Немой, но мой

Судьба, как это часто бывает, подкинула Рери свой подарок в самый неожиданный момент — в душном и шумном холле общежития, пропахшем старым линолеумом и запахом чужой еды. Он, первокурсник, только что оторванный от дома, с тяжёлым чемоданом в руке, застыл в очереди на заселение, когда его взгляд наткнулся на него. Омегу. Тот стоял у высокой арки окна, и осеннее солнце золотило его темные волосы. Он оживлённо о чём-то говорил с друзьями, жестикулируя изящной рукой, и его смех показался Рери самым прекрасным звуком в этом новом, пугающем мире. Всё в нём было гармонично: от аккуратных черт лица до спокойной, уверенной позы. Он, молодой альфа, засмотрелся так, что забыл обо всём на свете. Голос администратора, сухо выкрикивавший фамилии, долетел до него лишь с третьей попытки, заставив вздрогнуть и сгореть от стыда. Но искра уже вспыхнула. С этого мига и началась его одержимость. Путь к сердцу красавца-лингвиста лежал через хитрую паутину случайных знакомств. Рери, как настоящий сыщик, выяснил всё. Его звали Флинс. Он был уже на третьем курсе, имел репутацию тихого и невероятно умного отличника, чьи конспекты заимствовали даже аспиранты. Но главную информацию парень узнал в курилке, затаив дыхание. Это был настоящий феномен - оказывается, Флинс — легенда факультета, неприступная крепость. Он никогда и ни с кем не был в отношениях. История его ухажёров делилась на две эпохи. Сначала приходили мнимые романтики, искренне влюблённые в его ум и красоту. Их он отвергал мягко, но твёрдо. Потом пришла волна «спортсменов» — наглых альф, которые видели в его неподступности вызов и буквально спорили, кто сможет растопить этот лёд. Но омега держался с достоинством, которое не оставляло места для надежды, и постепенно даже самые настойчивые отступали, разводя руками: «Святоша. С ним ничего не светит». Эта новость вызвала в душе Рери бурю противоречивых чувств. С одной стороны, его пронзила ревность и досада — значит, он рискует встать в очередь бесконечного потока ухажеров. С другой — в нём вспыхнул азартный, почти безумный огонёк. Если никто не смог, а он сможет? Если этот клад до сих пор не найден, значит, он просто ждал именно его? Так начался изматывающий, но прекрасный период ухаживаний. Рери осыпал Флинса вниманием: милые записки, горячий шоколад в холодное утро, спонтанные встречи в библиотеке. Но все его попытки разбивались о спокойную, непробиваемую стену. Юноша не был высокомерным — это было бы проще, на высокомерного можно было бы обидеться. Нет, он был безразличен. Когда альфа, запинаясь, делал ему очередной комплимент, тот мягко поднимал на него свои золотистые глаза — глаза цвета старого мёда, — и тихо, но не оставляя пространства для возражений, говорил: — Рери, не трать на меня своё время. Оно слишком ценно. Но альфа был уже одурманен, как наркотиком, этим образом. Он знал расписание омеги лучше, чем собственное, и его жизнь превратилась в маршрут, построенный вокруг маршрута другого человека. Он дежурил у его пары, заблуждался в том же крыле общаги, подстраивал встречи в столовой. И всё же Флинс оставался неприступным. Он изредка бросал ему несколько вежливых фраз, но любая попытка Рери сократить дистанцию — легкое прикосновение к рукаву, попытка обнять за плечи — встречала мгновенную и чёткую реакцию. Он отстранялся с лёгкостью балерины, и в его взгляде на мгновение вспыхивала сталь, прежде чем снова погаснуть в привычном безразличии. Омега был близко, на расстоянии вытянутой руки, но при этом бесконечно далеко. Так пролетел первый семестр, наполненный тщетными надеждами и тихим отчаянием. Наступила сессия — суровая, бескомпромиссная пора, когда жизнь сузилась до размеров конспектов, библиотечных залов и бессонных ночей. Воздух в общежитии стал густым от запаха кофе, нервного напряжения и усталости. Свободного времени, и без того редкого, теперь не было вовсе. А вместе с ним исчезли и те немногие возможности случайно встретить Флинса. И именно теперь, когда голова должна была быть занята формулами и датами, тоска по неразделённой любви накатывала с новой, отчаянной силой. Она грызла его изнутри, острее и невыносимее, чем любая учебная задача. «Как выкинуть этого брюнета из головы?» — этот вопрос становился навязчивой идеей, звуча фоном к зубрёжке. Он пытался. Боже, как он пытался! Он мучился, он буквально выл внутри от бессилия, но его сердце и взгляд отказывались воспринимать кого-либо другого. Даже мысленно он не мог назвать Флинса своим — он был чужим, далёким, неприступным, как вершина горы. Параллельно поступали предложения от других омег. Они были милы, умны, невероятно привлекательны и явно заинтересованы. Парочка свиданий с кем-то другим могла скрасить одинокий вечер, подарить мимолётное утешение. Рери пытался идти на них, словно на подвиг, надеясь, что искра сможет перепрыгнуть на другую ветку. Но это было пустой тратой времени. Сидя напротив улыбающегося незнакомца, он ловил себя на том, что ищет в его чертах что-то знакомое — разрез глаз, линию брови, тембр голоса. Все его мысли, как заговорённые стрелки компаса, неизбежно возвращались к другому. В этом и крылся корень всего зла: даже в обществе других он оставался наедине со своей навязчивой идеей. Знакомые, видя его мучения, уговаривали его оставить эту затею. — Да брось ты, Рери! Видно же, что он в тебе абсолютно не заинтересован. Он же тебе прямым текстом говорит «отстань»! Ну куда уж яснее? Но влюблённое сердце — глухое и слепое создание. Оно отчаянно билось в такт его надежде, заглушая трезвый голос разума. Однако всему, даже самому упрямому терпению, приходит конец. Эта черта была перейдена в душный вечер на общей кухне общаги, заваленной грязными кружками и пачками с дешёлой лапшой. Рери, как голодный волк, выследил свою добычу: омега стоял у раковины, его стройная фигура была освещена тусклой лампочкой, пока он ждал, пока закипит старенький электрочайник. Альфа подошёл, начал свой привычный, вымученный монолог — что-то о сложном зачёте, о предстоящем экзамене, о чём угодно, лишь бы зацепить, вызвать хоть какую-то реакцию. И впервые он отчётливо, с леденящей душу ясностью увидел, что Флинс не просто молчал. Он не ловил суть его слов. Его золотистые глаза были расфокусированы, он смотрел куда-то в стену, в свою мысль, уходящую вдаль без предупреждения. Он кивал из вежливости, но это был автоматический, бездушный жест. И тогда, как удар током, в голове у Рери проснулась простая, ужасающая мысль, которую он так долго от себя гнал: «Ему действительно всё равно. Я для него не более чем фоновый шум. Словно тиканье сломанных часов, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать». Рери застыл, будто вкопанный. Тишина вокруг была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь размеренным бульканьем чайника в кухне. И в этой тишине внутри него что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. Чувство было похоже на тиканье маятника, который вдруг замер в самой нижней точке, исчерпав всю свою энергию. Просто кончились силы. Кончилась надежда, как способность снова и снова