Чудесный

      Горло пронзали десятки невидимых игл, драли до фантомной крови на каждом вздохе. Язык ударялся о сухое нёбо, как глупый мотыль, бьющийся о стекло фонаря. Губы, бледные с непроходящими кровоподтёками, еле шевелились. Но по зале всё равно разносился сладкий, словно тысячи персиков, звенящий, словно тысячи алмазов, голос Феликса.       Сколько он пел? Феликс поднял голову к высоким окнам. Солнце сменило луну и уже садилось. Сердце отозвалось болью. Была ли это тоска по розовеющему небу с тлеющими оранжевым светом облаками, или боль была физическая — Феликс не знал. Давно перестал различать. Ощущения мало чем отличались.       Пролетел тёмный косяк птиц. Кажется, приближалась осень. Сердце снова отозвалось болью, на этот раз содрогнулось от страха. Осень — пора многочисленных празднеств. Король любил празднества. Любил устраивать большие балы. Любил танцевать, любил есть и пить. Любил слушать Феликса.       Король любил и обычные дни. Даже больше праздников. Потому что в обычные дни Феликса слушал только он. Подолгу, часами мог сидеть напротив него, совсем рядом, и смотреть только на Феликса. Не шевелясь, не моргая, не дыша.       Прямо как сейчас.       Король сидел на троне в другом конце зала, подперев голову рукой. Корона, пожалуй, единственное королевское в нём, сползла на лоб и грозилась упасть. Он был похож на мертвеца. Стеклянный взгляд полный удовольствия, безумная улыбка, не имеющая ничего общего со счастьем. Может он правда умер? Сошёл с ума от песни Феликса и умер от неё же.       Феликс знал, что это не так. Знал и продолжал петь, не замолкая ни на секунду. Молчать нельзя. Пока Король не разрешит. Сердце отозвалось болью. Пообещавший показать людской мир, запер в золотой клетке.       Они встретились случайно, когда Король плыл с дипломатическим визитом в другое королевство.       Феликс, любопытная сирена, не послушал уговоров братьев и сестёр и сам угодил в лапы моряков. Феликс нисколько их не боялся. Лёгкая нота его песни, невесомое слово одно за одним подчинили бы несчастных его воле в случае угрозы. Но угрозы в глазах Короля не было.       В них было тоже, что и в глазах Феликса — любопытство. Яркий огонёк, что разрастался в огромное пламя, когда Король рассматривал его мокрые светлые волосы, длинный хвост в зеленоватой чешуе, блестящей на солнце всеми цветами радуги, и большие глаза. Большие глаза, в которых отряжались самые крохи такого огромного и удивительного человеческого мира.       Уже тогда нужно было заподозрить начало будущего конца. Ведь Король, чей разум ещё не был затуманен песней Феликса, отложил все свои дела и вернулся домой. Ему не терпелось узнать о неизведанном мире сирен, пришедших из сказок старой няньки. А Феликс был только рад. Он понятия не имел о сложных тонкостях человеческих отношений и с любопытством рассматривал негодующих, но не смевших возразить министров, так этих людей назвал Король потом. В конце концов, министры и сами были заворожены морской диковинкой.       Вот только, когда Феликс оказался на скользком деревянном причале, его красивый сильный хвост, что без труда рассекал высокие волны в шторм, исчез. Разделился на две худые и бледные ноги, тут же прогнувшиеся под весом его тела. Феликс тогда до ужаса испугался, и от прыжка в родное солёное море остановила крепкая рука на плече и добрая улыбка Короля.       Король научил Феликса ходить. Потом Феликс даже не заметил свой первый уверенный шаг по зелёной ещё мокрой от росы траве, потому что был слишком увлечен разговором. Он рассказывал про Седьмое море, последнее, в которое завело его любопытство, и не сразу заметил, что Король замер где-то сзади.       Когда Феликс обернулся окликнуть его, замер и сам — гордый радостный взгляд Короля сбил его с толку. А три секунды спустя пришло понимание.       Он подарил Королю в благодарность светлую песню, чистую как облака и ясную как солнце, свою любимую, которую так редко доводилось петь там, дома. И, наверное, это был второй раз, когда нужно было бежать, теперь Феликс умел это делать. Бежать без оглядки, забыть любимую улыбку Короля и вернуться в родное солёное море.       Феликс не знал почему, но его песни стали сильнее. Хорошее настроение Короля от этой песни превратилось в эйфорию, а эйфория вместо положенного дня затянулась на неделю. Но Феликс, только научившийся ходить и выучивший лишь половину алфавита, едва ли понимал всю дурноту произошедшего.       Король ведомый не своей веселостью, ненастоящей радостью, устраивал празднества каждый день, а балы затягивались до обеда. К концу недели Король еле вставал на дрожащие от усталости ноги, но душа, пребывавшая в путах волшебного мотива, не могла найти покой. Тогда Король попросил спеть Феликса и для всех своих гостей, сонные головы которых не отрывались от бархатных подушек. Феликс был только рад.       Пусть он и сам устал от нескончаемых быстрых танцев, в глазах рябило от разноцветных тканей, а в ушах звенело от разбитых бокалов, Феликс был счастлив. Ему казалось, что сейчас он видел человеческий мир во всей его красе и не желал этому окончания.       