Легкие

В темноте очень неудобно пытаться наблюдать за птицами. Особенно, если они чёрные. Жан в последнее время плохо спит: что-то вечно мешает ему. Чаще всего стучит форточка или поезда ходят слишком часто. Он выбирает сидеть и долго-долго смотреть на омертвевший перелесок за окном в попытках отвлечься. Это звучит очень глупо, но по скупому жановскому мнению худшее состояние после кластерных головных болей - это насморк. Очень тяжело думать и особенно спать, когда не можешь дышать. Когда он обсуждал это с Жюдит, она подметила, что роды всё-таки хуже насморка, но не то что бы Жан мог бы это проверить. Кластерные головные боли уже были что-то с чем-то. В любом случае, радости мало. Зимой то-то вообще ничего не видно, кроме снега и чёрных деревьев. Жан чешет нос и отвлечённо думает: неужели сегодня не прилетит ни одна чайка? Одни голуби да вороны. Причал не так далеко, а чаек совсем нет. Что-нибудь светлое и пернатое в периферии его зрения точно не помешало бы. Он сидит так, пока снег не начинает искриться от первых лучей солнца. А потом ещё немного сидит. До тех пор, пока звон будильника не заставляет его вздрогнуть всем телом. Ни чаек, ни сна. Ну что за ночь? ————— На перекуре Гарри обнаруживает в руках Жана маленький узорчатый платок. Крохотное полотно в ладонях фигуры тёмной и угрожающей выглядит почти белым флагом.  "У тебя откуда такая милая штуковина?"  Жан косится на Гарри и отворачивается, чтобы шумно и мощнейше высморкаться. Тот тут же поджимает губы. "Ну прости, только не плачь. Она не милая. Очень злая. Злой платок у тебя." Викмар поднимает на него слезящиеся глаза. “Вот спасибо.” Шмыгает носом и добавляет: “Жюдит отдала.” На платке - помимо мокроты - простым стежком выведен узор в виде кривенькой синей волны. Гарри представляет, как Жюдит осторожно складывает его на столе, уголок к уголку, и кладёт на него чайную ложку.  “Ты курить-то будешь?” Жан небрежно мнёт платок в руках, запихивает его куда-то в карман брюк. “Мне и так дышать нечем,” - гундосит он и протягивает руку, - “Ну и похуй.” Лейтенант дважды-ефрейтор выпускает сигарету из двух пальцев на чужую ладонь. “А ты знал, что сигареты помогают при насморке? Табак убивает болезнетворные бактерии. И тебя.” “Так я же вроде плакал.” “Блин. Я про *помогают* кстати только что придумал.” Жан делает очень долгий вдох и безумно вымученный выдох - настолько, насколько ему позволяет забитый нос. “Ахуеть, реально что ли?” Гарри активно кивает, пока Жан зажигает сигарету, затягивается один раз и отворачивается, чтобы покашлять в локоть. “Ну жесть,” - провозглашает он, “И не покуришь теперь. Отстой.” “Отстой,” - соглашается Гарри. “Ты главное меня не зарази.” Сателлит смотрит себе под ноги. Носки его ботинок зарываются в снег: никто перед участком его не убирает. Да и никому это особо не надо. “Так отойди, чё ты пялишь на меня?”  “Ну хочу и пялю.” “Понятно. Ну болей тогда.” “Не хочу.” “Ну не болей тогда.” Гарри косится на него, как на идиота. “Вот это вот раньше… Мы типа всегда так разговаривали?” Жан морщится и затягивается. “Нет. Раньше мы вообще не разговаривали. Ты обычно валялся где-нибудь пьяный, а я в стороне стоял и смеялся. Раскатисто так. Говорил, так тебе и надо, обосрань ты старая! Пить надо меньше.” “Не верю. Ты какой-то.. Не смеющийся.” “Ну может и нет.” “Ну ты мудак больше типа.” Вот теперь Жан действительно смеётся - гнусаво и не особо искренне. “Да, да. А ты тупой дегенерат, пропивший свои мозги. Я это уже слышал.” Гарри щетинится, но ничем не отвечает. Лишь запоздало чешет висок и стряхивает с сигареты пепел. Сегодня слишком холодно, чтобы долго стоять на улице. “Ладно,” - говорит Гарри. “Я пойду работать тогда.” Он оставляет Жана задумчиво крутить бычок в руке.  —--------------- “Вот. Я его постирал. А то я забыл отдать.” Женщина с острыми чертами и короткими волосами радостно берёт из рук платок.  “О! Я уже сама забыть успела. Манон вышила ещё один. Только с красными полосками.” Жан трёт затылок и улыбается. “Молодец она у тебя.” “Не то слово. И учиться успевает, и шить. Мне в её возрасте интересно было только журналы читать.” “Я вообще ничего не делал.” Жюдит фыркает и скрещивает руки на груди - жест очень жановский. “Совсем-совсем ничего?” “Ээ.. Ну может, мы с одноклассниками покрышки взрывали. Не знаю.” “Я бы такое помнила.” “Да это не важно как-то мне было.” В тринадцать один из ребят постарше научил Жана курить. После школы это всё, чем он и пара мальчишек занимались - раскуривали одну полусырую сигарету на всех. Курил он дурно, по-дворовому: пацаны хотя бы держали сигарету меж двумя пальцами, как взрослые. Жан же воровато зажимал окурок щипком и быстро-быстро помногу затягивался, пока не отнимали. Жана считали *крутым*. За то, что он возится с мальчишками и они принимают его за своего. С девочками он не возился - они считали его странным. Ссылали его к мальчикам, потому что играл он с ними грубо и неинтересно. Ему всё хотелось кого-то отлупасить или своровать яблоки с чужого двора.  Мама только качала головой: когда Жан сам срезал тёмные волосы портными ножницами, просто вздохнула.  ‘Ну что тебе неймётся?’ - говорила. ‘Перерастёшь. Найдёшь себе парня. Возраст, наверное, у тебя такой.’ Жан лишь молчал в ответ и прятал бычки в карманах брюк. Таким мама его не любила: любила податливым и нежным. В один момент он решил, что она и вовсе его не любит. Тощего, неказистого Жана ровесники называли héron.  В основном из-за имени (и того, что первую часть полного он ненавидел и сокращал до простого ‘Жан’), но ещё из-за тонких рук да бледного, немигающего взгляда.  В тридцать два, когда Гарри разлил на него вино, он достал из нагрудного кармана одну из мокрых сигарет и подумал - бросить, что ли? "Мне кажется, я как раз курить тогда и начал." "В тринадцать-то? Жуть! Если бы Манон начала курить, я бы с ума сошла." “Да, радости мало. Денег много тратишь. Скажи ей, чтобы хоть у других стреляла.” “Да ну тебя..” Жан чиркает спичкой и чуть не выплёвывает сигарету в приступе кашля. Джуд хлопает его по спине. "Чего ты? Выздоровел же вроде." Жан вытирает свободной рукой рот и долго, судорожно вдыхает. Выходит хреново: хрипит так, что Жюдит обеспокоенно морщится. "Совсем ты что-то. Ты лечишься вообще?" "Вот только.. Только мамой моей быть не надо." - выдавливает он. Джуд закатывает глаза и опять хлопает напарника по спине.  "Я тебе не как мама говорю. Тут бы с таким кашлем каждый охренел, господи прости. Тебе б к врачу." "Да что ты начинаешь, а.." "Да ничего. "  Жан почему-то вспоминает, как Гарри один раз обблевал ему все штаны.  "Усёрыш, кстати, сказал, что платок Манон очень злой." "... Чего? " —----------------------- В участке холодно - в котельной опять какие-то проблемы. Наверное, один из истопников пришёл на работу бухой и уснул где-то под узорчатыми линиями труб. И не проснулся.  Жана очень бесило это дело: Гарри строил теории об организованном убийстве в котельной, хотя в итоге истопник помер почти сам. Почти, потому что удар тупым предметом по голове можно было бы пережить, если бы получившему удар не было под пятьдесят и он не имел ранее задокументированные проблемы с сердцем. Нерадивого коллегу умершего, который зарядил ему по голове, даже не надо было допрашивать - сам сознался, что тоже был пьяный и спящий дурак просто его выбесил. Иногда Жан забывался и на месте вспухшего трупа истопника представлял Гарри, только Гарри, скорее всего, сам бы ударил себя вентилем по голове и откинулся. Гипотетический Жан-истопник вряд ли стал его бить спящего: как-то это не по-рыцарски. Просто так вмазал бы, разумеется. Жан сам не замечает, как засыпает за столом, подперев щёку рукой. Он вскакивает, когда перед его лицом звучит оглушающий хлопок. “Вик, Вик! Куда дрыхнуть? Чё, пытаешься переработать Маллена? Так даж Маллен пашет, а ты нет.” - щебечет сателлит-офицер Честер Маклейн прямо над его ухом. “Чё… А он работает что ли?” - бормочет Жан. “Я вообще герой красного неба да серых громадин, что люди привыкли называть своими домами,” - доносится откуда-то справа.  “Понятно… Ну ты тогда. Отъебись, что ли.” Рыжие брови Честера подскакивают в изумлении. “Как это! Типа, раз не ты терь за всех тут отдуваешься, то можешь ничё не делать?” “Бля, да отстань ты от него, а.” - вдруг снова возникает голос за кадром. Жан оторопело чешет щёку и оборачивается. Лейтенант дважды ефрейтор как ни в чём не бывало неторопливо перебирает бумаги и время от времени покусывает кончик карандаша. Рядом с ним сутулится лейтенант Кицураги, что-то увлечённо пишущий в своём блокноте. Гарри поднимает глаза, но только на мгновение, и в них читается что-то отдалённо грустное. “Геройствуешь?” - интересуется Честер. “Тебе ж спасибо не скажут.” “Я знаю.” Что-то внутри Жана резко сжимается, и он решает вскочить с места и торопливо выйти, попутно кашляя в кулак.  За дверью он никак не может отдышаться и проклинает всех и себя, когда вспоминает, что уже отдал платок Жюдит. —--------------------- Десятки невидимых ногтей постоянно скребутся и царапаются, каждый раз будто пытаясь разорвать лёгкие изнутри. Кашель утомляет очень сильно: Жан быстро прознал, что дышать становится легче, если не лежать. Пару раз он уже так задремал сидя перед окном, да толку от такой дремоты было мало.  Он пытается не думать о том, что в один такой момент задохнётся. Это маловероятно - случаев, где человек умирал от слишком долгого приступа кашля, Жан не помнит. Но очень надеется, что он будет первым. Это какая-то слишком бесславная и глупая смерть - умереть в своей же маленькой квартирке посреди ночи, склонившись над письменным столом. Как шавка. Собаки отходят на обочину, в кусты, когда чувствуют приближающуюся кончину.  Наверное, такую смерть Жан и заслужил. Офицеры РГМ умирают от пулевых ранений чаще всего, чем от чего-либо ещё. От естественных причин - едва ли.  Жан на шатком, странном этапе своей жизни - глупые двадцатилетние офицеры не доживают до тридцати, по импульсивности подставляясь под пули. Сорокалетние начинают сами по себе иметь проблемы со здоровьем. Жан уже давно не мальчик, но мужчиной ему себя назвать тяжело.  Гарри вполне себе мог бы умереть по ‘естественной причине’, учитывая его образ жизни и жалобы на сердце. Иногда в голову приходила мысль, что странно, что этого не произошло. Аномально, даже. Так не должно быть: когда-нибудь Гарри сломается окончательно. Свернётся калачиком и больше не проснётся. Может, это милость Серости, или всех светочей разом, или просто злая шутка судьбы. Смерть Гарри должна была завершить эту маленькую глупую историю того, как в глупой маленькой жизни Жана ничего и никогда не могло быть хорошо.  Жан больше не вздрагивает от будильника, только молча застёгивает пуговицы пиджака  и закрывает за собой дверь. —-–———— Птицы не очень любят, когда кто-то за ними смотрит. Меньше всего терпения у ворон, они сразу улетают, как только завидят человека. Голуби хотя бы долго-долго топчатся вокруг в ожидании еды.  В двадцати метрах от входа в 41-й участок полиции округа Джемрок на корточках сидит почётный лейтенант дважды ефрейтор Гаррье Дюбуа и не слишком почётно трясёт рукой с пшеном перед стайкой воробьёв. “Я свой, смотрите!” - восклицает он. “Поняли? Harrier.” Воробьи, по всей видимости, не слишком разбираются в видах птиц и только испуганно прыгают вокруг птицы самой большой и неуклюжей.  “Может, им сыпануть на землю чуть-чуть? Тогда осмелеют.” - помогает рядом стоящий Ким. Он долго затягивается и поглядывает на напарника, пряча за сигаретой улыбку. “Ещё чего! Доверие надо заслужить, Ким. Они вот когда поймут, что я не кусаюсь, тогда и попрут.” “А как же они это поймут?” “Не знаю. Наверное, надо просто подождать.” Будто соглашаясь со словами Гарри, один из воробушков вскакивает на его раскрытую ладонь, делает два неуверенных прыжка и быстро-быстро клюёт раз, два, три крупинки пшена.  Гарри победоносно смеётся и наконец высыпает пшено с руки себе под ноги. “Вот так дела и делаются! Теперь я их вожак или типа того. Где жратва, там и счастье.” Ким свободной рукой чешет бровь под очками - его глаза подёргиваются мелкими паутинками в беззвучном смехе.  ——————— В воскресенье в участке не так много народу. В воскресенье в ночь на понедельник - тем более.  Дежурить должны были оставить Маклейна, но тот заявил, что у него заболела бабка. Бабки Маклейна Гарри не помнил, но домой его всё равно отпустил. Торс не вышел бы на дежурство без Честера, а Ким и так дежурил прошлую ночь. У Жюдит причина уважительная - дети, - что оставило только Гарри и, собственно, Жана. Конечно, всегда была опция гаркнуть на Торса и заставить его остаться, но что-то подсказывало, что сегодня так делать не стоит. Как обычно, Гарри не мог сказать, почему именно. "Ладно, " - сипит со своего места Жан. "Тогда я останусь." Сателлит-офицер склоняется над столом в позе очень странной, почти лежит. Одна из рук намертво вцепилась в бортик стола, будто если он ослабит хватку, то просто-напросто упадёт. "Окей." - просто соглашается Гарри. "Тогда я тоже." Жан хмурится и заметно напрягается. "Ты-то тут зачем?" "Не знаю. На всякий случай." "На какой?" Лейтенант дважды ефрейтор отворачивается и очень заинтересованно разглядывает зелёную лампу на соседнем столе.  ————- Высокий сержант немного робко стоит у дверей головного офиса и то и дело постукивает носком туфли по кафельному полу. На его лице, шее, руках гроздьями бузины расцветает бесчисленное количество оспенных шрамов. Он вздрагивает, когда его размашисто хлопают по спине. Дюбуа, поспешно вспоминает офицер. Человек очень даже уважаемый. “Это тебя мне в напарники прислали?” - нараспев громыхает Дюбуа. “Э ты какой! Как тебя там…” - он немного молчит и чешет кривой подбородок. “Ооо.. Погоди. Это у тебя имя такое смешное?” “Смешное..?” - бормочет сержант. “Даа! Во, я вспомнил! Такое птичковое и певучее. Жан-Эрон. Забавно! Я Гаррье. Я тоже птичковый.” Жан-Эрон неловко молчит, не зная что ответить.  “Ладно.” - наконец соглашается он. “Чего ‘ладно’? Это же здорово! Значит, нам суждено было быть напарниками.”  Жан вздыхает и немного расслабляется, опускает напряжённые плечи.  “А тебе мама не рассказывала, почему тебя так назвала? У меня имя - моя защита. Оно должно оберегать меня. Такое, волевое и немножко опасное.” “Чем же оно опасное?” “Ловит мышей! И всяких мелких грызунов.” “Кто, имя?” “Да нет, дурная ты башка! Луни, вот они какие. Я тоже как лунь. А ты… Я ещё не понял. Но тоже как цапелька высокий.” “Спасибо, наверное.” Гаррье кивает и шарится по карманам, победоносно достаёт красную пачку сигарет. “Ладно, Жан-Эрон. Ты такие куришь? На улицу айда.” “Да я только бросил.” “Значит заново начнёшь! Иначе повесишься, я тебе реально говорю. Всё, пошли отсюда. Тут энергетика плохая.” ——————— Часы речитативом отсчитывают секунды: длинная стрелка бодро скачет по циферблату, с каждым шажком чуть отпрыгивая на миллиметр назад. Механизм часов очень незауряден: несколько шестерней, крутящихся смежно друг другу. Последние полчаса Жан проводит в полудрёме, его будит только продирающийся через лёгкие кашель, и то ненадолго. Не будь с ним на дежурстве Гарри, скорее всего, он бы и вовсе уснул.  Бывший напарник перебирает бумаги, ловким для его грубых пропитых рук движением вытягивая нужные файлики. Время от времени он косится на Жана, но, как и пару часов назад, он решает промолчать каждый раз, как мысль посещает его голову. Неужели ждёт, пока Жан не заговорит первый? Интересно, почему.  "Да бля... Ладно, ну что ты хотел? Смотришь на меня всё." Гарри почти светится и выпускает файлик из рук. “Просто! Как у тебя дела? А то мы теперь совсем не говорим.” Вместо ответа Жан молча стискивает зубы. Почему-то резко начинает тошнить, хотя обычно тошнит только после слишком сильного приступа кашля.  “Да какая тебе вообще разница,” - наконец выдаёт он. “Даже работать не заставишь?” Гарри немножко думает. “Ты какой-то… Тихий, что ли. И всё ещё болеешь. Я подумал, что это странно.” Ну и дела, а это тут при чём? Ну болеет, и что дальше? Кроме тиканья часов Жан вдруг осознаёт, что слышит, как что-то внутри него трещит при каждом неосторожном вдохе. Это должно пугать, но тупая, уже приевшаяся боль в лёгких пугала его ещё больше.  “Да нормально всё. Делай чё ты там.. Делал. Не знаю.” Спиной Жан чувствует, как Гарри прогрессивно начинает раздражаться. “Да почему каждый раз, когда я пытаюсь что-то сказать, ты от меня отмахиваешься? Я для тебя имбецил какой-то?” Сателлит почти говорит “да”, но быстро передумывает, когда в горле при выдохе собирается мокрота.  “Неужели я теперь вообще ничего у тебя не могу спросить? Кроме работы. Нет, даже когда я про работу говорю, я всё равно какой-нибудь идиот. Или тупица. Или безмозглый ублюдок.” Жан не любит, когда люди считают его за глупого. До повышения в сателлит-офицеры ему всегда указывали, что до своего мнения он не дорос: сержантов вообще мало кто уважает. Даже сами сержанты.  Когда Гарри начал беспробудно пить - даже не перед выходными, как делали все, а уже просто каждый день, - Жан снова почувствовал себя глупым и неотёсанным. Каким образом алкаш мог всё ещё мастерски раскрывать дела, - работать лучше чем он, быть лучше, быть, - висело страшным вопросительным знаком над его головой. Когда Жан пьёт, он теряет контроль. Гарри тоже. Он всё равно работает. Он знает, что делает. Его разум был жив при загнившем, плесневелом теле. Жан пьёт, и пьёт, и дальше пьёт, и с укором говорит Гарри “ты что, сегодня просыхаешь?” Работа - всё, что важно. Для Жана, и для Гарри тоже. Пока Жан работает, он жив. Пока стреляет и подставляется под пули, пока думает, решает и вычисляет. Он чувствует себя *своим*. Возвращение домой значит смерть. Значит, что он настежь распахнёт окно или разворошит аптечку. Душа у Жана - гниль. Он червь, сжирающий живую сердцевину. “Я знаю, как ты выживешь,” - говорит он, проедая мякоть. “Ты умрёшь вместе со мной. Я уничтожу тебя, и останки твои вырастут во что-то новое.” Гарри, которого прислал ледяной ветер Мартинеза, всё ещё говорил странные вещи и долго-долго думал, прежде чем ответить, но это был человек с чистой головой и почти чистой совестью. Разве что без памяти. Кто-то совершенно другой. Мертвец на живой земле. Наверное, это пугало. Здесь было больше нечего жрать. Зубы с глухим клацаньем смыкались вокруг пустого воздуха. Проев всё до конца, останешься извиваться на голой земле и горько, медленно подохнешь. Жан моргает и коротко вздыхает. “Ну, это очень странно, что ты как будто реально думаешь башкой теперь. Я немножко не привык к тебе стоящему на своих двоих. Уж извини.”  “Ну тогда… Ты не думаешь, что я имбецил?” “Иногда.” Иногда Жан думает, что сделал бы с собой, если бы снова увидел в дверях опухшую пьяную рожу своего напарника. Наверное, врезал бы ему с размаху и от души. Его бы оттаскивали за руки, а он всё лез и лез бы с кулаками. А потом пришёл бы домой и проверил, заряжен ли револьвер.  Больше всего в этой крохотной мечте пугает то, что в его мыслях Гарри бы больше не ударил в ответ. Только косился бы на него с разбитым лицом - и, может быть, плакал.  “Как-то ты неуверенно это говоришь. Но ладно, извинения приняты.” Становится немного совестно, что Жан сказал всё это с ноткой иронии. Но частично в свои слова он верил. Только частично. “Ладно. Теперь-то ты от меня отстанешь?” “Нет. Ты почему так страшно хрипишь?” Жан хмыкает в сжатый кулак. “Курю много. Две пачки в день. Суки прозвали меня Джемрокским дымоходом.” Гарри хмурится так, будто бы всерьёз задумывается над таким вариантом. “Да нет. Болеешь же, только я не могу понять, чем.” “Ну и чё?” Жан устало трёт глаза, глубоко вздыхает - и поздно понимает, что зря. Подкатывающий ком в горле на мгновение заставляет зацепенеть, прежде чем он разражается кашлем невероятно жестоким. Ему больно, и с каждым сокращением лёгких он думает, что правда умрёт. Запоздало он чувствует руки на своей спине, плечах, одна из рук трогает его лоб.  “Дурак! Боже, ты чего?” Гарри звучит испуганно, но может быть Жану просто кажется.  “Отс-стань,” - цедит он, и подгадав момент, резко встаёт и выкручивается из рук бывшего напарника. Когда кашель сменяется частыми хрипящими вдохами и в глазах перестаёт темнеть, Жан поднимает мокрый взгляд на оторопевшего Гарри и чувствует себя почти виновато. “Вот бы ты просто… Хуйнёй дальше своей маялся и меня не трогал.“ - всё равно говорит он, вытирая слёзы тыльной стороной руки.  Гарри смотрит на него, было открывает рот, затем хмурится и ошарашено чешет щёку.  “Ты мне совсем не доверяешь?” Жан делает один, второй неосторожный шаг назад. Что-то спотыкается об ногу и укатывается глубоко в темноту.  “Я, я знаю, что у нас всё было ужасно. И что я ужасно поступал. Я правда не знаю, что сделать и что сказать, чтобы ты мне поверил. Я никогда не хотел, чтобы..” Что-то развязывается в Жане двумя размашистыми стежками, и он поздно соображает, что кричит: “Что ты *никогда* не хотел!? Ну скажи мне, блять, что ты не хотел!? Ты нихуя не помнишь, ни-ху-я. Вот эти твои проповеди.. Это ради чего, а!? Что ты от меня хочешь, что ты себе доказываешь?” Он ожидает криков, брани, кулака в челюсть, чего угодно. Напрягается и стискивает зубы.  “Прости меня. Я тебя действительно пугал. Наверное, сейчас тоже пугаю.” Жан моргает, смотрит на пол, чиркает взглядом по туфлям Гарри, по его лицу. Рефлекторно обнимает себя за плечи и отшатывается, как от удара.  Впервые за долгое время он действительно не знает, что сказать. Пустые зубы вокруг простого ничего. “Может, домой уйдёшь пораньше? Как-то тебе совсем плохо. Больничный возьмёшь.” Жану на полном серьёзе хочется выйти на улицу и прямо перед дверьми вышибить себе мозги. “Я как-нибудь сам решу, спасибо.” - щерится он. Гарри вздыхает и подходит к своему рабочему месту, что-то складывает на нём и вновь поворачивается. Его постоянный внимательный взгляд очень нервирует: взгляд живого, трезвого и предельно спокойного Гарри - тем более. “Тогда с утра не приходи. Скажу, что ты не можешь работать.” “Я могу работать.” Мысль о том, что Гарри мог бы прикрыть его перед начальством, заставляет чувствовать что-то непонятное. Бывший напарник издаёт странный звук, будто бы беззвучный всхлип.  “Ну посмотри ты на себя. Какое тебе работать? Ты на ногах еле стоишь.” В его голосе не слышится ни капли иронии, что сбивает с толку ещё больше. И это после того, что Жан ему наговорил? Он не верит. “Ладно,” - врёт он, и плечи Гарри облегчённо опускаются. Руки возвращаются к бумагам и к карандашу, с нещадно покусанным кончиком. Жан пусто смотрит перед собой - и слышит только треск да тиканье часов. ———— Один раз Гарри вдруг спросил: ‘Я тут подумал. Паспорт же в двадцать лет меняют. Почему ты свой менял в двадцать три?’ ‘Потерял.’ - врёт Жан, застёгивая пальто. ‘А, да? А почему ты.. Ну… Ты вроде не ширяешься. Ну мы таблетки только жрём с тобой. Шприцы тебе зачем?’ Руки Жана застывают на верхней пуговице. Он замирает. ‘Диабетик я.’ ‘Неправда. В твоей медицинской карточке ничего про диабет нет.’ Жан скалится, как загнанный зверь, в одно движение поворачивается к Гарри, так, что позвонки хрустят. ‘Тебе какое дело?’ ‘Никакое. Просто интересно.’ ‘Не лезь ко мне. Понятно?’ Гарри сжимается, обнимает себя и ёжится. ‘Подожди… Я понял.’ Жану реально хочется взять и задушить его прямо здесь. ‘Ну что ты понял?’ - выплёвывает он. ‘Что ты мужчина.’ От неожиданности рот сам собой захлопывается, так резко, что зубы смыкаются со щелчком. ‘Ты.. Чё?’ Гарри прислоняет ладонь к губам, поднимает одну бровь, закидывает одну ногу на другую. ‘Ну ты, типа, как я мужчина, только по-другому. Немножко. Но мужчина.’ ‘И.. И что?’ ‘Да просто. Ой, это наверное тебе неприятно как-то, да? Прости. Я просто не сразу понял про шприцы.’ Получается, мысли вслух. Гарри действительно никогда не знал, в какой момент лучше промолчать. ‘И что ты об этом думаешь?’ - осторожно спрашивает Жан. ‘Ничего! Прямо сейчас я думаю, что ты мне как брат. И что я забыл дома перчатки и у меня отмёрзнут руки.’ Жан вспоминает, как было больно дышать, когда он чем попало стягивал грудь. Как после операции ему сказали, что пройдёт время, прежде чем его объём лёгких полностью восстановится после хреновой утяжки. Если вообще восстановится. Советовали не курить. Он начал качаться.  Брат. Какое глупое слово. Его часто можно услышать в мужских кругах: братан. Особо ничего не значит, так все общаются. Пацаны со школы ему как-то сказали: да ты ж нам как браток, свой ты. Из уст Гарри ‘брат’ хранило некое тепло, которое Жан не мог до конца понять. У мамы он был один. А ‘брат’ - это даже необязательно родное. Присказка, должно быть. ‘Как брат - это как?’ Гарри опять недолго думает, прежде чем выпалить: ‘Как будто бы ты тут всегда был рядом. Но мы знакомы только года два. И это тупо, но я думаю, что за тебя бы умер.’ Как и любой бы офицер РГМ умер за другого офицера. в этом нет ничего особенного. Эта работа каждого делает немножко жертвенным. Есть в этом что-то первобытно-животное - либо за тебя умрут, либо умрёшь ты. ‘Я бы тоже,’ - шепчет Жан. - ‘За тебя бы умер.’ Для Гарри он открытая книга. Живая, кровоточащая рана, в которой ничего не утаишь. Он найдёт каждый осколок и вытянет голыми пальцами. И это было страшно: и одновременно так хорошо. Много-много месяцев спустя что-то в голове потерявшего память Гарри перещёлкнет и сообщит ему, смотри. Вот этот человек *крутой*. А ещё он *качается*. И ты ему не нравишься. Но почему-то он очень, очень сильно грустит, когда смотрит на тебя. —————— Долорес Дей изображается с ослепительно светящимися лёгкими. Лёгкие - значит любовь. Чистое, простое и всеобъемлющее. У людей набожных Долорес хранилась в маленьких иконках где-то в уголках комнат или на полках. Она смотрела проницательным взглядом и одной рукой указывала на свои лёгкие. Словно говорила - смотри, я могу любить и быть любимой.  