подставлять сердце под ледяное безразличие. Он не стал ничего говорить. Не стал искать слов, которые всё равно теряли смысл. Просто развернулся и ушёл, оставив Флинса одного с его кипящей водой и его совершенной отстранённостью. Его комната встретила его знакомым хаосом. Уже родное, заставленное книгами и конспектами пространство, но — своё. Единственное место, где можно было спрятаться. Сосед, Дайнслейф — спокойный, невозмутимый альфа с их потока — уже отдыхал после зачёта, расположившись на кровати и уставившись в потолок. В его глазах читалась усталая покорность человека, знающего, что впереди — очередной учебный марафон. Казалось, он уже дремал, но скрип открывающейся двери заставил его приподняться на локте. Одного взгляда на Рери было достаточно: опущенные плечи, пустой взгляд, всё лицо — сплошная маска отчаяния. Причину угадать не составляло труда. — Опять из-за твоего лингвиста? — голос Дайна был хриплым от недавнего сна. Альфа лишь молча кивнул в ответ, повалившись на кровать лицом в подушку. Казалось, он надеялся просто задохнуться и забыться, перестать существовать, хотя бы на время. Дайнслейф тяжело вздохнул. Он видел эти муки весь семестр, от самого начала. — Слушай, — произнёс он после паузы, — полсессии уже позади. Это как полпути. Надо же как-то отметить. Давай соберём тут небольшую компанию, наших? Выпьем чего-нибудь... веселящего. Развеемся хоть немного. И, к своему удивлению, он получил согласие. Не радостное, не энергичное. Всего лишь короткое, приглушённое, выдохнутое в подушку: «Ага. Давай». Рери соглашался не потому, что жаждал веселья. Внутри не было ни капли ожидания праздника. Это была капитуляция, акт отчаяния. Он соглашался из глухой, ноющей тоски, из желания затопить свою душевную боль чем угодно — даже алкоголем и оглушающей музыкой. Ему отчаянно хотелось, чтобы хоть на одну эту ночь его сердце перестало ныть и сжиматься от мысли о том, кто в нём не нуждался. Хоть на одну ночь. Последующие часы растворились в густом, беспросветном тумане. Действия совершались автоматически, будто кто-то другой управлял его телом. Вот ослепительно яркий свет супермаркета, режущий глаза, вот бесконечные стеллажи с бутылками, где он безучастно брал то, что ему подавали. Холодные банки в его руках казались невесомыми, а звук оплаты у кассы — приглушённым и далёким. Дорога обратно в общагу промелькнула как сон; он не чувствовал ни холода вечернего воздуха, ни тяжести пакетов. Он существовал в неком коконе, сквозь стенки которого доносились обрывки смеха и попытки друзей его «расшевелить». Кто-то обнимал его за плечи, кто-то говорил ободряющие слова, но всё это отскакивало от него, как горох от стенки. Он улыбался — сухое, безжизненное движение губ, — но его взгляд оставался пустым и отсутствующим. И всё же, чисто механически, ему удалось отвлечься. Сознание, измождённое бесконечной внутренней болью, на миг отпустило поводья, позволив ему просто существовать здесь и сейчас. Затем наступила та самая, культовая для любой общаги, стадия вечера. Дежурные, сдав смены, исчезли. По коридорам, ещё недавно оглушёно тишиной, теперь раскатывался гул тяжёлой музыки, взрывы хохота и гул десятков голосов. Их комната быстро наполнилась до отказа. Воздух стал густым и сладковатым от смеси разномастных запахов, еды и алкоголя. Бутылки с шуршанием корабельных снастей передавались по кругу, и постепенно пространство начало расслаиваться на зоны разного градуса опьянения: кто-то хохотал до истерики, кто-то впал в сентиментальные размышления, а кто-то уже отключился, уткнувшись лицом в плечо ближайшему. И тут был парадокс: Рери пил наравне со всеми, но внутри ощущал леденящую, абсолютную трезвость. Алкоголь, казалось, не опьянял его, а лишь подчёркивал внутреннюю пустоту, словно заливая её прозрачным спиртом, в котором всё видно ещё отчётливей. Он наблюдал, как у его товарищей алкогольный жар в головах закономерно и примитивно перетекал ниже, пробуждая базовые инстинкты. Кто-то из компании, разгорячённый и наглый, поднял с пола почти пустую бутылку и, размахивая ею, как знаменем, провозгласил: — Погнали, что ли, погуляем! Или к своим... заскочить ненадолго». Раньше Рери фыркнул бы с презрением и остался, считая такое времяпрепровождение убогим. Но сейчас его израненная душа металсь в поисках самого примитивного, самого дешёвого утешения. Ему до боли хотелось почувствовать себя хоть кем-то. Хоть на миг. Мысль, которая прежде вызвала бы у него лишь отторжение, — держать на коленях какую-нибудь опьяневшую, сахарную омегу, смотреть в её затуманенные, ничего не выражающие глаза и чувствовать её доверчивую расслабленность, — теперь казалась внезапным выходом. Это был жалкий, сиюминутный суррогат близости, поддельное тепло, но его изголодавшаяся по простой человеческой ласке душа была готова прижаться к любому, даже самому фальшивому огоньку. Хоть кто-то будет смотреть на него без этого вечного, леденящего безразличия. Хоть кто-то не оттолкнёт его прикосновение. Под гогот, пьяную удаль и показную браваду, компания, словно стая голодных волков, высыпала на полутемный коридор. Их уверенность была хмельной и липкой, как пот на ладонях. План был прост до гениальности, по-звериному: стучаться в любые двери, и где откроют — там и застолбить территорию для веселья. И Боже, как же им повезло. Удача, насмехаясь над моральными принципами, подмигнула им уже в первой же двери. Её открыла рыжая омега в растянутой футболке, с любопытством блеснув глазами. За её спиной в душной, прокуренной комнате клубился смех и музыка — здесь явно царило своё, не менее шумное сборище. Омежье общество, как тут же окрестили его альфы, оказалось на удивление гостеприимным. Компания ввалилась внутрь, и застолье плавно перетекло на новую площадку. Парень, прислонившись к косяку, одним беглым, оценивающим взглядом охотника наметил себе цель. У окна, на расшатанном табурете, сидел паренек-блондин. Не просто светловолосый, а почти альбинос, с пушистыми ресницами и хитрой ухмылкой. Смазливый, яркий, словно попугайчик. И главное — полная, абсолютная противоположность Флинсу. Где первый был сдержанностью и холодной гармонией, этот был крикливостью и доступным жаром. Рери пристроился рядом на краю кровати, изображая из себя интересного рассказчика. Он сыпал какими-то заезженными байками из жизни, сам не слыша своих слов. А блондин, тот самый хищник в одежде невинной овечки, лишь играл глазами и потихоньку, под прикрытием общего гама, сокращал дистанцию. Сначала просто сидел ближе, потом его колено ненароком коснулось ноги Рери, а через пятнадцать минут он уже вполоборота развернулся к нему, так что их бедра соприкасались, а тепло от его тела стало обжигающе реальным. Конечно, для успешного знакомства требовался ритуал. Скрепляющий союз алкоголь. Он протянул ему свою банку с чем-то хмельным и освежающим. Паренек взял её с такой улыбкой, будто принимал не пиво, а обручальное кольцо. Пальцы их встретились — и это был сигнал. После нескольких глотков игра перешла на новый, куда более интенсивный уровень. Блондин стал откровеннее: его