LIMEN

— Кх… — выдох сорвался у Балмуна снова, когда Заха в очередной раз нажал пальцами на плечо. И нажал, конечно же, не туда — а ровно в ту точку, куда лезть было неприятнее всего. Врач своего пациента не жалел. Пальцы его двигались сосредоточенно, внимательно, будто он не лечил, а проверял: а сколько Комиссар способен выдержать? Осмотр тянулся уже полчаса. Сначала Заха позвал пациента в стерильную комнату — узкую, светлую, с металлическим столом и слишком большим окном. Приказал снять верх, сам подошёл к раме и распахнул окно так широко, что порыв ледяного воздуха прорезал комнату, как нож. Потом сел за стол. Надел очки. Открыл блокнот — и двадцать минут исписал его, не поднимая головы. Обычному человеку давно стало бы холодно. Но не Балмуну. Тепло жило в нём само — тихим огнём Мириса, который согревал изнутри лучше любого камина. Он терпеливо сидел на койке плечом к окну, наблюдал за Захой и не шелохнулся ни разу, будто холод вообще не касался его кожи. Но спустя двадцать минут Заха почувствовал, как уже его собственное тело начинает остывать. Он едва заметно закатил глаза, поднялся и подошёл ближе — спокойно, будто делал одолжение. Словно по сигналу, снял очки тем самым отточенным жестом, что всегда делал перед взрослыми. Повесил их на воротник и сел напротив. — На что жалуетесь? — спросил он, листая свои записи. Говорил ровно — так, будто рядом стоял не Комиссар, а чей-то сосед по палате. Балмун приготовил дипломатичную улыбку — мягкую, уверенную, ту, что за считанные секунды превращала врагов в собеседников. Обычно было так. Но сейчас его даже не удостоили взглядом. Он кашлянул вежливо, почти учтиво: — Я плохо сплю, сэр. Палец Захи над записью дернулся. Он замер. Медленно поднял глаза и наконец посмотрел на пациента. Балмун ответил ему лёгким, довольным хмыканьем — немного наглым, но дружелюбным. — И немножко болит плечо, — добавил он ласково, словно не ранение обсуждали, а погоду. — Понятно, — ровно произнёс Заха. Он закрыл блокнот, опустил руки в таз с холодной водой, вытер полотенцем, и приложил ладони к коже Балмуна. Ладони были ледяные. Он нажал. Потом ещё раз — глубже. Потом — прямо в центр раны. Балмун дернулся — едва заметно. — Здесь больно? Или терпимо? — спросил Заха совершенно невинным тоном, глядя прямо в глаза. Балмун растянул улыбку чуть шире обычного: — Терпимо, не переживайте. Тогда врач тихо, почти удовлетворённо хмыкнул — и надавил сильнее. Балмун снова дрогнул. Но улыбку не убрал. — А тут? — уточнил врач, меняя угол давления. Тут даже у Балмуна сдали нервы. Он схватил Заху за кисть — аккуратно, но крепко. Тот не вздрогнул. Не дёрнулся. Не удивился. Он поднял на Комиссара скучающий взгляд человека, которого такими выходками не впечатлить. — Что? — спросил он сухо. Балмун глубоко вдохнул, наклонился вперёд и, всё ещё держась за его ладонь, произнёс: — Вам, похоже, холодно. Может, закроем окно? Он слегка перебрал пальцами его кисть — ладонь врача действительно оказалась ледяной. Внутри у Балмуна мелькнуло тихое, довольное: упрямый, грубый… откуда такой болван тут взялся? В голове Захи промелькнуло чуть менее ласковое: чёртов военный… Заха коротко выдернул руку, подошёл к окну и захлопнул его с раздражением. Сполоснул руки снова — уже горячей водой — и приступил к обработке раны. На этот раз — молча. Быстро. Чётко. Профессионально. Ни одной лишней эмоции. Лишь работа. Балмун тоже молчал. Следил за каждым движением — и не понимал, что раздражало сильнее: грубость врача или полное отсутствие интереса к его дипломатической улыбке. Заха перевязал рану, аккуратно закрепил бинт и коротко кивнул — без взгляда, без фразы, без жеста. Просто развернулся и ушёл. Балмун остался сидеть на койке. Слегка недоумённый. Слегка злой. И даже… слегка задетый. Им обоим казалось, что они не переносят друг друга. И что лучше бы им больше не пересекаться. Удачи им в этом.

