LIMEN

В правительстве всегда хватало тех, кто приходил ради блеска значков и удобных кресел; тех, кому подавай деньги; и тех редких, кто действительно стремился что-то изменить. Но среди всей этой пёстрой толпы существовали единицы — люди, на которых держалась система. С виду ничем не примечательные: тот же серый день в глазах, та же форма на плечах. И всё же в них теплилось другое. Стойкое, упрямое пламя, которое невозможно спрятать. Они работали ради дела — пылко, страстно, почти одержимо. Да, цели у каждого свои, но пока их руки служили правительству, никто не задавал лишних вопросов. И правильно делал. Правильно ведь? Если уж говорить по-честному, вся эта конструкция держалась на одном человеке. В Министерстве Науки, или, как его ласково зовут, в МинУке, его величали разными именами. За волосы, яркие, как пламя свечи, — одним прозвищем. За суровый характер и железный порядок — другим. За безупречную работу — третьим. Но было одно, самое точное, хоть и никогда неофициальное:

тот, к кому бегут, когда всё горит.

Кто-то скажет, что он поднялся лишь благодаря Артуру Церингену, легендарному Инквизитору Теплиц, стоявшему за его спиной. Мол, наследнику такой фигуры и судьба благоволила. Но уверяю вас: характер он выковал сам, медленно и больно, как кузнец выводит клинок. Что ему пришлось пережить — одному Богу известно. За его лёгкостью и шутливостью скрывался человек твёрдый, собранный. Лидер, который год за годом поднимал свою команду. Да, он — Комиссар I порядка. Над ним только министры да председатель. Работа у него не творческая, но, кажется, именно это и было ему по душе. Да, вы верно поняли, я говорю о человеке, имя которого слышал каждый в Южной Федерации — Глава Тепличной Администрации, Великий и ужасный Балмун Церинген, Гроза любого Стервятника. Но даже такие люди не стоят в одиночку. Каждому нужен тот, кто выслушает, поддержит, поймёт — не по долгу службы, а по человеческой природе. У Балмуна же был брат. Не по крови — по судьбе. Филипп Церинген разделял с ним всё: фамилию, образование, интересы, и даже влияние. Ему досталось наследие их опекуна Артура — место Инквизитора. Той самой ключевой фигуры в государственном механизме, от чьего настроения зависела безопасность Теплиц и, по сути, движение страны вперёд. Их связь была куда крепче дружбы. Они росли бок о бок: получали одинаковые наставления от Артура, одно и то же внимание публики, одни и те же ожидания. Их обоих обсуждали, ими обоими восхищались — и, удивительным образом, это не разрушило их. Напротив — скрепило сильнее стали. Всех поражало, как в структуре, где каждый день дружбу проверяют интригами, предательствами, подставами, эти двое умудрялись держаться рядом. Будто их связывало нечто большее, чем общая фамилия. Характерами они и правда были разными — если, конечно, эти различия вообще можно назвать противоположностями. Филипп был открыт до безрассудства: смеялся громко, говорил много, легко находил общий язык с кем угодно. Он запросто отпускал остроты в самый неподходящий момент и казался тем человеком, который заряжает окружающих жизнью одной лишь своей энергией. Но стоило случиться чему-то серьёзному — и выражение менялось. Лицо каменело, глаза становились холоднее, а лёгкая ухмылка исчезала, будто её и не было. С Балмуном всё было наоборот. Он улыбался всегда. Весело ему — он улыбается. Горит ли под ногами земля — всё та же спокойная улыбка. Падает ли на него груз очередного кризиса — снова улыбка. Эта неизменность поражала. Его подчинённые и правда верили, что раз он выглядит спокойным, значит, всё под контролем. Словно сам факт существования Балмуна рядом уже защищает их от бед. В этом и заключалась его магия — с ним чувствуешь себя за каменной стеной: прочной, нерушимой. А было ли это реальностью или лишь искусно созданной иллюзией — вопрос открытый. Балмун жил в мире бюрократии. Его дни были сплошным потоком докладов: «тяжёлый случай на производстве», «не хватает нянек, пришлите Приёмных Сестёр», «найдите