LIMEN

Комната, ещё мгновение назад наполненная паникой, стояла тихо — той тишиной, в которой слышно, как возвращается дыхание. Заха стоял, прижатый спиной к стене, руки всё ещё сведены над собой, дыхание — рваное, но уже не хищное, как в бою. Балмун держал его так осторожно, как будто под пальцами у него был не взрослый мужчина, а раненый ребёнок. И первым руки отпустил не Заха — Балмун. Он будто опомнился: резкий вдох, мгновенно убранная ладонь, едва слышное «…чёрт», сказанное внутрь себя. Он отступил на шаг, потом ещё, — так, будто давал пространство не только Захе, но и себе. — Дышишь? — спросил он негромко. Тоном… почти бытовым. — Дышу, — ответил Заха ровно. Только руки выдавали его. Пальцы дрожали едва заметно — но он держал их так, будто пытался спрятать это даже от самого себя. Он сразу потянулся к узлу на ленте у глаз — пальцы соскользнули. Второй раз — тоже. Верёвка была слишком туго завязана. Балмун тихо кашлянул, делая вид, что просто прочистил горло. — Разреши, я… — начал он, протягивая руки к ленте. Но Заха перехватил её быстрее. Их руки столкнулись — коротко, почти болезненно. Балмун тут же убрал руку, как будто просто «да, ладно, сам так сам». Улыбнулся. Быстро. Слишком ровно. Он обошёл комнату, выглядывая из-за плеча на детей, проверяя дыхание, искал взглядом, но словно бы ничего не видел. Слишком много мыслей было где-то глубже. — Так вот… — начал он так, будто продолжал разговор, которого не было. — Объясни-ка мне, умник… зачем ты сюда с ними попёрся? Не мог дождаться? Или это у вас, врачей, такая профессиональная привычка? Тон — шутливый. Глаза — нет. Заха не ответил. Он снова тянулся к ленте — и снова она не поддавалась. Пальцы дрожали слегка, но упорно. Балмун шагнул в сторону, будто собираясь обойти комнату кругом, но остановился прямо возле детей. Несколько секунд смотрел на них, как человек, который пытается осознать и масштаб, и последствия. — Что вы предлагаете? — тихо произнёс наконец Заха. — Оставить их с Людмилой? — Как вариант. В любом случае, я бы пришёл через минуту. Через две максимум. Ты знаешь, что теперь могут быть последствия? У Генерал-майора это не останется незамеченным. И безопасность приюта… Теперь это тоже проблема. Заха остановился. Только на секунду. Пальцы на верёвке сжались сильнее — снова дрожь. Но лицо осталось каменным. — Я делал то, что должен, — сказал он тихо. — Я не мог оставить их. Балмун отвернулся — будто смотрел на стены. Но взгляд был рассеянный. Он думал. Слишком много думал. И этот холод в глазах — был не к Захе. К себе. К догадке, которая, возможно, только что родилась. Он хотел что-то сказать, но Заха снова дёрнул ленту — безуспешно. Ещё раз. Тонкие жилки на висках проступили под светом коридора. Щёки — пылали. Усталость. Магия. Боль. Злость. Всё, что он подавлял — вдруг поднялось к поверхности. Балмун произнёс, уже почти грубо: — Но вам все равно не стоило идти одним. Ты совсем не осознаешь последствий. И это было ошибкой. Трещина, которой он боялся — разошлась. Лента, наконец, хрустнула под пальцами. Звук был резким — как если бы что-то оборвалось не только в ткани, но и внутри него самого. Заха поднял голову. Лицо — ровное. Губы — сжаты. Щёки — красные. Зрачки — бегали без очков, чуть расфокусированные. Но глаза… Глаза были такие, что Балмун впервые за вечер инстинктивно убрал взгляд. И тогда… Заха сделал шаг. Схватил его за воротник — быстро, резко, так, как никогда раньше не позволял себе. — Слушай сюда, — сказал он. Впервые — ты. И голос — ровный, но со льдом, который режет. Балмун замер. Заха говорил, не повышая тона — и от этого слова звучали вдвойне страшнее. — Кто ты такой, чтобы решать, что мне делать? Я — не твой подчинённый. Не твой солдат. И уж точно не обязан слушать приказы какого-то… какого-то… — он метнулся взглядом по красным лентам на форме, — ублюдка в красных ленточках. Щёки полыхнули ещё сильнее — но взгляд остался холодным, как сталь. Он отпустил. Оттолкнул. Развернулся к детям — как будто разговор уже закончился. Убедился, что все целы. Что никто не плачет. Что Эми стоит на месте. Выдохнул. — Пошли, — бросил он тихо. И повёл их. А Балмун, оставшись стоять среди оглушённых солдат, мог только молча проводить их взглядом — не зная, что он сейчас чувствует больше: злость, страх, или узнавание. Краем глаза Заха ещё раз проверил лежащих на полу охранников. Грудные клетки поднимались. Пульс — медленный, но ровный. Живы. Это знание позволило выдохнуть чуть глубже. Чуть — не больше. У самой стены, в тени, на плитке ещё дрожала тонкая дорожка крови. Заха остановился, сжал пальцы — почти незаметным движением, будто поправлял рукав. Тёмная нитка послушно