Я убивала ради любви. Я умерла за неё. Я всё, чем ты хотел бы быть. Жан всегда считал её глупой. Ни чистого, ни доброго в идеальной фигуре женщины он не находил.  В груди саднило постоянно, и эту тупая боль не угасала, даже когда он сжирал пять таблеток друамина вместо одной.  Всё-таки, Долорес Дей всего лишь фреска на здании. А Жан — просто конченый идиот. На четвёртый день Жан вытирает рукой рот и видит кровь. От утреннего света снег искрится и щиплет и так воспалённые глаза. Птицы радостно щебечут, каркают и галдят где-то на соседнем переулке, и всё, о чём Жан думает - это о том, что не так уж рад, что наконец их застал. ——————— При скрипе двери Жюдит машинально поворачивает голову - и охает. “Гарри сказал, что ты не придёшь.” “Гарри много чего говорит,” - сипит Жан. - “Толку-то.” Джуд только хмурится в ответ и показывает на бумаги на столе. “Мы с Кимом откопали, старое,” - сообщает она. “Посмотри. Может, поедем сегодня, проверим.” Жан с чистой совестью целых два часа пытается прочитать материалы дела, но каждый раз спотыкается на первой странице и начинает перечитывать заново. Джуд, по всей видимости, уже оценила градус его отупения, и за всё это время совершенно его не дёргала. В конце концов он не выдерживает и выходит за дверь, забыв пальто. Руки на морозе совсем не слушаются, но он умудряется зажечь сигарету и быстро затянуться. Радость длится недолго, потому что в следующую же секунду он кашляет так, что бычок, забытый, пропадает где-то в снегу. Как по часам, Жюдит выскакивает из дверей. “Ты куда так резко..” - она замолкает, изучая его лицо. - “Вот ты дурак.” Её рука поспешно трогает Жану лоб, подтверждая её догадки. “Иди домой. Я попрошу кого-нибудь съездить со мной.” “Нет,” - упрямо шипит Жан. - “Всё нормально.”  “Ты издеваешься?” - расстроенно отвечает она. - “Подожди, сейчас.” Как он понимает позже, Джуд хотела вернуться за его пальто, но по пути случайно наткнулась на снующего внутри Гарри.  Жан чувствует себя как школьник, которого отчитывают за проступок. От этого становится ещё мерзотнее. Он видит двух выходящих из дверей людей и поспешно отворачивается, чтобы покашлять в кулак. Его разворачивают за плечи, так, что от неожиданности Жан чуть не поскальзывается на ровном месте. “Ну и вот нахрена ты вообще сегодня припёрся? Других заражать? Я тебе что сказал?” Гарри смотрит на него коршуном, не иначе. До тех пор, пока не скользит взглядом по его рукам. Тон его значительно слабеет, до неожиданного. “Жан, у тебя.. У тебя кровь. “ - с нарастающим страхом произносит напарник.  Сателлит безучастно смотрит на свою ладонь. “М. Ну да. Наверное, щёку проел.” “Какую щёку! Ну ты меня серьёзно за идиота держишь или что?” Жан не очень помнит специфики мокрого кашля. Вроде, если много и долго кашлять, внутри альвеол что-то лопается, пузырьки воздуха там, иногда можно случайно отхаркнуть кровь. Это вряд ли  ничего не значит, но какая уже разница.  “Почему ты ничего не сказал, а? Конченый просто.”  Потому что ему всё равно, и он думает, что тебе должно быть тоже, - подсказывает что-то Гарри. “Ты тогда отведи его, Гарри, пожалуйста. Я если что, Киму скажу. Мне уже надо ехать…” Лазарет участка не специализируется на тех, кто не собирается умирать. Обычные запланированные проверки - да. Но не вечером, и не во время, когда Готтлиб собирается разделывать труп. Он даже не успел снять синие резиновые перчатки, запачканные в гное,  когда Гарри влетает в дверь. “И что ты его сюда притаранил?” - устало вздыхает лазаретчик, протирая очки. - “Да я хрен знает что с ним…Бронхит какой-нибудь.  Отлежится. Я таким не занимаюсь. Я раны зашиваю, ты забыл? Вон, на ногах же стоит.” “Ну он же.. Ну посмотри, может.” “Нет, Гарри. У меня нет на это времени. Помирать будет - приводи. ” Гарри не может понять, почему именно ему отказывают. Может, это личная неприязнь - к нему или к ним обоим. Скорее всего так и есть. До ближайшей больницы чуть меньше часа поездом, если снег не будет сильно идти. На морозе Гарри дышит часто, сугробы быстро заставляют его запыхаться. Жан почти не реагирует, когда Гарри поддерживает его за плечо, и это пугает больше всего. Он молится, чтобы ему не пришлось тащить его мёртвым грузом всю дорогу до поезда, но надежда очень слабая. Мысли относят его к грязной, неопрятной весне в Мартинезе, где Жан подошёл и предложил своё плечо.  Вот каково тебе, думает он, чувствуя на себе чужое дыхание. Я понимаю. На счастье Гарри, чья нога в какой-то момент стала яростно противостоять постоянной дополнительной нагрузке, бывший напарник всё-таки время от времени приходит в себя и вспоминает перебирать ногами. Наверное, так думать жестоко. Он же не тряпка какая-то. Но ему тоже тяжело… И самую малость страшно, что он сам не дойдёт. Дорога на поезде служит невероятным катарсисом после пути до станции. Гарри облегчённо вваливается на пустое сиденье и тянет Жана к себе. Тот поддаётся - слишком легко, совершенно не сопротивляется, - и что-то в груди устало ноет. Жан всегда походил больше на ежа или на напряжённый кабель электропередач: обнимался он только в стельку пьяный. И то настолько стыдился чего-то такого невероятно *обычного*, как объятия, что наутро рявкал, если Гарри об этом говорил. Рокот колёс немножко отвлекает. Его рука поддерживает Жана за плечо, будто бы он может куда-то деться с пустых лавок.  Гарри вдруг вспоминает, как пьяно и накуренно сидящий на полу Жан сказал ему, что был бы не против умереть прямо сейчас и прямо здесь. ‘Ну ладно,’ - просто согласился тогда Гарри. ‘Пистолет вон там. Может, в рулеточку?’ ‘Можно и в рулеточку.’ Они долго сидели на полу и передавали друг другу револьвер, с каждым ходом всё больше удивляясь одинаково звучащему холостому щелчку. ‘Блина… Да как так-то, а?’ - разочарованно пробормотал Жан, беря револьвер из гарриных рук. ‘Может мы эти.. Бессмертные?’ Гарри нахмурился. ‘Типа как светочи? Да не. Это вот бог за руки проводит. Или кто-то выше бога. Само Забвение.’ - Он зевает и добавляет: ‘Че-то не стреляется. Может, спать пойдём?’ Жан задумчиво глядит прямо в дуло, неловко переворачивает револьвер и кладёт на пол. ‘Ну ладно. Спать так спать.’ Наутро Гарри проверяет револьвер и смеётся, обнаружив барабан полностью пустым. Кто-то был слишком увлечён возможной перспективой смерти (и слишком пьян и вкинут), чтобы проверить, есть ли в револьвере вообще патроны. Гарри прижимает к себе Жана, живого, крепче, и почти дремлет, пока не гудит звонок только прибывшего поезда с линии напротив. Если он проспал бы станцию, то ждать следующий поезд нужно было бы невесть сколько времени.  “Ну же. Жан. Пошли, сейчас двери закроются и мы не успеем. Пошли.” Тревога в Гарри предательски клокочет, когда Жан слабо моргает и пусто смотрит вниз.  “Я не хочу,” - шепчет он. Гарри старательно напоминает себе, что у него жар и он ничего не соображает. Он правда хочет поправиться. Это мелочи. Всего-то ярко-алая кровь на манжете рукава и его неестественно горячие руки. Оказавшись на свежем воздухе, бывший напарник почти приходит в себя. Он резко хватается за гаррино плечо и чуть не ухается вниз. “Ёб.. Скользко.” - зачем-то сообщает он. “Не навернись. У меня нога больная, я тебя не понесу.” Снег грузно скрипит под ногами, когда Гарри видит жёлтые окна окружной больницы и чуть не плачет. В приёмном покое Жан вспоминает о своей гордости и начинает спорить. “Ты зачем меня сюда притащил? Мы работать должны.”  - Гарри бы рассмеялся, не смотрев бы напарник на него взглядом полностью отсутствующим. “На опыты тебя привёл.” “Реально?” “Да. Спи, нас позовут.” Жан, тяжело опираясь на плечо Гарри, вдыхает и захлёбывается в очередном приступе. Напарник терпеливо держит его в своих руках и гладит по спине, как маленького. Он ничего не говорит про капли крови с мокротой на своём пиджаке. “Глупый,” - Бормочет он, чувствуя всем телом чужие судорожные хрипы. - “Какое тебе вот так работать? Ты-то кому что доказываешь?” На момент Гарри представляет, будто бы Жан рыдает ему в плечо, неистово и надрывно. Будто он натерпелся и больше так не может. ———— Гарри дремлет, откинувшись на спинку скамьи, когда в коридор заходит участковый врач. “Извините, вы Викмара привели?” Гарри тут же выпрямляется по струнке. “Да, я.” “В общем, я думаю, вы и так поняли, но его госпитализируют. Надо согласие подписать, он отказывается. Вы ему кем приходитесь?” По старой памяти лейтенант находит в кармане удостоверение. “Я этот… Семья. Его.” - вспоминает, что фамилия в удостоверении другая. -  “Я просто женился недавно. На муж.. Женщине. А так мама одна у нас. Её имя закон.” - ещё немножко думает. - “Я из полиции, кстати.  Врач совершенно не заинтересован ни единым вырвавшимся изо рта Гарри словом. “Понятно. Ну вы подпишите, и ступайте.” “А сколько ему там лежать? Мне в участок передать.” “Недели три, не меньше. Пневмония запущенная. Вы что, совсем там в участке друг за другом не смотрите? Вот такой порядок у вас.” “Да нет. Я бы раньше его отвёл, но он урод упрямый.” “Ладно. Подпишите здесь, и здесь.” “А.. А навещать его можно будет?” “Нет. Бактериальная инфекция же. Лучше сами проверьтесь.” Гарри заметно оседает.  “Да я вроде не болею…” “Это вы сейчас так говорите. Ну, ваше дело.” Лейтенант дважды ефрейтор садится на ступеньках больницы и выуживает из кармана пачку “Астр”. Зажигает сигарету и немножко удивляется, когда она быстро промокает под его пальцами. Он вытирает глаза и вздыхает. Наверное, просто устал. С первыми лучами солнца птицы совсем-совсем тихие. ————————————— Жюдит совсем не курит. Даже когда ей очень плохо. Когда Гарри наклоняется и предлагает ей открытую пачку, она выбирает оттуда сигарету и просто крутит её в руках. “Ты чё.. Зажигать не будешь?” “Нет. Просто с ней постою.” Гарри неопределённо хмыкает и отворачивается, чтобы закурить. “Я вчера туда звонила. Сказала, с работы звоню. Напарница. Так они стали мне говорить, что я не имею никакого права…” “Реально? Они что, даже по телефону выпендриваются?” - лейтенант кусает внутреннюю сторону щеки и задумывается. - “Может, это потому что ты женщина?” Жюдит переламывает сигарету в руках надвое и смеётся. “Слушай, да хрен их знает… Может быть. Мне что, к ним прийти и удостоверение показать? Ты ж им показал.” “Вообще ничего не рассказали?” “Ладно, я потом через час перезвонила. Уже женщина ответила. Сказала, у него опеченение было уже. То есть лёгкие просто полностью в крови, настолько, что они выглядят красными.” Гарри сжимает губы в тонкую струнку. “Кошмар.” “Я вообще не понимаю, как так можно было… Сказали, повезло, что в первый же день, как кашлять кровью начал, отправили. Так бы было ещё хуже.” Гарри не знает, что может быть хуже страшно дизориентированного человека, изо рта которого капает кровь. Наверное, только смерть.  “Ну ладно тогда. Переживёт.” Жюдит вздыхает и трёт переносицу. “Угу, я бы ещё пережила… Мне как будто своего дома не хватает.” Она не может признать, что испугалась, потому что у неё уже умирал напарник. Наверное, уверена, что Гарри этого не помнит. Лейтенант лишь тушит окурок и простирает две широкие ладони перед Джуд. Она глупо смотрит на него целую секунду, потом соображает и кладёт ему полурассыпанную сигарету в руки. Пока она её вертела, весь табак успел разлететься по снегу. “Во. Считай, ты покурила. Я когда в академии был, с нами ребята выходили тоже - *покурить*. У нас это было ритуальное. Некурящие просто рядом стояли. Тут главное про поговорить.” Жюдит улыбается. “И правда. Ладно, там вроде Ким что-то хотел…” —————— Жан сидит у амбулаторного крыла больницы с наспех накинутым на плечи пальто и неловко держит руки на коленках перед собой. Рядом с ним, чуть поодаль, примостился Гарри, то и дело отворачивающийся, чтобы выпустить в воздух облачко дыма. “Ну может..” “Я не пойму, ты реально тупица? Не дам я тебе сигу.” Сателлит-офицер показывает лейтенанту средний палец в момент, когда последний в очередной раз отворачивается от него. “На меня, кстати, всё равно летит.” Гарри ойкает и отсаживается ещё на два метра вправо. “Бля, реально? Чё ты сразу не сказал?” “Пассивно курю.” “Убью щас тебя.” При каждом вдохе Жан ожидает, что услышит привычный треск в лёгких и придётся задерживать дыхание, чтобы не закашлять. Этого не происходит. Лишь иногда он всё ещё хрипит. Но только иногда. Он не исключает фактор того, что из-за довольно большого расстояния между ним и бывшим напарником ему приходится то и дело орать на морозе. Бывшим напарником.. Звучит уже немножко глупо. Бывшие напарники не носят тебе паршивый автоматный кофе и не заявляют, что без тебя на работе очень скучно. Будь Жан чуть посмелее, назвал бы его другом. Но никогда не назовёт: всё, должно быть, и так понятно.  “Меня, кстати, выпишут через пару дней.” “О, реально?” “Угу. Я у них на мушке ещё полгода где-то буду, а так всё.” Вик прислоняет два пальца ко рту и выдыхает невидимую сигарету, - видимо, чтоб казаться крутым, когда говорит, - “Давно пора.” “Честер не называл меня какой-либо вариацией члена гомо-сексуального подполья уже, не знаю, целую неделю из трёх. При Киме, видимо, стыдно ему.” Точно. И сам Ким, скорее всего, вздыхает чуть реже. “Надеюсь, ты каждый день молился, чтобы лампа упала мне на голову и я умер,” - бормочет Жан. Гарри наспех выкидывает бычок, в несколько широких шагов уже угрожающе нависает над ним и серьёзно спрашивает: “Чё говоришь?” “Что ты безмозглая скотина.” “А,” - гордо приосанивается Гарри. “Да. Это я. Сам такой.” Признавать это странно, но он будто немножко скучал по этому дурному перекидыванию обзывательств. На ступеньках сидеть смешно, чувствуешь себя, как птичка на жёрдочке. “Я тут думаю,” - продолжает Гарри, - “Может, как тебя выпишут, это… Ко мне завалишься? Без пива, просто. Ну ладно, может быть немножко пива, и всё. Ладно, нет, точно без пива.” Жан выпускает облачко пара в воздух и поднимает на напарника бровь. “Ты типа… Меня на ночёвку приглашаешь? Нам что, по пять лет?” “Ну да.”  “Боже…” - Гарри замирает и весь подсобирается. Даже дышать перестаёт. “Да, сука, ладно! Ты щас дыру во мне прожжёшь.” Жан почти жалеет, что согласился, потому что от радости напарник подскакивает к нему и начинает трясти за плечи. “Бля, да отъебись ты от меня! Я тебе груша, что ли!?”  “Самая тупая груша на свете,” - смеётся Гарри. - “Тупая и вонючая. А во сколько выписывают, не сказали?” ——————— Жюдит беспокойно мнёт руки, когда вдруг её плеча осторожно касаются. Она поднимает голову, каштановые копны спадают на её лицо. “Занята?” “Нет. Ты какой-то, не знаю, грустный что ли?” Жан морщится. “Да я вроде всегда такой.” “Да не. Случилось чего.” Сателлит вздыхает и отводит взгляд. Скрещивает руки, постукивает носком туфли по полу. “Да я просто.. Блин. Короче… Прости. Пожалуйста. За всё вообще. Я мудак. Прости. ” По лицу Джуд калейдоскопом проносится удивление, за ним озадаченность, которая останавливается на страхе. Жан, и извиняется? “... Всмысле? За что? Чего? Всё нормально?”  Жан поспешно вскидывает руку: “Да ничё не случилось! Честно. Я реально себя веду хреново. Ты со мной со всей душой, а я…” “Да точно что-то случилось, ну не может быть такого. Поговори со мной.” Сателлит смущённо чешет висок. Ему привычно хочется сказать что-нибудь едкое и уйти. А теперь он говорит глупости, и Джуд в свою очередь думает что-то глупое. “Я просто тебя как-то игнорирую, что ли. Ты со мной как раз говорить пытаешься, а я от тебя отворачиваюсь. Ну ужасно же. “ Губы Жюдит на одну единственную секунду дрожат, так мимолётно, что моргнёшь - и не заметишь. “Это потому что ты от пневмонии своей чуть не помер?” - она хотела, чтоб это звучало как шутка, но голос её выдаёт. Жан кивает. Напрягается, когда Жюдит хлопает себя по лбу. “Ты,” - начинает она. - “От меня отмахивался и потом просто как согнулся…” “Я знаю, я знаю. Ну уёбок я.” - замолкает, но тут же поспешно добавляет, - “Я почему и говорю сейчас. Я тебе клянусь, я буду тебя слушать. Просто это было как-то тупо тебе жаловаться, что.. “ Жан вздрагивает всем телом, когда ему прилетает по предплечью.  “Ещё раз так скажешь, я тебя побью! ‘Тупо’ - это то, что ты чуть посреди работы не свалился! Я вообще думала, может ты мне скажешь щас, что всё, ты умираешь там…” Жан опешивает настолько, что забывает, что должен был жаловаться на избиение на рабочем месте. “Какое.. Всмысле? Я реально извиниться хотел, и всё! Что ты там себе подумала!?” “Да ты не извиняешься никогда, что мне думать!?” “Что я с ума схожу, не знаю, что угодно! Ещё скажи, что подумала, что я извиняюсь, потому что вешаться буду!” Жюдит отворачивается от него и раздражённо трёт глаза. “... Подожди, ты правда так подумала? Ну Джуд, ну ты чего.. “ “Вот настолько,” - шипит она, - “Ты мне ничего не рассказываешь.” Жан не знает, куда деть руки, и снова скрещивает их на груди. Жюдит наконец опять смотрит на него - тёмные брови угрожающими галочками сводятся к переносице. “Ещё раз будешь от меня отмахиваться - я с тобой разговаривать больше не буду. Вообще.” “А как мы тогда работать будем?” - слабо протестует Жан. “Ай, бл-ля! Да хватит ты меня лупасить!” Джуд напоследок пихает его в плечо и отворачивается. Он потирает руку и виновато косится на неё. “Ну всё, ну всё… Мир?” Жюдит быстро смотрит на него - очень сердито.  Странно думать о том, как смерть имеет разные лица. Иногда - часто - она быстра и стремительна. Как было с Миллсом, её напарником. Действительно, пару минут он только что стоял позади неё. Вот его нет, есть только тело и скупая сводка в материалах дела. А есть что-то, начинающееся неспеша, медленно. Текущее, разом обрушающееся.  Жан для Жюдит был этой смертью - медленной и мучительной. В глубине души она понимала, что рано или поздно у неё вновь будет другой напарник. Ей было куда возвращаться - домой, к мужу и двум дочкам. Жану - нет. У Жана тоже есть люди, есть она сама, наверное даже есть Гарри. Но у Жана нет его самого: он ничего для себя не значит. Суицидальные офицеры - самые непредсказуемые, и Жюдит это знает. И знает этот отрешённый взгляд. Джозеф Миллс никогда не хотел умирать, и она знала это тоже. В Жане было что-то такое, что заставляло её молча отсчитывать дни. Но отпускать она его тоже не хотела, по своей глубокой, эгоистичной наивности. Может, Жан решит остаться.  Он поклялся, но только сегодня. Завтра он может снова сжать челюсть и уставиться куда-то вдаль, игнорируя её вопросы.  Джуд ненавидит, что не верит в него. Но очень хочет. Сегодня она глотает ком в горле и отвечает: “Мир.” ————— Дома у Гарри не так сыро и грязно, как было раньше. Жан знает, почему. Патрульная униформа всё так же висит в рамке на стене. На рамку повешен галстук - не тот, который обычно предлагает сделать что-то, что было бы невероятно *диско*.  Окно в небольшой комнатке открыто нараспашку — Гарри тут же подлетает в грязных ботинках и поспешно запирает его.  “Вот,” - презентует он так, будто бы Жан не был здесь десятки раз. - “Мы можем че-нить поделать. А можем ничё не делать. Кофе будешь?” “Угу.” Вечер четверга ощущается очень невесомо. Скорее всего потому, что это почти пятница. ‘Гениально, просто гениальная мысль’, думает на это Жан. ‘Надо прогнать её через Гарри.’ “Нет, чел. Пятница - это без трёх четвертей суббота. Пятница, кстати, у тебя какая - зелёная или красная? Я склоняюсь больше к серому. Наверное, потому что в пятницу все нажираются и у них темнеет в глазах. Метафора, типа.” “Эээ… Красная у меня. Ну она такая, неприятная.” “Почему?” - удивляется Гарри. “Тревожно. Мне каждый раз кажется, что перед выходными должна начаться какая-то ёбань.”  