нового Стервятника, предыдущий сбежал». Эти завалы сменяли друг друга, будто по расписанию. И если вдруг выпадало окно — редкая, вымученная проплешина в графике, — Балмун считал это знаком. Он собирал чемодан и отправлялся в очередную командировку, «ревизию» Теплиц. Формально ему хватило бы пары дней, но он неизменно проводил в дороге месяц, а то и больше. Куда больше, чем от него требовалось. Но так он дышал. Филипп же дышал иначе. Он был вечным работягой — настолько заваленным делами, что выходной казался мифическим существом. На него сбрасывали ответственность все: и высшие чины, и особенно старые генералы, чьи проблемы почему-то всегда требовали решения «прямо сейчас». Он тоже работал с документацией, но, в отличие от Балмуна, занимался ещё и тем, что требовало силы, реакции и стратегии. На нём лежала охрана каждого тепличного пункта, планирование обороны, проверка личного состава. Дела не срочные, но бесконечные — и поэтому он часто сам выезжал на место. Так было быстрее, надёжнее и, по его собственному признанию, проще, чем сидеть среди кип бумаг. Бумаги хотя бы не могли поцарапать его прочное тело Ириса. И в те редкие мгновения, когда обоим выпадало свободное время — у Балмуна это был первый день после возвращения из очередной командировки, у Филиппа несколько часов после сдачи квартального отчёта, — они неизменно встречались в одной и той же пивнушке. Когда-то, после выпускного, они впервые оказались там пьяными в стельку, и с тех пор место стало их маленьким ритуалом, тихой традицией, о которой знали только они двое. Балмун, как обычно, опаздывал. К тому времени Филипп уже успел занять их любимый столик — самый тёмный уголок бара, где стены дышали потом, специями и человеческим шумом так тяжело, будто были живыми. Официант по привычке ставил перед ним два крошечных стакана — размером с кулак. Да, они пили кофе. Крепкий эспрессо. В заведении, где издавна подавали только пиво. Бар начал варить кофе много лет назад — в тот день, когда сюда впервые заглянули двое Комиссаров I порядка. Новость для Западного сектора Южной Федерации редкая, но не невозможная — на то и Западный сектор. Филипп опрокинул свой стакан одним глотком и уставился в тусклую лампу над столом. В ней, если говорить честно, не было ни единой особенности. Но он смотрел не на лампу — просто смотрел. По его лицу невозможно было понять, что творилось у него внутри. Но это был первый раз за много лет, когда Филиппа охватило беспокойство. Настоящее, глубокое, неприятное ощущение, похожее на забытый страх. Не страх угрозы — того он не боялся. А страх неправильного шага. Страх того, что не понимаешь, что делать дальше. И в такие моменты у него оставался практически один человек, к которому он мог прийти. Балмун. Когда Балмун наконец вошёл, уголки его губ были приподняты привычной лёгкой улыбкой. Всё то же спокойствие, ни с чем не спутаешь. Он поклонился мужчине за стойкой, был обойдён парой коротких приветствий, даже сумел с кем-то обсудить очередной «годовой отчёт», который, по правде, должен был быть готов только через четыре месяца. Филипп, заметив, что брат увяз в разговорах с очередным служащим, поднялся, подошёл и положил тяжёлую ладонь ему на плечо: — Сэр, неужели дела не могут подождать до завтра? — его лицо оставалось таким же доброжелательным и мягким, но Балмун сразу заметил холодный пот на висках друга. — О! Комиссар! — мужчина, окруживший Балмуна разговорами, подпрыгнул, будто увидел героя из книги. — Да сегодня же лучший день в моей жизни! — Он вскочил, еще с момента прихода стоял по стойке смирно, теперь же схватил руку Филиппа и затряс так, что тот едва не потерял равновесие. — Я… я очень вас уважаю! Вы же знаете, да? Он был из низших веток структур — возможно, даже из той же линии, что и Балмун или Филипп. У таких людей была возможность лишь услышать легенды о Комиссариате, о тех, кто хоть как-то общался с Министрами, Столпами государства. А тут стояли сразу двое. Да ещё какие — самые Великие в их