стянулась, потянулась к нему, свернулась в маленький плотный сгусток и исчезла в кармане. Никто из детей этого не увидел. Эми — возможно, почувствовала. Но промолчала. Балмун по-прежнему стоял посреди комнаты, глядя куда-то мимо них. Лицо — всё та же фирменная улыбка, но слишком неподвижная. Плечи — чуть напряжённые, как у человека, который слишком быстро пересчитывает варианты в голове и ни один ему не нравится. Он хотел что-то сказать, но, когда поднял глаза, комната уже пустела. Маленькая процессия — доктор впереди, дети следом — вытекла в коридор, как струйка тёплой воды из холодной чаши. Коридор цокольного этажа был короче, чем казался — то ли от тусклого света, то ли от усталости. Лампа под потолком мерцала, как больное солнце. Стены — серые, с редкими потёками старой влажности. Помещение явно использовали редко. Слишком чистый воздух для подвала. Слишком ровные, не заношенные ступени. Слишком свежие следы на полу — будто их только что протёрли под чью-то «проверку». Лестница наверх была узкой. Доски под ногами откликались сухим, глухим стоном. Заха шёл первым, держась за перила только пальцами — не столько для опоры, сколько чтобы чувствовать, насколько трясутся руки. Дети шли «паровозиком» позади: самые маленькие — ближе к нему, постарше — за ними, замыкала цепочку Эми. Она всё время оглядывалась — не назад, а вперёд, на Заху. Как будто проверяла: на месте ли тот. Он не думал сейчас ни о лестнице, ни о коридоре. Голова гудела — как после слишком долгого стояния под водой. «Трое. Всего трое. А сил — на пределе…» На верхнем пролёте он остановился на секунду — только чтобы дыхание догнало тело. Потом толкнул дверь плечом — осторожно, приоткрыв лишь щель. Тихо. Пусто. Никакого повторения шагов, никаких голосов в зелёной форме. Он открыл шире и вывел детей в коридор. Свет здесь был теплее, но даже он казался чужим после подвала. Они прошли мимо двух дверей, ещё одной — закрытой на задвижку, мимо старой тележки. Теперь на ней стоял только пустой ящик. Всё это помещение напоминало о том, что его использовали… только когда «надо». Заха не хотел думать — для чего именно. У выхода он опять остановился. Проверил себя: кровь — собрана, дети — все, дыхание — терпимое. Потом осторожно приоткрыл последнюю дверь. Улица глянула внутрь ночным, сухим холодом. И вместе с этим холодом — она. Людмила стояла у порога, как будто всё это время держала дверь своим ожиданием. Руки — сложены у груди, пальцы побелели от напряжения. Губы шевелились беззвучно — она явно успела перебрать все молитвы, какие знала, и парочку придумать сверху. Увидев их, она даже не ахнула. Просто… пошатнулась. Как будто опора вернулась слишком резко. А потом — двинулась вперёд. — Господи… — выдохнула она, но не к Богу — к ним. Она подхватила первого малыша, проверила взглядом второго, машинально пересчитала головы: раз, два, три… десять. Её глаза на секунду наполнились влагой, но слеза так и не сорвалась. И только после этого она подступила к Захе. Никаких слов. Правая рука уверенно нашла его запястье, обхватила кисть, пальцы легли на пульс. Слишком часто. Слишком. Левой она поднялась к лбу — проверила температуру, будто он был одним из её мальчишек. Горячий. Но ничего не сказала. Просто чуть сильнее сжала его руку — так, чтобы он почувствовал не давление, а здесь, я здесь. — Пошлите, — произнесла она тихо. Не вопрос, не просьба — констатация. Заха кивнул. Чуть опёрся на неё плечом — ровно настолько, чтобы она подумала: да, тяжело. Но не настолько, чтобы это было похоже на слабость. Сознание терять он себе запретил. Даже сейчас, когда перед глазами иногда на миг темнело, а в ушах ещё звенели глухие удары сердца. Приют встретил их тем же тёплым, привычным светом. Словно ничего не изменилось. Но изменилось многое. Дети входили внутрь поодиночке, как возвращающиеся с войны. Каждого нужно было «вернуть» по отдельности — одежда, голос, взгляд. — Проходите, — сказал Заха хрипловато. — Снимаем верхнее, по очереди. Он помогал с пуговицами, шарфами, пальто. Малышу, который никак не мог попасть рукой в рукав, он аккуратно подтолкнул локоть — так, будто это была самая важная медицинская процедура за вечер. — Доктор… — робко спросил один из мальчишек, — а вы… вы не… умерли? — Нет, — ответил Заха спокойно. — Не успел, — и натянул улыбку. Мальчик выдохнул — слишком серьёзно для своего возраста. Другая девочка — с косичками — взялась за его рукав: — А нас больше… не заберут? — Пока я здесь — нет, — сказал он. И сам удивился, насколько уверенно это прозвучало. Кому-то было страшно ложиться в кровать. Кто-то тихо всхлипывал — не от боли, а от того, что тело наконец позволило себе