Феликс спел, и песня поселилась в душе каждого, кто услышал хотя бы вздох, а неделя празднеств превратилась в две.       Когда магия песни отпустила измученный вечной радостью разум Короля, он ужаснулся.       Дворец был полон людей, но пребывал в запустении. Герцоги и бароны уводили в свои танцы слуг, которым не повезло принести новую бутылку вина в залу, и вскоре пыльные передники служанок перемешались с пышными юбками благородных дам, а белые перчатки господ измазались в грязи с пальцев рук пажей. Полы были усеяны стоптанными подошвами, оборванными лентами, поломанными веерами. Желудки болели от голода, пальцы ног кровоточили, в глазах всё плыло от усталости. От былого веселья не осталось и следа.       Феликс не понимал удрученности своего друга, когда засыпал глубокой ночью с детской книгой в руках, а Король за своим большим столом в десятый раз перечитывал бумагу, с которой нужно было разобраться ещё три недели назад.       Король попросил Феликса больше не петь. Феликс недолго грустил об этом, ведь он наконец-то научился читать и перед ним открылся целый мир дворцовой библиотеки. Корабли бороздили моря, драконы падали с небес, рыцари влюблялись в принцесс под громкие росчерки пера, пока Феликс читал подле Короля, а Король правил подле Феликса.       Феликс уже не помнил сколько так прошло. В памяти отложилось лишь то, что однажды вместо привычной сказки рука потянулась к книге с длинным названием со знакомым словом «Дипломатия», о котором ему когда-то рассказал Король. И примерно в тоже время во дворец прибыл король соседней страны.       Феликс не показывался ему, да и Король не просил его выйти. Но в последний день визита чужой король попросил Короля показать его морскую диковинку. Король задумался. Он никогда не скрывал Феликса и совсем не удивительно, что такой старый хитрец прознал о сирене и его удивительном голосе.       Король попросил Феликса спеть для чужого короля.       Феликсу не нравился этот король, его маленькие близко посаженные глазки так и бегали по бледному лицу сирены, словно искали рыбьи жабры, и думали в каком месте хрупкие рыбные косточки сломаются легче всего.       Король и его стражники незаметно заткнули уши тканью, а чужой король, всё ещё не веривший в чудо, снизошедшее на Короля, обратился в слух. Феликс решил наказать его гордыню и спел другую песню.       Обычно её пели братья и сёстры, когда хотели потопить очередной корабль и опустить острые пальцы к сердцам моряков. Эта песня была волнующей и тяжелой. Она обнажала скрытую подлость, очерняла белое, обеляла чёрное и её всегда было мало. А теперь усиленная и вовсе могла довести до иступленной злобы.       Но на чужого короля песня не подействовала. Он ехидно похлопал, а издевательская похвала чудесного голоса Феликса оборвалась о резкий взгляд Короля.       В тот день Король впервые разозлился на Феликса, а Феликс впервые обиделся на короля.       Только спустя долгое время, когда в золотой клетке удавалось замолчать на несколько минут, Феликс понял, что от его голоса, вобравшего в себя силу исчезнувшего чешуйчатого хвоста, Король не защитился бы и десятью слоями самой толстой плотной ткани. То был не его Король, а гадкий голос песни Феликса.       В ту злополучную неделю только Феликс осмеливался появляться перед Королём дольше, чем на пять минут. Феликс видел в нём своего друга и совсем не видел застланные волшебной злобой глаза.       Тогда нужно было возвращаться в родное солёное море в третий раз.       Магия песни до конца не отпустила Короля, а во дворец прибыли новые гости.       Принц и принцесса, отдав все положенные почести, со смущенными от подозрительного взгляда Короля лицами сразу пожелали услышать чудный голос сирены.       Король долго думал, день и ночь, пока наблюдал за дрожащими от нетерпения пальцами принца и принцессы. Он боялся, что они украдут Феликса, похитят в свои дальние края, где ему, несомненно, будет очень плохо.       Король дозволил Феликсу спеть лишь на прощание. Феликс, желая утешить друга, что неизменно пребывал в дурном настроении, исполнил новую песню. Она будила спящего, чтобы погрузить его в новый безмятежный сон, будоражила взволнованного, чтобы от усталости тот впал в беспамятство.       Но люди не переживают и одной песни сирены, а Король слушал уже третью и погружался в беспокойный сон, в котором смешались радость, злоба и печаль.       Феликс прислонился плечом к холодному золоту клетки, что в темнеющих сумерках блестело чернотой. Воспоминания захватили его, и он не заметил, как Король на далёком троне погрузился в сон. Феликс замолчал, но истерзанное горло стало болеть только сильнее. Он провел рукой по груди в пустой попытке унять ноющую в сердце боль.       До уплывающего в долгожданный сон сознания донеслись глухой звон мечей, громкие крики и топот сотен ног где-то внизу, у самого основания дворца.       