Космо.

Твику девять, и больница уже стала чем-то вроде дома. Белые стены, белые простыни, белые потолки — всё вокруг такое яркое, что больно глазам. Врачам он улыбается, родителям тоже, хотя иногда ему кажется, что их улыбки чуть дрожат. Они осторожные, слишком осторожные, будто внутри них что-то хрупкое, что может раскрошиться от одного лишнего слова. Но Твик не задаёт вопросов. Он привык не задавать. Он просто слушает, как по ночам гудят аппараты, как капельница тихо щёлкает каплями, будто отсчитывает время, которое у него осталось. Он знает, что болен. Он просто не знает насколько. Каждую ночь, когда стрелки часов ползут к двенадцати, Твик просыпается чуть раньше. Срабатывает что-то внутреннее, будто биологический будильник. Но Твик уверен, как любой другой девятилетний мальчик — магия. Он открывает глаза ровно в тот момент, когда лунный свет полосой прорезает его кровать. И тогда происходит самое главное. Воздух над подоконником дрожит, складывается в форму, и из серебристого свечения появляется мальчик. Зеленоватая кожа мягко поблёскивает в темноте, а огромные синие глаза мягко освещают комнату, будто два глубоких озера, в которых отражается сама ночь. Крэйг. Он всегда приходит так, как будто не идёт — а выплывает из света. Твик не боится. Никогда. — Ты снова проснулся, — шепчет Крэйг, усаживаясь на край постели. Голос у него странный, хриплый, словно слова идут не через воздух, а через воду. — Я жду, — так же шёпотом отвечает Твик. И Крэйг улыбается уголками губ. На его планете так выражают радость — чуть, едва, чтобы не спугнуть. Крэйг рассказывает много. Бесконечно много. Будто копит слова весь день, пока нет луны, а потом высыпает их при Твике, как звезды из перевёрнутого мешка. Он говорит про Селестру — планету, где воздух пахнет чем-то сладким (Крэйг не знает, что такое сладкое, но когда Твик дал ему попробовать сладкой ваты, Крэйг сказал, что так пахнет там, откуда он родом) , где реки светятся под ногами, а небо вечно остаётся фиолетовым. Он рассказывает про свои дома, построенные на огромных лиловых деревьях, и про то, что на Селестре дети не болеют вообще. — У нас бы ты жил долго-долго, — однажды говорит Крэйг, тихо, будто боится, что услышат. Твик улыбается. — Я живу и тут долго. Крэйг не отвечает. Только глаза на секунду становятся черными-черными — как будто из них ушла луна. Когда Твик впервые рассказывает маме о ночном друге, о зеленом мальчике и огромных синих глазах, она смеется слишком нервно. — Твик, у тебя такое богатое воображение, — говорит она, гладит его по голове и тут же отворачивается , чтобы он не видел, как по глазам будто скользит тень. Твик ничего не понимает. Да и не хочет понимать. Он знает одно: Крэйг существует. Настоящий. Потому что однажды ночью он берет Твика за руку — тёплую, слабую, и мир больничной палаты исчезает. Селестра оказывается такой, как в историях. И даже красивее. Лёгкий ветер пахнет смесью звездной пыли и прохладного молока. Трава светится голубыми огнями. Дома, похожие на полые хрустальные стволы, сияют мягким голубым сиянием. Каждый шаг отзывается в воздухе звоном, будто Твик ступает по музыкальному инструменту. Наверное, по арфе. Арфы Твику нравятся. Твику нравятся и ангелы, которые играют на арфах на новогодних открытках. Крэйг про ангелов не знает. Но он говорит, что на его планете есть светящиеся сферы, которые называют фелорианами. Это тоже что-то вроде ангелов. Крэйг гордится. Он водит Твика по своей планете, объясняет, что где находится; что можно, а что нет; что запрещено приводить человеческих детей, но… он всё равно приводит. Потому что у Твика истончённые руки. Потому что Твик выглядит слишком болезненно и часто засыпает посреди разговора. Потому что Крэйг боится, что однажды Твик не проснётся, и тогда он так и не увидит Селестру. — Ты может остаться? — спрашивает он робко. — Даже если тут нельзя людям… Твик не думает долго. — Да. Ответ простой. На Селестре он не чувствует боли. Не чувствует слабости. Даже дышать легче, будто воздух специально подстраивается под него. Твик хочет остаться. Но Селестра — не Земля. У неё свои правила. Вожди — огромные, прозрачные существа, глядящие словно сразу сквозь кожу, призывают их в хрустальные залы. Они не кричат и не злятся. Голоса вождей спокойные, как многоголосие, как шепот ветров и шум морских вод. Вожди великие и могущественные. — Человеческому дитю нельзя быть здесь, — говорят они. — Он привязан к своему миру. И его мир привязан к нему. И тогда они показывает Твику его маму. В огромной зеркальной сфере он видит, как она сидит у его кровати, держа его маленькую бледную руку. Она плачет тихо, без звука, так, словно боится нарушить его сон. В её глазах — боль. Такая, что у Твика внутри всё сжимается. Показывают и Лаки — его пса. Лаки лежит на коврике у двери, тыкает носом в обувь Твика, скулит. — Они… грустят? — выдыхает Твик. — Без тебя, — неспешно отвечают вожди. Слишком правдиво. Слишком тяжело. Твик не хочет возвращаться. Но он и не хочет, чтобы мама плакала. Или чтобы Лаки скулил. — Я… — тихо срывается с его губ. — Я не понимаю. Твик не понимает обиды в глазах Крэйга. Не понимает, почему нельзя просто быть на Селестре, и одновременно — там, дома. Но правила есть правила. И людей Селестра не держит. Ребёнка Твика выгоняют мягко — не силой, а светом. Всё вокруг становится ярким, белым, слишком тёплым. Твик просыпается в своей палате. Аппараты тихо пищат. Луна уже ушла за облака. Мама спит, склонившись к его руке. Твик даже не успел подумать, что всё было сном. Потому что в углу стоит Крэйг. Тот же. Светящийся. Бесконечно грустный. — Я пришёл, — говорит он. — Я не оставлю тебя. Он нарушил правила. Он оставил свою планету. Он пришёл вслед за ним. И Твик вдруг понимает — всё настоящее. И Селестра, и слёзы мамы, и Лаки, и Крэйг, который сидит рядом, пока за окном темнеет мир. И понимает ещё одно. Если Селестра не смогла оставить его у себя — Крэйг сможет. Пока бьётся хоть одно сердце. И когда Твик видит Крэйга — маленького, худого, светящегося от луны — он понял: оно бьётся. Пока он не один, пока рядом кто-то, кто ждёт его каждую ночь… Твик живет.