рука невзначай ложилась на плечо альфы, он наклонялся так близко, что его дыхание, пахнущее дешевой жвачкой и алкоголем, обжигало щеку. И вот он, кульминационный момент. Омега, притворно смущаясь, склонился к его уху и прошептал губами, едва касаясь мочки, фразу, лишенную всякой двусмысленности: — Ну что, может, уже рванем отсюда? Шумно же... Надоело этот шум. Он даже не спросил «куда». Ответ был очевиден и витал в воздухе, густой и тягучий, как патока. Он не просто предлагал уйти — он предлагал уйти вместе. И Рери, глядя в эти хитрые, обещающие легкое забвение глаза, понимал, что это не побег к чему-то, а побег от. От боли, от пустоты, от собственного унижения. И в этот миг этот побег казался единственно верным решением во всей Вселенной. Он ухмыльнулся — кривая, безрадостная ухмылка, в которой было больше горечи, чем торжества. Его пальцы резко сомкнулись на влажном от пролитой жидкости запястье блондина, не предлагая, а захватывая. Это был жест, который он так и не посмел позволить себе с другим. Дверь в шумную комнату захлопнулась, отсекая последние островки разума, и они погрузились в слепую, густую темень коридора. Свет выключил какой-то идиот, и теперь это было их вселенной — тесной, душной и лишенной всяких условностей. Их проводили понимающими, усталыми взглядами. Никто не стал удерживать. В комнате уже царил тот самый абсолютный абсолют, когда шумное веселье перерождается во что-то философское и бессвязное — кто-то спорил о смысле бытия, кто-то, обнявшись, тихо напевал под гитару. Мир за этой дверью перестал существовать. А в коридоре их накрыла слепая, густая темень. «Какой идиот выключил свет?» — промелькнуло в голове у Рери, но мысль тут же утонула в накатывающем адреналине. Дверь захлопнулась, отрезав последний источник света и звука, и они остались в полуслепой, звенящей тишине, нарушаемой лишь их собственным прерывистым дыханием. Он не видел, а чувствовал. Ладонями с силой уперся в шершавую, холодную стену по бокам от головы омеги, запечатывая его в клетке из собственного тела. Дыхание блондина, прерывистое и сладкое от вина, било ему в лицо. И тогда Рери набросился. Его губы грубо прижались к чужим губам — это не был поцелуй, а требование, взятие того, что плохо лежало. Его язык грубо вторгся в чужое пространство, и вкус показался ему одновременно тошнотворным и пьянящим. От этого сладкого привкуса его передернуло, волна гадливости прошила тело, но тут же уступила место другой, более мощной волне — освобождающему забвению. Он оторвался от губ, и его рот, мокрый и жаркий, скользнул вниз по щеке, к шее. Он впился в нежную кожу у яремной впадины, кусая и посасывая её, оставляя синеватые отметины на этой бледной, почти сияющей в темноте коже. Он снова вдыхал — глубоко, почти с ненавистью — этот чужой парфюмерный запах. Его рука с силой обхватила тонкий стан, прижимая тело омеги к себе, к нарастающему, твердому напряжению в собственных джинсах, вдавливая его в стену. Он двигался, уже не скрывая животной агрессии, грубо имитируя акт обладания прямо здесь, в публичном пространстве, где в любой момент мог появиться кто-то другой. И омега отвечал. Отвечал с таким же ненасытным, отчаянным рвением. Его руки цепко обвились вокруг шеи Рери, пальцы впились в волосы, сжимая и разжимая пряди. Когда губы и зубы альфы обжигали его шею, он запрокидывал голову, издавая тихий, прерывистый стон, похожий на скулёж, и прятал своё раскрасневшееся лицо в плече альфы. Этот звук — жалобный, полный полной отдачи — был полной противоположностью молчаливой сдержанности Флинса. И Рери ловил этот звук, жаждал его, как доказательства своего существования и своей власти. В этой грубой близости, в этом чужом запахе и этих жалобных стонах он, наконец, тонул, и мучительные мысли, наконец, отпускали его, смытые волной слепого, первобытного инстинкта. Они тонули друг в друге, в этом хаосе вздохов, грубых прикосновений и сладковатого запаха чужого пота. Мир сузился до тёмного коридора, до стены, у которой они стояли, до тела в своих объятиях. Рери почти достиг того состояния пустоты, к которому так отчаянно стремился, — состояния, где не было ни боли, ни унижения, лишь слепая, животная потребность. И в этот самый миг мир взорвался. Резкий, безжалостный свет люминесцентных ламп врезался им в сетчатку, обнажая всё: скомканную одежду, синяки на шее блондина, его заплаканное, потерянное лицо и, вероятно, такое же дикое и опустошённое лицо самого Рери. Их обдало волной, словно от удара током, — волной стыда и ужаса. В начале коридора, у самого выключателя, стоял Флинс. Он замер, как изваяние, его обычно спокойные золотистые глазки были расширены до предела. В них читалось не просто удивление — это была смесь шока, глубочайшего отвращения и чего-то пугающегося, будто он увидел нечто по-настоящему чудовищное. Его тело дёрнулось назад с такой резкостью, словно он физически ощутил удар. Всё то животное опьянение, весь кайф, что заполнял Рери секунду назад, исчезли, будто их и не было. Рука сама собой разжалась, оттолкнув омегу, который беспомощно сполз по стене. Но он уже не видел его. Его взгляд был прикован к исчезающей в другом конце коридора спине омеги, который, резко развернувшись, рванул прочь с быстротой, которую альфа и не мог предположить. Внутри у него всё оборвалось. Не думая, не отдавая себе отчёта, он рванул вслед, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял оглушительный гул. Но Флинс исчез, словно призрак. Он юркнул в лестничный пролёт, и его шаги растаяли в лабиринте коридоров и переходов. Рери замер посреди пустого, ярко освещённого пространства, его грудь судорожно вздымалась. Он попытался поймать его запах — тот самый, чистый и холодный, — как дикий зверь идёт по следу. Но вокруг был только тяжёлый, спёртый воздух общежития, пахнущий пылью, старой краской и чужими жизнями. След был холоден. Он примчался к его комнате и, не стучась, распахнул дверь. Она была пуста. Только мягкий, уютный свет ночника освещал аккуратно застеленную кровать и книги, сложенные стопкой на столе. В воздухе витал лёгкий, едва уловимый шлейф его запаха — остаточный, призрачный, словно память. Его тут не было. Захлопнув за собой чужую дверь, Рери прислонился к косяку. И только тогда волна накрыла его с головой. Он ощутил себя грязно. Отвратительно. Так, будто он только что измазался в чём-то липком и вонючем, и эта грязь въелась в кожу, под ногти, в самое нутро. Он пытался сбежать от боли, а в итоге лишь загнал её глубже, создав новую, острее и унизительнее прежней. Не придумав ничего лучше, парень побрёл в сторону общей курилки. Ему отчаянно нужен был свежий воздух, от которого щиплет в лёгких, и едкий никотиновый удар, способный прожечь эту душащую плёнку отвращения к самому себе. В голове не было мыслей — лишь густой, тяжёлый туман, сквозь который пробивалась одна лишь обжигающая ясность: он всё испортил. Окончательно и бесповоротно. Он рассчитывал укрыться в уединении, переждать этот приступ саморазрушения и попытаться забыться во сне. Но судьба, казалось, решила выжать его до последней капли. На