глазах. Знакомство, которое он наверняка впишет в семейный альбом на ближайшие десять поколений… — Конечно, конечно, — Филипп улыбнулся шире и крепко пожал его руку. Когда-то он смущался в такие моменты, даже краснел, но сейчас… благодарности в его глазах не было. Балмун увидел только усталость и лёгкое отвращение. — Нам пора. Не будем нарушать границы выходного дня, — миролюбиво вмешался Балмун. Он широко улыбнулся мужчине, похлопал его по плечу, подхватил Филиппа — который был выше его на добрый десяток сантиметров и крупнее почти вдвое — и мягко развернул в сторону их столика, не дав собеседнику вставить ни слова. Атмосфера бара на мгновение застыла. Болтовня стихла, головы повернулись в сторону двух комиссаров. Филипп заметно напрягся: сжал плечи, будто пытался исчезнуть, что при его габаритах было задачей невыполнимой. Балмун скользнул взглядом по залу. Сначала на стойку. Потом — на каждый столик, на каждого человека. И улыбнулся — широко, уверенно. Словно по команде, шум вернулся. Бар снова зашёл гулом голосов. Люди провалились обратно в свои разговоры. Всё стало как раньше. И только тогда братья наконец смогли сосредоточиться друг на друге. Балмун устроился поудобнее, залпом опрокинул свой эспрессо, будто это была простая вода, и слегка наклонился вперёд: — Ты сегодня излишне нервный. Малявка, ты как? Только теперь, когда вокруг не осталось ни взглядов, ни ушей, Филипп позволил себе показать настоящее лицо. Тяжёлое, обеспокоенное — выражение, которого от него почти никто и никогда не видел. Балмун же был тем редким человеком, кто не реагировал ни удивлением, ни тревогой на подобные перемены в могучем Комиссаре. Он просто принимал их — спокойно и ровно, как принимают привычный дождь. И Филипп это знал. Именно поэтому пришёл. — Дай мне время, — произнёс он наконец. Он сложил руки на столе, сцепил пальцы, как будто собирался с силами, и уставился на Балмуна. Тот молча ждал, не торопя. — Расскажи пока о своей поездке в восточный сектор, — начал Филипп, выдыхая. — Мне передавали, что там проблем с Подпольем нет. Я занимался этим в прошлом году — все теплицы там были полностью под контролем. — Так и есть, — Балмун убрал вечную улыбку, будто снял маску, и впервые за вечер выглядел просто человеком. — Ни одной пробоины. Мы перехватили пару самозванцев — очередных энтузиастов, мечтающих стать «частью государственной структуры и внести вклад в науку». На этом пока все… Он тяжело выдохнул в сторону, взгляд ушёл вниз, в пустоту между каменными плитами пола. — Я устал… Он уткнулся лбом в локти, исчез за собственными руками, будто на мгновение позволил себе рухнуть. Тишина накрыла стол — густая, напряжённая. Через несколько секунд он поднял взгляд: усталый, но собранный. А Филипп, напротив, стал напряжённее прежнего. Он был готов. — Смотри… сегодня я получил это. Филипп аккуратно достал из рукава маленькую бумажку, сложенную пополам. Балмун сразу распрямился, сел прямо, будто ждал удара. Он бросил на брата короткий вопросительный взгляд, но ничего не сказал — просто взял записку. Когда он пробежал глазами по нескольким строчкам, движение пальцев над бумагой неожиданно остановилось. Не так, чтобы резким жестом — просто будто тело на секунду забыло, что должно делать дальше. Глаза распахнулись чуть сильнее, чем позволяла его привычная невозмутимость. Дыхание сорвалось — коротко, тихо, словно от неожиданного удара под рёбра, но без боли. Капля пота медленно скатилась по виску. Нервная, неуместная. Его организм почему-то решил, что это — повод для тревоги. И почти сразу губы сложились в знакомую, аккуратную улыбку. Ту самую — ровную, без тени тепла или злости. Улыбку, в которую он всегда прятал всё, что считал чересчур. Она появилась сама, будто старый механизм срабатывал по рефлексу: что-то внутри дрогнуло — значит, нужно улыбнуться. Закрыть, сгладить, выровнять. Он перечитал строку ещё раз. Лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным — как всегда, когда он не хотел выдавать ничего лишнего.