***

Крэйг сидит у кровати, поджав ноги, как совсем маленький ребёнок, которому холодно или страшно. Его огромные синие глаза сияют в темноте, будто внутри них спрятаны звёзды. Но в этот раз сияние другое — напряжённое, будто он долго решается. — Пошли, — шепчет он. — Пока ты можешь. — Куда? — Твик поднимает голову. В его голосе нет ни грамма страха. Только тихое, детское любопытство. Крэйг улыбается широко — так можно улыбаться только перед настоящим приключением. — Туда, где нет больниц. Туда, где никто не плачет. Туда, где ты будешь просто Твик. И я буду просто Крэйг. Он берёт Твика за руку — тёплую, маленькую. И мир вокруг дрожит, как вода, когда бросаешь в неё камень. Палата исчезает. Теперь вокруг — только чёрно-синий космос, живой, глубокий. Звёзды висят огромные, близкие, как фонарики на новогодней гирлянде. Под ногами — мягкая невесомая тьма, на которую можно наступать, как на плотный туман. Твик делает шаг — и свет вокруг него чуть дрожит, расплывается. — Как это называется? — он едва дышит от удивления. — Просто космос, — отвечает Крэйг, взмахивая рукой. — Но для нас — дом. И Твик впервые чувствует небо под ногами. Неправильное небо. Невероятное небо. Они идут вперёд, и каждый шаг оставляет за собой светящийся след. Крэйг тащит Твика за собой — не грубо, а настороженно, будто боится потерять что-то важное. Он показывает планеты, похожие на огромные стеклянные шары, которые мама весила на ёлку, когда болезнь Твика еще не была такой тяжелый и он жил дома. Крэйг показывает астероиды, которые лениво вращаются в темноте. Показывает туманности, переливающиеся всеми цветами, которых нет на Земле. — Смотри! Если засмеяться — эта штука начинает светиться сильнее! — Крэйг подпрыгивает, указывая на сиреневое облако. Твик пробует. Смеётся. Смеётся по-настоящему. Громко, хрипло, живо. И облако действительно вспыхивает, будто отвечает. Крэйг смеётся вместе с ним. Он выглядит счастливее, чем когда-либо. Твик кашляет, не слишком сильно, но этого хватает, чтобы начать задыхаться. Крэйг волнуется. — Ты в порядке? — спрашивает он. — А я буду здоров? — отвечает вопросом на вопрос Твик. — Подожди чуть-чуть. И Твик ждет.

***

Они останавливаются на краю прозрачной голубой туманности. Она дрожит, как поверхность огромного жидкого окна. Твик садится. Сначала тихо, будто просто хочет отдохнуть. Крэйг сразу замечает. — Ты… почему сидишь? Не нравится? — Нравится… — Твик выдыхает с лёгкой улыбкой. — Просто немного устал. Крэйг моргает. Усталость — слово, в котором он не разбирается. На Селестре дети не устают. У них нет болезней. Нет боли. Он смотрит на Твика, и что-то внутри него тревожно сжимается. — Хочешь домой? — очень осторожно спрашивает он. Твик смотрит на далёкую Землю — маленькую голубую точку в бесконечной темноте. И медленно качает головой. — Нет. Крэйг улыбается так радостно, будто услышал обещание навсегда. Они летят дальше — не быстро, а мягко, почти лениво. Теперь Крэйг всё время держит Твика за руку — двумя ладонями, крепко, будто боится, что космос может его забрать. Твик дышит всё тише. Но он улыбается. Потому что рядом — Крэйг. Потому что здесь — никто не плачет. Потому что здесь — не больно. Когда они пролетают мимо белой звезды, Твик тихо спрашивает: — Скажи… а время тут идёт так же, как на Земле? Крэйг задумывается, шевелит губами, будто перебирает слова. — Не знаю. У нас нет времени. Или его бесконечно. Твик кивает. Пальцы его дрожат. — Тогда… можно, чтобы у меня тоже просто было?.. хоть немного? Давай поделим время на пополам. Но на пополам делить нельзя. Крэйг этого не знает. Он кивает быстро. Он не понимает смысла, но понимает просьбу. — Конечно! Теперь, когда у нас у обоих по половинке, я покажу тебе всю вселенную! Всё! Пока ты хочешь! Твик улыбается шире. — Пока ты со мной… я хочу. И они продолжают путь. Звёзды отражаются в их глазах. Космос поёт тихий, холодный, бесконечный хор. И двое детей — один земной, другой звёздный — скользят вперёд, держась за руки. Не потому что это правильно. Не потому что это безопасно. Не потому что Крэйг хочет причинить вред. А потому что один ребёнок ведёт другого в место, где нет боли. Где нет времени. Где можно быть вечным, пока бьётся хоть одно сердце.