перилах ступенек, что вели на задний двор, сидел Флинс. Он курил электронку, и призрачное облачко пара клубилось вокруг его бледного, отрешённого профиля в холодном свете фонаря. Увидев Рери, он мгновенно сполз с перил, собравшись уйти, — быстрый, резкий жест, полный желания избежать даже малейшего контакта. Но альфа не думал. Его тело среагировало само — он шагнул вперёд, перегородив собой узкий дверной проём, став живым барьером. Он не двигался, лишь стоял, не моргая, пристально вглядываясь в Флинса, впитывая каждую его черту, каждый мускул, напряжённый от желания бежать. В этот миг всё окончательно прояснилось. Все эти недели, месяцы попыток забыться — самообман. Абсолютно нет. Он не сможет оставить его. Не сможет забыть и утереться о кого-то другого. Все другие были чужими, надушенными и незначительными. А Флинс... Флинс был родным. Его молчание, его холод, его отстранённость — всё это было частью той самой болезни, которую Рери был не в силах вылечить, но и жить без неё уже не мог. Они должны были договорить. Доконать эту историю до конца, расставить все точки над «i», иначе он просто сойдёт с ума. В горле стоял ком из тысяч слов — оправданий, мольбы, гнева. Но когда он открыл рот, из него вырвалось лишь одно-единственное, выстраданное и детское: — Почему? Омега замер. Он долго молчал, его взгляд был устремлён куда-то в пустоту за спиной альфы. Потом медленно, почти механически, поднёс к губам электронную сигарету и сделал несколько глубоких затяжек. Пар заклубился гуще. И тогда он рассмеялся. Но это был не тот смех, что звучал в их первой, невинной встрече в холле. Это был отчаянный, горький и надломленный хохот, в котором слышались усталость, горечь и что-то очень близкое к истерике. Он смеялся так, словно Рери только что произнёс самую ужасную и самую нелепую шутку в его жизни. Холодный ночной ветер, врывавшийся в распахнутый дверной проем, заставлял мелко дрожать не только от холода, но и от нарастающего внутри напряжения. Флинс медленно, с видимым усилием поднял глаза — те самые, золотисто-медовые, в глубине которых Рери однажды потерял себя безвозвратно. Но сейчас в них не осталось и следа от прежней, пусть и отстраненной, ясности; они были полны такой всепоглощающей и усталой печали, что смотреть на них становилось невыносимо больно. Его голос, когда он наконец заговорил, прозвучал тихо, но с той самой хрипотцой, что выдает долго сдерживаемые эмоции, и каждое слово, казалось, обжигало ему губы. — Да потому что я просто невероятно устал, — начал он, делая короткую, нервную затяжку, и облачко пара рассеялось в холодном воздухе, словно призрак былой надежды. — Устал от всех вас, от этой бесконечной череды альф, которые видят перед собой не человека, а лишь инстинктивную цель, очередной вызов для своей гордости. Вы все как ослепшие звери, что с упорством, достойным лучшего применения, бьются в одну и ту же стену, желая не понять, что за ней, а просто разрушить ее, сломать, доказать самим себе и друг другу, что именно он — самый сильный, самый достойный, сумевший покорить того, кого не смогли другие. Он говорил, не давая Рери ни малейшей возможности перебить, выплескивая наружу все, что годами копилось в его душе, и этот поток горьких откровений был похож на очищение раны, долгое время скрываемой под повязкой равнодушия. — И самое ужасное, что никто из вас, ни единый человек, никогда не задумывался о том, что я могу чувствовать. Что за этой метафорической стеной бьется живое сердце, что я могу страдать, бояться, надеяться и разочаровываться. Я давно превратился в лакомый трофей, в способ потешить чье-то самолюбие, и именно поэтому я начал отталкивать каждого, кто пытался подойти слишком близко. И, как теперь очевидно, поступал я абсолютно правильно. Новый порыв ледяного ветра заставил его содрогнуться всем телом, одетым лишь в легкую домашнюю одежду, но, казалось, он даже не ощущал холода, сжигаемый изнутри жаром накопленной обиды и отчаяния. — И знаешь, что самое ироничное? Моя тактика прекрасно работала. Всех этих «завоевателей» хватало ненадолго — они быстро теряли интерес и уходили, едва понимая, что быстрой и легкой победы не предвидится, отправляясь на поиски более сговорчивых целей. Но ты... — его голос дрогнул, и в нем впервые прозвучала не отстраненность, а сокрушительная искренность. — Ты всегда был для меня загадкой, постоянным источником удивления своим наивным, но стойким рвением, своей упрямой открытостью и тем терпением, которого, казалось, не бывает у вашей породы. Сначала я, если честно, не верил тебе ни на секунду — я видел компанию, в которой ты вращался, этих самовлюбленных позеров, и изначально не желал иметь с тобой ничего общего, будучи уверенным, что твоя маска «милого парня» просто чуть толще, чем у других. Он замолчал, и в этой паузе повисла вся тяжесть невысказанного. — Но постепенно, сам не заметив как, я начал ждать наших случайных встреч, искать твою фигуру в университетских коридорах, ловя себя на улыбке в ответ на твои порой глупые, но такие искренние шутки. Я проникся к тебе, я начал тебе доверять, и именно поэтому мне было так страшно. Я боялся дать тебе хоть малейшую надежду, панически опасаясь, что все это окажется лишь искусной игрой, и твое разочарование — или мое — станет последним и самым болезненным ударом». Его речь, до этого лившаяся единым, горьким потоком, внезапно прервалась. Он отвернулся, и его плечи сжались в немом, отчаянном рыдании. Когда он снова заговорил, его голос был разбитым и влажным от слез, слова выходили прерывисто и с трудом. — А все потому, что ты... ты мне не безразличен. Совсем нет. Я постоянно думал о том, как поступить, я собирался с духом. Сегодня на кухне, когда ты пытался заговорить со мной, а я молчал, я внутри просто разрывался на части, не зная, с чего начать, как подобрать слова. А когда ты так резко развернулся и ушел... я с абсолютной ясностью понял, что наступил мой последний шанс, что если я сейчас не пересилю свой страх, то потеряю тебя навсегда. Решил, что приду к тебе и наконец-то скажу все, что чувствую. Но я... — его голос сорвался в тихий, надломленный шепот, — я опоздал. Всего на какие-то жалкие минуты. Не успел, и ты уже был с кем-то другим. Слова Флинса повисли в ледяном воздухе, и Рери не находил, что на них ответить. Внутри него бушевал ураган из осознаний, стыда и пронзительной жалости. Он стоял, парализованный тяжестью услышанного, переваривая горькую истину: его собственное отчаяние и глупый, жестокий побег стали тем самым финальным ударом, которого так боялся омега, тем самым подтверждением всех его худших опасений. Флинс снова рассмеялся — коротким, сухим, безрадостным звуком, все еще стоя к нему спиной, будто не в силах вынести его взгляд. И сквозь этот смех, похожий на стон, прозвучали его слова, тихие и обреченные: — А если подумать... зачем тебе вообще я? Я старше, в следующем году выпускаюсь... Может, это и к лучшему, что ты нашел себе замену и так лихо переключился. — Он медленно повернулся, и в его глазах, помимо слез, стояла усталая покорность. — Ты слишком долго