***

Поместье Генерала всегда жило странной, вялой жизнью — не спало, нет, а именно дышало, будто сквозь тяжёлую ткань. Люди там были, но они растворялись за стенами, как снег, который падает тихо и незаметно исчезает в сугробах. Тишина стояла такая, что если сказать вслух одно-единственное слово, оно зависало бы под потолком до утра, медленно вращаясь в воздухе, как перо. Персонал оставался немногочисленным — все друг друга знали по голосу шагов, и новенькие появлялись редко, почти как кометы, которые пролетают раз в несколько лет. Раз в пять лет генерал соизволял пожаловать в одно из своих владений. Дом тогда встряхивали — подкрашивали стены, выбрасывали кривые стулья, нанимали пару свежих горничных. На два дня. Дольше и не требовалось. Но сейчас всё было иначе. В столицу прибыла важная персона. Настолько важная, что младший секретарь передал слово старшему, тот — дворецкому, а тот, не скрывая паники, разослал телеграммы по всем углам столицы: в кофейни, в бюро, в больницы, даже на склад посылочных лошадей. Поместье выбрали не потому, что оно лучше. А потому что другие два стояли слишком близко к тем местам и тем разговорам, которые нежелательно показывать важным людям. Особенно тем, чья власть способна изменить траекторию целого Ордена. И дом ожил. Не просто постепенно — а стремительно. Горничных стало больше не в два раза — в пять. Поваров привезли аж из Центральной Федерации, с корзинами специй и мисками еды. Мебели — будто закупили сразу на три усадьбы: то здесь новый комод, то там — полка из тёмного дуба, которая села, как будто стояла тут сто лет. Дом должен был казаться живым, богатым, ухоженным. Ведь если генерал контролирует дом — значит, он контролирует Орден Защиты. А если Орден — то парламенту не о чем тревожиться. Верно? Конечно, всё это было спектаклем. Но генерал верил — искренне — что этого спектакля достаточно. И, возможно, хватило бы. Если бы приезжал кто-нибудь другой… Для молодёжи такая суета была подарком судьбы. Работы в столице мало, зарплаты смешные, а тут — «поместье Генерала набирает персонал». Как птицы на хлебные крошки, девушки от четырнадцати до восемнадцати лет сбегались на двор поместья. Одной из них была Милена — шестнадцатилетняя, красивая и яркая, как цветок среди вечного северного снега. Сияющая, будто внутри неё горела маленькая свеча. Ей до последнего не верилось, что её взяли. Теперь она стояла среди таких же восторженных девочек, слушая дворецкого и главную горничную, которые вещали сразу двумя голосами, рассказывая о «важной персоне», которая прибудет через пару дней. Девушки переминались с ноги на ногу, шептались, легонько визжали от волнения, но Милена выделялась. На груди у неё висела розовая ленточка — аккуратно приколотая, нежная, и на ней что-то было вышито крошечными нитями. Когда она вошла, коллектив вдохнул так громко, что даже садовые фонари будто вздрогнули. — Милена! Святые, у тебя… эта лента?! Девушки сгрудились вокруг, тянули руки, вздыхали. — Это отец подарил! — гордо сказала Милена, отмахиваясь. — Сказал: устроишься — тогда и купит. — Ты видела саму Викторию?! — одна из горничных едва не упала в обморок. — Да ну тебя! Она же больше не подписывает! — Подписывает! Через третьи руки! — О, великая Виктория… — Тише! Не называй её так легкомысленно! Имя Виктории действовало на девушек всей страны одинаково: сердца начинали биться быстрее, щеки розовели, в глазах появлялся блеск — не просто фанатский, а почти религиозный. Виктория давно стала не женщиной — легендой. Символом женского мира, воплощением красоты и свободы. Где-то в анналах истории рядом с её именем стояло и другое — Марфа Мудрая, женщина, чья философия перевернула мир Мирисов. Но об этом чуть позже. В этот момент в комнату вошла главная горничная — строгая, тяжёлая, как фигура, вырезанная из камня. И девицы мгновенно притихли. Милена на всякий случай прикрыла ленточку ладонью. Молчание повисло в воздухе — густое, как вечерний туман. Горничная медленно подняла взгляд, оглядела девочек и — едва заметно дрогнула уголками губ. — И мне расскажите, где достать такую. Комната взорвалась смехом, лёгким, искренним. А после — вновь соблюла дисциплину. Горничная разослала всех на рабочие места, и дом пришёл в движение. Милена схватила тяжёлый таз с белоснежными простынями — пахнущими свежестью так сильно, что до рези в носу. Такие же тазы взяли ещё несколько девушек. Они поднялись по лестнице, вышли в сад за домом, где на верёвках сушилось бельё. Ветер был тёплым — редкость для севера. Пах мятой, влажной травой и чуть-чуть дымом от далеких ночных костров. Девушки встряхивали простыни, болтали, смеялись — а Милена вдруг остановилась. Простыня выпала из рук. Посреди сада, под большим деревом, на каменной скамье замерла фигура. Женщина? Мужчина? Силуэт был настолько неподвижен, настолько тих, что казалось — даже ветер обходит его стороной. — Кто это? — прошептала Милена, дёрнув подругу за рукав. — Там… под деревом… кто это сидит? Подруга прищурилась: — Где? А… это… Она наклонилась ближе, почти касаясь губами уха Милены, и прошептала имя. Тихо. Почти неслышно. И этого хватило. Милена застыла. Резко перевела взгляд — от подруги к фигуре, от фигуры назад. Сердце ударило — раз. Ещё раз. Ещё быстрее. Её дыхание стало тонким. Руки — холодными. Она продолжила работу, будто ничего не произошло. Смеялась, отвечала, встряхивала простыни… Но глаза всё равно возвращались под то дерево. Когда рабочий день закончился, Милена переоделась в городскую одежду. Собрала волосы. Спрятала ленточку под воротник — настолько глубоко, будто она была чем-то запретным. Достала маленькую бумажку — тонкую, плотную, аккуратно сложенную. Заранее приготовленную. И ровно в тот момент, когда последняя лампа в поместье погасла, она выскользнула за ворота. Почти бегом. Почти не касаясь земли. Исчезла в тёмных улицах столицы — как лёгкая тень, оставив за собой только запах мыла, свежести и смутную дрожь чего-то, что только начинало приближаться.