Он по привычке было встаёт, чтобы выйти покурить, но передумывает.  “Жесть, конечно. Чем мне теперь заниматься?” “Чтоб не курить?” “Ну да. Ну после полугода-то можно будет.. Я наверное ещё раньше начну. Мне сказали, я кобыла здоровая. Удивлялись, как вообще я пневмонию подцепил.” “Да я тоже удивился. Тут все обосрались. Вот ты есть - и вот тебя нет.” “Зато,” - Жан заговорщически поднимает один палец. “В больнице мне сказали, что у меня шрамы крутые.” “Какие именно?” Жан моргает. Он *и это* вспомнил? “...От оспы. Мол, я герой. От оспы не помер, от пневмонии не помер… Можно сразу уже туберкулёзом заразиться, просто чтоб проверить, умру я или нет.” Гарри почему-то не смеётся и затихает. Когда Жан уже начинает напряжённо хмуриться, он выдаёт: “Почему ты не хотел, чтоб тебе стало лучше?” Вопрос застигает Жана всрасплох. “.. Чего?” - тупо спрашивает он, будто мог бы скрыть что-то подобное от такого человека, как Гарри. Гарри постоянно всё всегда знает, каким-то образом. “Жюдит подтвердит, если что. Ты от неё тоже отмахнулся. Так почему?” “Да ты идиот, что ли, почему ты вообще об этом…” “Я не идиот.” - обрывает его Гарри, низко, авторитетно. “Ты думал, что можешь взять и просто довести себя до ручки, да? Потому что что?” “Сейчас-то ты что пристал?” - вздыхает Жан.  “Потому что это важно.” Сателлит коротко смеётся. “Серьёзно?” Взгляд Гарри говорит сам за себя. Жан побеждённо поднимает руки. “Ладно, ладно. Раз ты так хочешь.” - он собирается с духом, трёт шею и говорит: “Ну… Мой друг почти спустя год своей отшибленной памяти живёт свою лучшую жизнь. Я думал, с Жюдит будет легче. Что проблема всегда была в тебе. Была, но не полностью, и я только сейчас это понял. А я в этом дерьме, всё ещё. И я всё ещё, не знаю, я так себя закопал уже, что… Мне всё равно, умру я или нет.” Он не смотрит на Гарри, потому что боится увидеть его лицо. Повисает долгая, напряжённая пауза. “Ты правда думаешь, что у меня ‘лучшая жизнь’?”  “Разве нет? Ты в паре с лучшим человеком из 57-го. Который теперь лучший в 41-м. После тебя. Ты забыл всё ужасное, и всё мерзотное, и теперь ходишь по земле как чёртов святой.” Жан наконец поднимает на напарника взгляд, когда он прячет лицо в руках и саркастично смеётся. “Ты серьёзно считаешь, что для меня это *здорово*?  Я всё ещё время от времени вспоминаю, как бил людей до потери сознания и как запинался на осколках стекла и валялся в собственной блевоте. Это *здорово* для тебя?” Прежде чем Жан успевает возразить, он продолжает: “Я не помнил твоего лица. Совсем. Как-то я поймал, как это сказать, видение, и совершенно не понял, почему вижу именно тебя. Но не тебя, а твой силуэт. Ты думаешь, что мне настолько наплевать, что я решил просто переступить через тебя и идти дальше? Я *видел* тебя. Потому что мой разбитый разум знал, что ты - это *важно*.” Ты сам отталкиваешь меня, не произносит он. Я назвал тебя семьёй перед незнакомым человеком. Теперь я помню тебя, когда ты стараешься меня забыть. “Я реально думал..” “Мало ли что ты там думал.” “... Прости меня.” - само собой вырывается, поспешное.  Это правда идиотская ситуация, с апреля по ноябрь молчать и надумывать себе что-то? Ну что он, правда. Как ребёнок… Гарри вздыхает. “Я до сих пор иногда думаю о том, чтобы, ну… Мозги себе разнести. У меня хотя бы есть Ким. Я ему говорю. А ты вообще никому.. Так же нельзя. У всех на этой паршивой работе крыша едет.”  Жан думает о печальных взглядах Жюдит и об аккуратно оставленном кофе, с платком и маленькой чайной ложкой. Она знает, просто ждёт, когда он захочет поговорить. А он молчит. “Я раньше приходил к тебе,” - вполголоса признаётся. - “А теперь, ну… Другая жизнь у тебя.” “Это неправда. Ну неправда, и всё. Я бы не говорил тогда с тобой, и не спрашивал бы тебя ни о чём, и сюда бы не притащил. Как ты этого не видишь?” В это всё ещё тяжело поверить - в то, что у этой истории нет конца и края. И апрель не стал страшным, выгравированным именем Гарри на могильной плите. Что Жан в апреле свой револьвер намеренно запрятал в куче книг, чтобы не видеть и не взять. “Короче, я тупорылый идиот.” - заключает Жан. “Можно и так сказать. Но ты правда, это…” - Гарри трёт рукой лицо. - “Старый я для такого стал… В общем, не молчи. Пожалуйста. Я волнуюсь, и все волнуются.” Забавно, примерно что-то такое же Жан сказал ещё в Мартинезе.  “Ну ладно. Если опять буду плеваться кровью, тебе первому покажу.” “Господи, не надо. Я и так седею.” Молчание.  “Я, наверное, спать пойду. У тебя где можно лечь? На любой горизонтальной поверхности или где не наблёвано?” Гарри терпеливо вздыхает. “Там нигде не наблёвано. Диван разложи.” Будь Гарри арендодателем или просто денежным вышибалой, за постоянные едкие комментарии его лежбища Жан давно получил бы по ушам со всего маху. Только Жана, после больницы исхудавшего, бить как-то очень жалко: как мокрую, найденную на обочине дворняжку. Он ставит кружки в раковину и гасит свет. Квартира с кем-то, кроме Гарри в ней, выглядит иначе. После Кима тут чище и светлее. С Жаном.. Он пока не решил.  Гарри шарится в полумраке и машинально трогает Жану лоб. Холодный. Он слушает его дыхание, ровное, чистое, и замирает, словно боится спугнуть.  Хоть что-то хорошее, думает он. Потом вспоминает о револьвере, который лежит забытым на письменном столе. Ещё раз зачем-то трогает Жану лоб, рука его скользит по тёмным волосам.  Живой. Он просто спит. Гарри сидит ещё немножко и отвлечённо гладит Жана по голове. Наконец встаёт и подходит к окну. Берёт револьвер в руку, проверяет затвор. Думает об идентичном револьвере Жана, утыкающемся в ямку под подбородком. Его руки дрожат, когда он полностью разряжает барабан. Гильзы стукаются о поверхность стола, норовят скатиться на пол. Гарри охает, воровато оборачивается через плечо и поспешно накрывает ладонью пули, чтоб они не дребезжали. В конце концов он не знает, зачем это сделал.  Когда он возвращается к дивану, Жан почти сполз на пол. Гарри не знает, ударят ли его во сне или нет, но всё равно решается чуть поднять его под локти.  Не получив реакции, Гарри вздыхает, как старая, усталая собака - и ложится рядышком. В бледном свете уличных фонарей морозный воздух кристаллизует мелкие капельки воды. В пяти километрах отсюда на узловатой осиновой ветке кричит пустельга. Гарри, засыпая, думает о Долорес Дей и её медово-золотых лёгких.