бился за пустоту. Ты заслуживаешь кого-то... простого. Кто не будет тебя мучить своими страхами и метаниями. Он прикрыл веки, пытаясь взять себя в руки, сдержать накатывающую волну эмоций, но по его бледным щекам все равно скатилась предательская слеза. И в этот миг он ощутил, как на его продрогшие плечи легла чужая теплая тяжесть. Он открыл глаза и увидел, что Рери, скинув свою толстовку, остался стоять перед ним в одних джинсах, его торс напряженный и беззащитный перед холодным ветром. И прежде чем Флинс успел что-либо понять, альфа уже притянул его к себе, обняв с такой силой, что, казалось, стираются все границы между ними, все недосказанности и обиды. И вот тогда из груди Рери вырвалось то, что он не мог сказать словами все эти месяцы. — Замолчи, — его голос был низким, хриплым от нахлынувших чувств, но в нем не было ни капли сомнения. — Просто замолчи. Ты спрашиваешь, зачем ты мне? Ты — не «зачем». Ты — воздух, которым я дышу. Все эти попытки забыться, все эти глупые поступки... это была не замена. Это была попытка убежать от самого себя, от этой боли, которую я сам себе причинял, не понимая, что творю с тобой. Он прижимал его к себе еще крепче, как будто боялся, что тот растворится, его руки гладили его спину, пытаясь согреть, передать хоть каплю своего тепла и уверенности. — Я не хочу «простого». Я хочу тебя. Твоего ума, твоей силы, твоих страхов... Всего. Я не «заслуживаю» кого-то другого. Я заслужил тебя. Своим упрямством, своим терпением, каждым днем, что я думал только о тебе. И если ты боишься, то я буду ждать. Если ты метаешься, то я буду твоей опорой. Ты не объект для чьего-то трофея. Ты... ты — мое сердце, которое все это время билось вне моего тела. И сегодня, когда я увидел тебя в том коридоре... я понял, что совершил самую большую ошибку в жизни. Но я не отступлю. Никогда. Потому что все остальное — просто фон. Только ты — настоящий. Он говорил, и слова лились сами собой, чистые и лишенные всякой фальши, наконец-то вырвавшиеся на свободу из глубины его израненной души. В этом объятии, в этой тишине, нарушаемой лишь их дыханием, все вдруг стало на свои места. Не нужно было больше доказательств. Рери, все еще не выпуская Флинса из объятий, инстинктивно начал вдыхать его запах. Уже не тот, чужой и приторный, что вызывал отторжение, а его истинный, природный аромат — чистый, с легкими нотами свежего белья, кожи и чего-то неуловимого, что было сутью самого Флинса. Он принюхивался, как человек, замерзающий в степи и нашедший источник тепла, впитывая его как антидот против собственной глупости и той грязи, что налип на него сегодня. Омега не двигался, замерший и безвольный в его объятиях, словно все его силы, все защитные барьеры были окончательно сметены этим шквалом откровений. Они оба молчали, и в этой тишине было больше диалога, чем во всех их предыдущих разговорах, вместе взятых. Но Рери среагировал быстрее. Он почувствовал, как тело омеги чуть дрогнуло, и увидел, как тот медленно, с невыразимой осторожностью, поднял на него взгляд. В этих золотистых глазах теперь не было ни отвращения, ни гнева — лишь робкий, неуверенный вопрос, жажда убедиться, что все это происходит наяву, что эти слова и это объятие — не мираж. И Рери ответил ему не словами. Он мягко, почти с благоговением, наклонился и коснулся его губ своими. Это не был поцелуй страсти, не то животное столкновение в темноте коридора. Это было что-то сокровенное, нежное и безгранично трепетное. Простое, невинное соприкосновение, от которого закружилась голова и по телу разлилось теплое, умиротворяющее спокойствие. Но даже в этом миге абсолютной близости альфа панически боялся быть напористым, сделать резкое движение. Он боялся спугнуть это хрупкое, беззащитное существо, которое наконец-то спрятало свои колючки и доверилось ему. Словно давая Флинсу последнее, главное право выбора — право отступить, — он с огромным внутренним усилием разомкнул руки и отстранился, дав тому пространство. Его ладони, еще помнившие тепло его тела, повисли в воздухе. Парень, похоже, понял этот жест. Он не бросился прочь, не отвернулся. Он просто стоял, его грудь вздымалась в такт неспокойному дыханию, а в глазах плескалась целая буря непрожитых эмоций. Он думал. Обо всем сразу и ни о чем конкретно. О боли, о страхе, о нелепой случайности, что едва не разрушила все, о тепле этого внезапного поцелуя и о леденящем ветре, который снова коснулся его кожи. В этой тяжелой, но уже не враждебной тишине, Флинс молча поднял с перил свою электронную сигарету и сделал затяжку. Рери, после недолгой паузы, последовал его примеру, доставая пачку обычных сигарет. Два маленьких огонька замерцали в полумраке, вырисовывая их профили. Но Рери не мог молчать. Теперь, когда плотину прорвало, слова текли рекой, тихие и исповедальные. — Знаешь, — начал он, глядя на тлеющий кончик сигареты, — я ведь всегда считал себя... ну, обычным. Одним из многих. Бегал за тобой, как и все, и, наверное, ты был прав, я тоже сначала не особо задумывался, что там у тебя внутри. Мне просто было до боли нужно, чтобы ты посмотрел на меня. Но сегодня... когда я увидел тебя в том коридоре... я не просто испугался, что ты меня презираешь. Я увидел в твоих глазах то, что ты сказал — отвращение. И к себе, и ко мне. И это было в тысячу раз хуже. Я понял, что стал для тебя частью этой... этой системы, которая тебя ломает. А я же хотел быть тем, кто защитит. Он сделал глубокую затяжку, выпуская дым медленной, усталой струей. — И этот парень... он был просто попыткой доказать самому себе, что я могу без тебя. Что я сильный. Полный идиотизм. Потому что я без тебя — никто. Прошло всего пару часов, а я уже почти с ума сошел. И сейчас, стоя здесь, я понимаю только одну вещь: я сделаю все, что угодно, лишь бы больше никогда не видеть в твоих глазах той боли, что была сегодня. Даже если это значит просто стоять рядом и молча курить, пока ты не решишь, что я могу снова к тебе прикоснуться. У Флинса перехватывало дыхание. Каждое слово Рери отзывалось в нем глухим, тревожным эхом. Он не верил. Не мог позволить себе поверить, потому что за этим следовало доверие, а доверие было страшнее всего. Остатки здравого смысла, будто перегруженный процессор, работали на износ, анализируя каждый вздох, каждый взгляд, пытаясь найти подвох, ложь, ту самую игру, которой он боялся больше всего. Он метался между желанием обжечься об это внезапное тепло и паническим страхом снова остаться обманутым. Но желание верить оказалось сильнее. Вера требовала капитуляции. Сделав последнюю, самую глубокую затяжку, он выдохнул плотное облако пара и, словно прыгая в омут с закрытыми глазами, резко схватил Рери за шею и с силой притянул к себе. Их губы сомкнулись с яростной, агрессивной нежностью. Это был не просто поцелуй — это было падение, разрушение всех оставшихся стен, выплеск всей накопленной тоски, злости, страха и невыносимого влечения. И это было, черт возьми, потрясающе. Омега отвечал ему с тем же отчаянием, его пальцы впились в волосы альфы, прижимая его ближе, еще ближе, словно пытаясь стереть ту