испугаться. На кухне зашуршала Людмила. Дверца шкафа, скрип, глухой звон кастрюли. Потом — тяжёлый, уверенный звук поставленного на плиту бачка. Через минуту она появилась в дверях — с большим подносом, на котором стояли кружки, а из них тянулся тёплый пар. — Всем — по чуть-чуть, — сказала она усталым, но мягким голосом. — Чтобы согреться. Никакой показной ласки — только забота, которой достаточно, чтобы мир стал снова настоящим. Она разливала молоко сама — неторопливо, привычно, будто знала каждого по тому, как тот держит кружку. Кто-то пил жадно. Кто-то делал вид, что молоко «слишком горячее», но выпивал до дна. Заха в это время проверял дыхание, слушал сердца, смотрел зрачки — одному, второму, третьему. И каждый раз, когда он поднимал голову от очередной койки, взгляд почти невольно скользил к двери. Будто чего-то… ждал. Потом тут же отворачивался, с тихой, почти незаметной внутренней насмешкой — глупость. Уже никто не войдёт. Уже никто не придёт. Хватит. Людмила в это время сидела за маленьким столом у окна. Перед ней — лист бумаги. Карандаш. Её рука едва заметно дрожала, но строки выстраивались ровно, уверенно. Она то и дело поднимала глаза на детей. На Заху. Потом снова склонялась над листком. Что она писала — никто не спросил. Даже он. Наконец шум стих. Детские голоса растворились в ровном дыхании спящих. Комната наполнилась такой тишиной, что было слышно, как где-то дальние часы, на стене, отмеряют секунды — растягивая ночь. Заха сел на край ближайшей койки — просто чтобы дать ногам понять, что можно ненадолго остановиться. Щёки по-прежнему горели, в висках отдавалось тугим, мерным стуком. Он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с него всё, что произошло за последние часы. Не получилось. Подошёл к Людмиле. Она тут же подняла глаза, сложила бумагу пополам, но не убрала — просто оставила лежать на столе. — Я… пойду, — сказал он. Голос был чуть ниже обычного. — Меня не будет какое-то время. Неделя… может, чуть больше. Людмила молча кивнула. Она не удивилась. Словно давно ждала, что тот скажет нечто подобное. — Если что-то пойдёт не так… — продолжил он. — найдите способ связаться со мной. — Найду, — сказала она. И добавила, мягко, но очень твёрдо: — А ты не думай об этом сейчас. Ты уже сделал больше, чем должен был. Спасибо... Она поднялась, шагнула ближе, упрямо вглядываясь в его лицо: — Тебя проводить? Ты выглядишь… неважно. Заха чуть усмехнулся — уголком губ. — Не надо, бабуль. Ты здесь нужнее, чем у двери. Она вздохнула, но спорить не стала. Он подошёл к дверям, но прежде чем выйти, обернулся. Оглядел все койки — одну за другой, словно запоминал расположение каждой. Где-то посередине их взгляды встретились. Эми не спала. Лежала на боку, уткнувшись в подушку, но глаза — открыты. Волнительно тёмные, внимательные, взрослые. Он улыбнулся ей — едва заметно. Та кивнула. Как человек, который принял не высказанное вслух обещание. И только после этого он вышел. Улица встретила его резким воздухом — таким холодным, что каждое дыхание казалось мелким порезом изнутри. Он остановился у порога, поднял руку и привычным жестом поправил очки, которые наконец оказался в состоянии надеть. Стекло на секунду запотело — и мир стал чуть менее размытым. Пальцы скользнули к запястью. Проверка. Пульс всё ещё бился слишком часто. Но уже без паники. «Трое. Всего трое, а руки до сих пор дрожат. Такое не должно повториться». Мысли вспыхивали короткими, обрывочными фразами. Где-то среди них — лицо Балмуна. Его голос. Его цепкий взгляд, который видел больше, чем должен. Щёки снова чуть теплели — теперь уже не от магии, а от всплывающей злости. А Балмун… Он выдохнул через нос, коротко, почти насмешливо: «Пошёл к чёрту этот Балмун». — Надо поторопиться… — тихо сказал он самому себе. Город в эту часть ночи был похож на лабиринт, который строили во сне: одни и те же углы, одни и те же стены, одинаковые фонари и тени. Он свернул за один угол. Потом за другой. Прошёл кругами несколько раз, как человек, который проверяет, не идёт ли за ним хвост. Наконец — та самая стена. Высокая. Ровная. Без лишних деталей, кроме пары потемневших пятен на камне. Он тяжело выдохнул, будто сбрасывал с лёгких весь прошедший день, сделал пару шагов назад, оценивая высоту, и… Прыгнул. Движение было отточенным до автоматизма. Тело помнило его лучше, чем голова. Сверху на миг мелькнул тёмный силуэт, цепляющийся пальцами за край. Потом — исчез. И с той стороны стены раздался глухой, тяжёлый грохот — будто что-то значительное, массивное, сорвалось вниз и упало внутрь, сметая по пути старую пыль. Снаружи всё снова стало тихо. Будто за этой стеной никогда никто и не проходил.