора дальше, к следующей точке его показательного маршрута. —А вот моя главная ведущая новостей!— с гордостью указал он на демоницу у голографического экрана. —Да...— томно протянул Аластор, — на женское лицо всегда приятнее смотреть. Оно куда лучше обрамляет дурные вести, чем холодный, бездушный экран. — Он метко задел самую больную тему Вокса — его нечеловеческую, технологическую сущность. И тут Вокс, желая окончательно унизить, подкатил его к свободной студии. С быстрым движением освободил от сковывающих верёвок. —Ну что,Хозяин Радио? Не хочешь ли блеснуть талантом на современном оборудовании? Покажи, на что ещё способны твои устаревшие трюки. Аластор медленно, с наслаждением потянулся, высвобождая онемевшие мышцы. Его улыбка стала вдруг не зловещей, а торжествующей. —О,с удовольствием. Он не спеша подошёл не к микрофону, а к голографическому пульту — к самому сердцу технологического арсенала Вокса. Его пальцы коснулись сенсорных панелей не как чужеродный предмет, а как свои, будто он всегда знал, как они устроены. И студия ожила по-другому. Голограммы стали плавными, похожими на витражи и кружево. Свет струился мягко, окрашивая всё в тёплые, старинные оттенки. А из динамиков полился звук — не джаз, а что-то похожее на музыку Вокса, но изменённое до неузнаваемости. Там, где у того был рёв, здесь звучало эхо. Где была резкая статика — теперь шёлковый шёпот. Это не был вызов. Это было что-то странное, почти непроизвольное — будто Аластор не просто скопировал стиль Вокса, а впустил его в себя, смешал с чем-то своим и вернул обратно уже преображённым. Вокс наблюдал, и его экран застыл. Здесь не было ни насмешки, ни вызова — было что-то куда более странное. Будто каждый звук, каждый луч света говорил ему без слов: «Я понимаю,как это работает. Я могу это повторить. И мне не нужно ни твоё разрешение, ни твоё оборудование — достаточно того, что я здесь». Это было не мыслью. Это было посланием, вшитым в самую мелодию, и Вокс не мог его не услышать. И тут до него дошло. Их возможный союз мог бы породить нечто невообразимое. Но именно поэтому он невозможен. Потому что Аластор, показав, что может всё то же самое, показал и то, что он ни в ком не нуждается. Ему не нужен Вокс для творчества. Ему Вокс нужен только для войны. Или для чего-то ещё — чего ни один из них не решался назвать вслух. Когда звук стих, студия вернулась к своему холодному блеску. Но в воздухе осталась вибрация от вопроса, который так и не был задан. ___ Снова зайдя в лифт, они погрузились в гнетущее молчание, наэлектризованное только что состоявшимся поединком. Аластор стоял, опершись о стену, кожей всё ещё чувствуя опьяняющий привкус независимости. Метка на плече, обычно жгучая и навязивая, притихла — приглушённая волной его собственного триумфа. Взгляд Вокса, скользивший по его силуэту в отражении полированных дверей, вдруг зацепился и прилип. Не к улыбке — к шее. К обнажённой полоске кожи у воротника и к смутному контуру под тканью чуть ниже. Там, под тонким слоем плоти и рубашки, пульсировала связь — впитанная в самую плоть. Она пульсировала той самой связью, которой он когда-то жаждал. Теперь от той надежды остался только жгучий, невыносимый голод. И сейчас, загнанный в угол яростью и бессилием, он видел лишь один способ его утолить. Внезапно, ведомый этой смесью, Вокс набросился. Он прижал Аластора к холодной стене лифта, одной рукой вцепившись в его волосы у затылка, другой — впиваясь пальцами в его бедро через ткань брюк. Вгрызся в его губы не поцелуем, а укусом, заявкой, статичным рёвом своего экрана. Это не была ласка. Это было кибернетическое обладание, попытка доказать самому себе: «Он всего лишь плоть. А плоть можно сломать». Аластор замер. Всё его существо сжалось в тугой узел сопротивления. Кулаки, ногти впивались в ладони, спина покрылась предательской дрожью. Но метка на плече, пробудившись, пылала, а тело, долгие часы томившееся в одиночестве, ответило на насилие по-своему. Под напором Вокса его спина непроизвольно выгнулась, и в этот миг полного, животного подчинения плоти Аластор ответил. Не отпором, а зеркальной, такой же жестокой агрессией — впился зубами в его нижнюю губу до хруста, схватил его за запястье, вдавливая когти в холодный металл его руки, и рванул на себя, будто пытаясь не оттолкнуть, а притянуть глубже, в самую суть этого насилия. Вокс почувствовал это — не сопротивление, а встречную волну, яростную и отчаянную. Его экран вспыхнул торжествующе, а свободная рука рванула воротник Аластора вниз, обнажая метку, и впилась пальцами в воспалённую кожу вокруг неё, заставляя всё тело омеги дёрнуться в немом шоке. Он отстранился на сантиметр, его голос прозвучал хрипло и властно: —Ну вот видишь... Даже твоё тело признаёт меня. И в этот миг, когда Вокс наслаждался триумфом, Аластор медленно поднял на него взгляд. В глазах не было стыда. Не было отчаяния. Только бездонная, кристально чистая ненависть. Губы, размазанные их общей кровью, дрогнули в подобии улыбки. —Признаёт... —тихо прошипел он. — Как признаёт нож, вонзившийся в плоть. Пока Вокс, ошеломлённый, пытался осмыслить эти слова, дверь лифта с тихим шелестом раздвинулась. На пороге застыл шокированный грешник. Аластор отреагировал первым, с яростью, рождённой от стыда. Он оттолкнул Вокса, и его улыбка стала леденяще-опасной, обещающей свидетелю немедленную и мучительную смерть. Вокс, оправившись, не стал скрывать ситуацию. На его экране вспыхнула раздражённая, но властная ухмылка. —Эй,ты! — его голос пророкотал, заставляя грешника вздрогнуть. — Ты сегодня ничего не видел. Понял? Иди и забудь. Пока Аластор сулил расправу взглядом,Вокс просто стёр сам факт произошедшего. Дверь лифта, задержавшись на секунду, бесшумно сомкнулась, отсекая последнего свидетеля. И вновь их накрыла тишина — густая, гулкими каплями стекающая со стен. Только теперь она была разной. Для Вокса — это была тишина ярости, запертой в полированном ящике. Его экран пылал ровным, ядовитым светом. Для Аластора— это была тишина триумфа, отравленного стыдом. Метка пылала, губы ныли. Но в глубине, под всеми слоями ярости и отвращения, что-то тёмное и удовлетворённое замерло. Остался лишь один вопрос, повисший в пустоте шахты: Что будет, когда они снова останутся наедине? Аластор поймал его взгляд в потускневшем отражении дверей. И впервые за весь вечер его улыбка дрогнула — не от страха, а от предвкушения.

___