физическую дистанцию, что так долго разделяла их. Рери, почувствовав этот безоговорочный, отчаянный ответ, словно сорвался с цепи. Его разум затянуло густой дымкой, в которой смешались остатки алкоголя, никотин и опьяняющий вкус капитуляции Флинса. Он больше не сдерживался. Его объятия стали железными, его поцелуи — жадными и безжалостными. Он целовал его губы, его щеки, его веки, спускался к шее, оставляя на влажной коже горячие следы, — он хотел прикоснуться везде, пометить дарованную ему, наконец-то, территорию. Наклонившись к его уху, он прошептал, его голос был хриплым от страсти и напряжения: — Котенок мой... У тебя есть последний шанс уйти. Мы обязательно поговорим завтра — сейчас я пьян, и мне невероятно тяжело держать себя в руках... Я слишком долго этого ждал. Ты такой сладкий, такой соблазнительный... и еще в моей одежде. Ты — ходячая провокация. Я не хочу ничего портить спешкой. Флинс усмехнулся прямо в его губы, и в этом смехе слышалась та же освободившаяся ярость, что и в его поцелуе. — Хах, думаешь, это только твоя проблема? — Он мотнул головой в сторону валявшейся на полу пустой бутылки от какого-то цветного алкогольного коктейля. — Ты правда считаешь, что я смог бы прийти к тебе вот так, на трезвую голову? Я тоже пьян, еще и накурен. И я... — его голос дрогнул, но не от неуверенности, а от облегчения, — я тоже до смерти устал бороться с собой и просто терпеть. С этими словами, которые звучали как окончательное смирение и самое смелое признание в его жизни, Флинс крепко сжал запястье Рери и, не отпуская, поволок его за собой. Они двинулись сквозь темные, погруженные в предрассветную тишину коридоры общежития, оставив за спиной холод и пустоту ночи, унося с собой только жар друг друга и шум крови в висках. Дверь в комнату омеги закрылась за ними с тихим, но окончательным щелчком. Оказавшись за закрытой дверью, эти двое словно сошли с ума. Ярость страсти, вырвавшаяся на свободу, была такой силы, что любой порнофильм мог бы позавидовать их естественному, животному напору. В практически кромешной темноте, нащупывая путь к кровати, они несколько раз натыкались на предметы в комнате Флинса — какие-то книги с грохотом падали на пол, стул отлетел в сторону с неприличным скрипом. Но сейчас им не было до этого никакого дела. Весь мир сузился до пространства между ними, заполненного тяжелым дыханием, жадными прикосновениями и вкусом друг друга. В какой-то момент омега все же отстранился — и сделал это с заметным усилием, будто отрывая от себя часть собственной кожи. Он шагнул к столу и включил погасший ночник, заливавший комнату мягким, приглушенным светом. Рери, оставшись стоять около кровати, озадаченно и тревожно посмотрел на него, и в его глазах на секунду мелькнул страх — неужели передумал? Но Флинс, густо покраснев, толкнул его обратно, на постель, а сам остался стоять перед ним. Он явно мялся, смущение и решимость боролись в нем. — Знаешь, — начал он, и голос его дрогнул, но не от неуверенности, а от натуги, с которой он заставлял себя говорить. — Я... все же готовился. Перед тем как пойти к тебе. И дальше началось шоу. Медленное, нарочитое, завораживающее обнажение. Он взял полу его толстовки и, не сводя с Рери темнеющих глаз, стащил ее с себя, бросив куда-то в угол. Затем последовала футболка, отлетевшая легкой тенью, и наконец — шорты, упавшие к его ногам. И то, что предстало перед взором альфы, заставило его дыхание остановиться. Рери сидел, завороженный, не в силах оторвать глаз. На Флинсе был комплект нижнего белья. Исключительно тонкое, почти невесомое черное кружево. Оно было не грубым и вызывающим, а ажурным, изящным, словно паутина, наброшенная на мраморную статую. Темный узор прихотливыми лепестками охватывал его бедра, подчеркивая стройность линий и скромную, но соблазнительную полноту в самом интимном месте. Кружевные лямки мягко контрастировали с фарфоровой бледностью его кожи, а сам материал был настолько тонким, что угадывалась каждую линию и изгиб его тела, обещая и скрывая одновременно. Омега, оставшись только в этом откровенном облачении, словно преобразился. Сковывающая робость куда-то улетучилась, уступив место гипнотической, кошачьей грации. Он медленно повернулся, выгибая спину изящной дугой, демонстрируя всю длину своего гибкого тела, плавный переход от узкой талии к округлым, упругим ягодицам, едва прикрытым той самой черной паутиной. Каждое его движение было музыкой, тихим стриптизом, исполненным не пошлости, а сокровенного доверия и желания быть увиденным. Затем он плавно приблизился к Рери. Сначала он просто оперся ладонями о его колени, наклонившись так близко, что альфа снова почувствовал его пьянящий запах. А потом, с ловкостью змеи, аккуратно взобрался к нему на колени, устроившись спиной к его груди. И снова начал двигаться, теперь уже ощущая всем телом ответную реакцию альфы. Он крутился на нем, мягко и чувственно, потираясь в его торс, запрокидывая голову ему на плечо, позволяя его рукам скользить по своему кружевному животу и бедрам. Рери не мог молчать. Волна слов, низких, хриплых и бессвязных, вырывалась из его груди и горячим шепотом вливалась в ухо Флинсу, пока тот продолжал свой гипнотический танец на его коленях. — Никогда... не видел ничего прекраснее... — его губы едва касались раковины уха, а дыхание обжигало кожу. — Ты сводишь меня с ума... Это белье на тебе... я порву ее зубами... Чувствуешь, что ты со мной делаешь? Ты мое... мое золотце, мой запретный плод... и сегодня я буду вкушать тебя до последней капли... Его руки сжимали бедра омеги так, что, должно быть, оставались синяки, но Флинс лишь глубже вскидывал голову, беззвучно открывая рот от смеси боли и наслаждения. И тогда терпение альфы лопнуло. С низким рыком, исходящим из самой глубины груди, он мощным, но не грубым движением перевернул их, подминая гибкое тело омеги под себя. Теперь он нависал над ним, загораживая собой свет, превращаясь в огромную, дышащую страстью тень. Его глаза, расширенные желанием, пожирали каждую деталь: разметанные по подушке темные волосы, запрокинутую шею, темное кружево, столь контрастное на фоне бледной кожи. Он опустил голову, чтобы снова захватить его губы в жаждущем поцелуе, но теперь его руки тоже не знали покоя. Одной он пригвоздил запястье Флинса к подушке над головой, сплетя их пальцы в жестком замке. Другая ладонь скользила по его телу, как будто заново открывая каждый сантиметр. Он обводил контуры тоненьких лямок на плечах, чувствуя, как кожа под ними покрывается мурашками. Его пальцы прошли по ключице, уперлись в трепещущее основание горла, а затем медленно, неумолимо поползли вниз — по центру груди, по животу, заставляя мышцы пресса судорожно сжиматься. Каждое прикосновение было и лаской, и заявлением о праве собственности. Он не просто трогал — он присваивал, помечал своим вниманием каждую зону. Его губы оторвались ото рта и принялись странствовать по тому же маршруту, что и рука: он кусал и целовал выпуклую косточку ключицы, проводил языком по соску, чувствуя, как тот затвердевает у него под языком, спускался ниже, к тому самому ажурному пояску кружевных трусиков, оставляя влажный, горячий след на коже живота. Флинс лежал, задыхаясь, его тело выгибалось навстречу каждому прикосновению, немое согласие и молчаливая мольба читались в его полуприкрытых, блестящих глазах. Он был полностью отдан во власть этого урагана, который он сам и вызвал, и в его сдавленном вздохе, когда пальцы Рери вцепились в его кружевные бедра, слышалось лишь одно — долгожданное и безоговорочное «да». Его взгляд, затуманенный желанием и внезапно нахлынувшей нежностью, скользил по запрокинутому лицу омеги. Всё, что происходило дальше, было интуитивным, движимым глубинным желанием отдать часть той ласки, что так долго копилась в нем. Он медленно, давая Флинсу каждый миг осознать и, возможно, остановить его, опустился вдоль его тела. Его губы вновь коснулись ключицы, затем груди, оставляя легкие, влажные поцелуи на пути вниз. Он чувствовал, как под ним учащенно бьется сердце омеги, как вздымается его грудная клетка в такт прерывистому дыханию. Его пальцы, большие и немного грубоватые, дрожа от сдерживаемого напряжения, зацепились за тонкий, ажурный поясок тех самых черных кружевных трусиков. Он медленно, почти с благоговением, стянул их с чужих бедер, открывая взгляду его полную, сокровенную наготу. Флинс резко вдохнул, его пальцы впились в простыни, но он не сопротивлялся, лишь следил за каждым движением альфы расширенными, темными от возбуждения зрачками. Рери оказался между его ног. Он видел всё: его красоту, его уязвимость, его готовность. Это зрелище было одновременно священным и невероятно эротичным. Его руки мягко развели бедра Флинса чуть шире, а его собственное лицо скрылось в тени. Сначала он просто прикоснулся губами к нежной коже внутренней стороны бедра, почувствовав, как всё тело омеги вздрогнуло и затрепетало. Он оставлял там горячие, открытые поцелуи, покусывая и заливая кожу легкими укусами, которые заставляли омегу тихо стонать и извиваться. Затем его язык — широкий, влажный и невероятно горячий — провел долгий, медленный путь от самого основания, вверх, к напряженному, готовому к нему члену. Флинс аж подпрыгнул на кровати, издав сдавленный, хриплый звук, когда кончик языка коснулся самой чувствительной точки. И только тогда, почувствовав полную, безоговорочную отдачу, альфа взял его в рот. Это было не просто механическое движение. Это был ритуал. Он не старался продемонстрировать технику, он старался передать чувство. Его губы плотно обхватили основание, а язык совершал медленные, вдумчивые движения вдоль всей длины, от корня и до самого кончика, который он нежно ласкал и посасывал. Одной рукой он продолжал мягко массировать внутреннюю поверхность бедра Флинса, а другую положил ему на низ живота, чувствуя, как там всё напрягается и подрагивает с каждым его движением. Звуки, которые издавал Флинс, были для Рери лучшей музыкой — тихие, прерывистые стоны, сдавленные вздохи, его собственное имя, вырвавшееся в момент особенно глубокого погружения. Рери чувствовал его солоноватый, чистый вкус, ощущал, как его член пульсирует у него во рту, и понимал, что доверие, которое ему оказали в этот миг, — дороже любого другого признания в мире. Он ускорился, подчиняясь тихим мольбам и движениям бедер омеги, которые уже не могли лежать спокойно. Его собственная рука сжалась в кулак на простыне, он сам был на грани, но всё его существо было сконцентрировано на том, чтобы довести омегу до края, чтобы эта первая, такая хрупкая близость стала для него взрывным, незабываемым откровением. Пока Флинс нежился в отголосках оргазма, его тело было расслабленное и податливое, Рери торопливо, почти срывая, избавился от последних элементов собственной одежды. Он чувствовал на себе его взгляд, тяжелый и оценивающий. Флинс приподнялся на локтях, и его глаза, еще затуманенные наслаждением, медленно скользили по теперь уже полностью обнаженному телу альфы. И он, кажется, оказался не готов. Рери не просто был крупным и атлетичным. Он был… прекрасен. Каждая мышца была вылеплена природой или упорными тренировками в идеальную, но не уродливую форму. Его кожа, гладкая и натянутая на рельефный пресс и мощные бедра, казалось, светилась в полумраке. А его член, полностью возбужденный, твердый и внушительный, выглядел одновременно и пугающе, и завораживающе. Взгляд Флинса застрял на нем, и в его золотистых глазах вспыхнула смесь благоговения и чистого, животного страха. Он заметил это. Вместо того чтобы настаивать, он аккуратно потянул к себе омегу, взял его дрожащую ладонь и мягко прижал ее к своему горячему, пульсирующему естеству. — Смотри, — прошептал он хрипло, его пальцы сомкнулись на запястье Флинса, заставляя того ощутить всю его твердость и размер. — Смотри, что ты со мной творишь. Это всё из-за тебя. Один только твой вид… Флинс резко вдохнул. Его пальцы судорожно сжались, не то отталкивая, не то исследуя. Его собственные мысли, казалось, вырвались наружу тихим, паническим шёпотом: — Господи… Эта… эта штука должна в меня войти? Целиком?.. Как, блять, каким образом? Он же… он же меня порвет… — Его голос дрожал, выдавая всю глубину ужаса перед неизвестностью и болью. Рери услышал это. Услышал не просто слова, а просьбу его души. И вместо ответа, вместо уговоров, он действовал. Рывком, но не грубо, он потянул Флинса на себя, перекатывая их тела, пока омега не оказался сверху, сидя верхом на его бедрах. — Тогда пусть будет так, — выдохнул альфа, его руки легли на узкие бедра омеги, крепко держа, но не принуждая. — Ты будешь сверху и сможешь контролировать… каждое движение. Входи настолько, насколько сможешь. Ровно настолько, насколько захочешь. Я не сдвинусь и буду, если необходимо, помогать тебе. Воздух в комнате стал густым, как мед, и таким же сладким от их феромонов, кожи и секса. Флинс сидел на бедрах Рери, его поза была одновременно и властной, и неуверенной, как у юного бога, впервые осознавшего свою силу. Его тонкие пальцы с белыми костяшками впились в мощные грудные мышцы альфы, будто он искал точку опоры в этом бушующем море ощущений. Альфа лежал неподвижно, как принесенный в жертву, но его глаза, темные и бездонные, пылали таким огнем, что, казалось, могли опалить кожу. Они были прикованы к каждому микродвижению Флинса, к каждой тени на его лице. — Не бойся, — его голос был низким рычанием, вибрирующим в тишине. — Я с тобой. Всегда. Тот кивнул, сглотнув ком в горле. Он приподнялся на коленях, его рука дрожала, когда он взял в ладонь массивный, обжигающе горячий член Рери. Кончик, влажный и упругий, коснулся его самого сокровенного входа. Оба одновременно замерли, затаив дыхание. Это был момент истины — граница между страхом и желанием. И тогда Флинс, подчиняясь не мысли, а инстинкту, начал опускаться. Первое ощущение было шоком — огненным, растягивающим, граничащим с болью. Он издал тихий, сдавленный стон, и его пальцы впились в грудь любовника так, что остались белые от давления пятна. Его тело отчаянно сопротивлялось вторжению, мышцы упруго сжимались. — Дыши, котенок, — прошептал Рери, его собственное тело было напряжено как струна, каждая клетка кричала от необходимости двигаться, но его воля была сильнее. — Расслабься. Просто дыши. Прими меня. Флинс зажмурился, пытаясь совладать с паникой. Он сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, и постепенно, очень медленно, его тело начало поддаваться. Острая боль стала приглушенной, превращаясь в странное, давящее наполнение. Он опускался ниже, сантиметр за сантиметром, и с каждым из них его стоны меняли окраску — от боли к изумлению, а затем к первому робкому проблеску наслаждения. Рери наблюдал, как его плоть медленно, неумолимо поглощается телом омеги. Это было самое эротичное и унизительное зрелище в его жизни. Видеть, как этот хрупкий, изящный человек принимает его, такую грубую, почти звериную часть его сущности. Член тонул в обжигающе тесном, влажном лоне, и каждый миллиметр продвижения был и пыткой, и блаженством. Когда омега, наконец, опустился до самого основания, они оба застыли, тяжело дыша. ОН сидел на нем, его внутренности приспособились к новому, невероятному заполнению. Он чувствовал себя полным, распираемым изнутри, и это ощущение было пугающим и пьянящим одновременно. — Боже... — выдохнул он, открывая глаза. — Ты... везде. Рери не выдержал. Его руки, лежавшие на бедрах Флинса, сжались. — Двигайся, — это прозвучало как мольба. — Пожалуйста. И он начал двигаться. Сначала нерешительно, просто приподнимаясь и опускаясь на несколько сантиметров, привыкая к новым, шокирующим ощущениям. Но скоро его тело, более умное, чем разум, начало диктовать свой ритм. Его бедра заработали, находя тот самый угол, ту самую точку, при касании которой его глаза закатывались, а из груди вырывались хриплые, беспомощные вопли. Рери больше не мог оставаться пассивным. Его руки скользнули с бедер на упругие ягодицы, и он начал встречать его толчки, помогая, направляя, углубляя. Звук их тел, шлепающих в такт, влажный и неприличный, заполнил комнату. Пот стекал по спине Флинса, его спутанные волосы прилипли ко лбу, а на лице застыла маска чистого, животного экстаза. Рери смотрел на него, зачарованный. Он видел, как его мощный член то появляется, то исчезает в залитом лунным светом теле, как мышцы пресса Флинса напрягаются в такт их яростному ритму. Это было зрелище абсолютной власти и абсолютной отдачи. — Я не могу... больше... — простонал омега, его движения стали резче, беспорядочнее. Он был на краю. Рери рычащим стоном выдавил из себя: — Кончай... Кончай на мне, котенок. Я сейчас сам... Его слова стали спусковым крючком. Тело Флинса содрогнулось в мощном, долгом оргазме, его внутренности судорожно сжались вокруг члена Рери, выжимая из него ответную, горячую, пульсирующую разрядку. Омегк рухнул на него, полностью обессиленный, его спина быстро вздымалась. Рери, все еще находясь внутри него, обвил его руками, прижимая к себе, зарывая лицо в его мокрые волосы, шепча бессвязные слова обожания и благодарности. Они лежали так, сплетенные воедино, в луже пота, дрожа и постепенно возвращаясь с небес на землю. И одного раза оказалось катастрофически мало. Только что отзвучали их сдавленный крик, тела обмякли в сытом изнеможении, а в воздухе все еще витал тяжелый, сладковатый дух близости. Но стоило Рери ощутить под ладонью, как снова вздрагивает кожа на бедре Флинса, как его собственное тело, будто не ему принадлежащее, откликнулось немым, но требовательным ответом. Казалось, что у обоих отключился не только разум, но и инстинкт самосохранения, осталась лишь одна, всепоглощающая биохимия влечения. Рери не хватило одного раунда. Глубокое, животное рычание вырвалось из его груди, когда он, не давая Флинсу опомниться, перевернул его на живот, приподняв его таз и погрузившись в него снова — на этот раз сзади. Это было уже не нежное единение, а чистое, неподдельное животное влечение. Его руки сжимали узкие бедра омеги, его зубы впивались в напряженную мышцу между шеей и плечом, оставляя новые отметины на уже испещренной страстью коже. Флинс, вместо протеста, лишь глубже вдавился лицом в подушку, его стон был долгим, хриплым и полным такого же ненасытного голода. Его тело, уже знающее дорогу, легко и жадно приняло его, отвечая встречными, порывистыми движениями. Они не искали новых поз, не экспериментировали — они просто брали друг друга, снова и снова, как в забытом, диком ритуале. В полумраке комнаты было слышно только их тяжелое дыхание, хлопки кожи о кожу и бессвязный лепет, состоящий из имен, матерщины и молитв. Только ближе к рассвету, когда за окном посветлело, а их силы были полностью исчерпаны, их стало отпускать. Гул в ушах затих, сменившись звенящей тишиной и осознанием совершенного безумия. Рери, с трудом переводя дыхание, подхватил на руки совершенно обессилевшего Флинса, чье тело обмякло и было покрыто слоем пота, следами укусов и любовных побед. Он на руках отнес его в ванную. Под теплыми струями воды хаос постепенно смывался. Флинс, разнеженный до состояния медузы, прислонился лбом к мокрой плитке, пока Рери смывал с его спины последствия их ночи. Выйдя из ванны, омега, не стесняясь своей наготы, натянул на влажное тело ту самую толстовку Рери. Она была ему велика, свисала с одного плеча, открывая следы от зубов, а мокрая ткань обрисовывала каждый изгиб. — Знаешь, мне понравилось, когда ты меня кусал, — начал он, словно размышляя вслух. Его пальцы сами потянулись к свежему засосу на шее. — И не только кусал. А когда ты прижимал мои запястья к кровати... вот так. — Он скрестил свои тонкие запястья в воздухе, демонстрируя жест. — У меня не было ни единого шанса пошевелиться. И... мне это понравилось, очень сильно понравилось. А еще, — Флинс продолжил, его глаза встретились с изумленным взглядом Рери, и в них плясали озорные, смелые искорки. — В следующий раз... я хочу, чтобы ты связал меня, чтобы я совсем не мог двигаться. И был полностью в твоей власти. Он прилип к спине альфы, обняв его сзади и прижавшись щекой к лопаткам, словно снова провоцируя, дразня его своим доверием и близостью. Рери почувствовал, как по телу пробежала знакомая дрожь, и Флинс, словно уловив его вопрос еще до того, как он был задан, тихо рассмеялся ему в спину. — Прости, но я не выдержу больше, — его голос был слабым, но насмешливым. — Я и так еле на ногах после тебя стою. Хотя... мне это и нравится. Господи, как же он мурлыкал, прижимаясь к нему. Этот довольный, тихий звук сводил Рери с ума, но ему дали четкий и недвусмысленный ответ. Он развернулся, лицом к лицу с этим исчадием искушения, и, не в силах устоять, снова подхватил его на руки. Он усадил омегу попой на холодную столешницу комода, встал между его расставленных ног и, глядя в его сияющие, уставшие глаза, с серьезностью произнес, проводя пальцем по краю толстовки на его бедре: — Если ты так и будешь себя вести, котенок, то нам, пожалуй, недолго остаться молодыми и беззаботными. Мы рискуем очень быстро стать молодыми родителями. И виноват в этом будешь только ты со своими внутренними чертиками и вот этим... — он ткнул пальцем ему в грудь, где билось частое сердце, — ...своим внезапно развязавшимся язычком.