Голова резко опустилась на золотой прут, но Феликс не почувствовал боли удара.       Король тогда проспал очень долго, лекари даже забеспокоились, как бы его величество не покинул их навсегда. Но Король спустя три дня, когда Феликс дочитывал книгу об астрономии у его постели, распахнул ясные глаза и тут же принялся звать кузнецов. Он никому не говорил о причинах своей спешки, лишь приговаривал, что озарение нашло его во сне и теперь всё будет хорошо.       Феликс не поверил своим глазам, когда Король с неподдельной гордостью и искренней радостью, показал ему огромную птичью клетку, вылитую из чистого золота, а потом не поверил своим ушам, когда Король сказал Феликсу петь на сегодняшнем балу в ней. — В ней ты будешь в безопасности, — именно так сказал Король.       Феликс потом много думал, что же сподвигло его согласиться на это безумие. Вера, что это всего один раз, вера, что это просто глупые шалости, вера, что это всё ещё его Король, вера во что угодно, которая разбилась об острый шёпот дворян в масках.       «Та самая зверушка короля». «Морская диковинка». «Золото и в самом деле ему к лицу». «Его песни и правда не действуют?».       Король перестал быть его другом, а возвращаться в родное солёное море было поздно.       С тех пор Феликс больше не покидал золотой клетки.       Поначалу Феликс пел редко, только на балах и только весёлые песни, а днём следил за бесконечными аудиенциями и переговорами советников. Король часто разговаривал с ним, приносил новые книги и дарил драгоценные камни, а на все уговоры Феликса выпустить его, лишь печально качал головой и объяснял, что снаружи опасно и Феликса непременно украдут, стоит ему сделать шаг за пределы клетки.       Потом Король стал просить петь Феликса и перед балом, потом после, но всё ещё так редко, что невольно Феликс продолжал учиться управлению государством у советников и самого Короля на всё тех же нескончаемых аудиенциях и переговорах.       Феликс слышал, как крики и лязг медленно приближались, но привыкший к нескончаемой музыке и смеху людей вокруг, совсем не беспокоился. Эти звуки стали новым белым шумом, который скоро закончится. Из-под полуприкрытых глаз Феликс видел Короля, который не сдвинулся с места и всё так же спал. Даже его безумному разуму нужен был отдых.       Феликс снова поднял голову к высоким окнам зала, в которых оранжевое зарево нарушало покой чёрного неба. Не такого чёрного, как у Него.       Чёрные как смоль волосы Феликс заметил не сразу на этих советах. Ему было не до того в искрящей жалости к себе. Чёрные как смоль волосы, такие непохожие на его собственные, Феликс заметил, когда Хёнджин, сын почившего герцога, унаследовавший его титул, поместье и головную боль, впервые подошёл к его клетке. Все остальные держались в благоговейных семи шагах от золотых прутьев и боялись навлечь гнев Короля, если бы вдруг тот заподозрил их в покушении на драгоценную зверушку.       Хёнджин медленно покачивал бокал из стороны в стороны, отчего тёмное вино едва не проливалось через края. Взъерошенные волосы, порванные серебряные нити на вышивке и нетвёрдая походка — Феликс видел это у каждого второго в этом зале, охваченного безумием танца. Слова песни всё так же застилали им глаза, выключали разум и наделяли мнимой силой.       Феликс собирался было отвернуться, всё равно ничего кроме «дивная зверушка» он бы не услышал, но встретился глазами с глазами Хёнджина.       Он приподнял бокал выше, к своей голове, и смотрел на Феликса сквозь прозрачные стенки. Феликс смотрел на Хёнджина сквозь красное вино и видел его тёмные глаза. Глаза, отравленные песней настолько, насколько опьянил Хёнджина этот полный бокал. Феликс моргнул, но не развидел этого. И прежде, чем успел спросить, Хенджин легко стукнул бокал о прут клетки и под едва уловимый в шуме бала звон развернулся. — Чудно́, — кажется это сказал Хёнджин, но Феликс не был уверен. Он сказал тоже самое.       Когда небо начало светать, отпуская ночь на покой, когда дворец затих, погрузившись в сон, Феликс нашёл взглядом уснувшего в незнакомых объятиях Хёнджина, вспомнил его слишком трезвый взгляд, в котором не было ни жалости, ни восхищения, и решился.       Он не знал, куда пойдёт после побега, но возвращаться в море не хотел. Феликс увидел лишь малую часть человеческого мира, совсем крохи того, о чём прочитал в книгах, которые Король стал приносить ему всё реже. Может и вовсе у него получилось бы образумить Короля и всё стало бы по-прежнему.       Но клетка не поддавалась, лишь звенела, словно набат, отсчитывающий секунды до конца. Расстояние между прутами пусть и было широким, но недостаточно, чтобы пролезть между ними даже исхудавшему за последние месяцы телу Феликса.       Он снова и снова толкал калитку, которая не поддавалась, и совсем не видел Короля, следившего за каждым его движением.       Феликс очнулся только тогда, когда щёлкнул замок и к нему вошёл Король. Его движения были слишком медленными, словно он тщательно думал над тем, что собирается сделать. Улыбка Феликса померкла, когда луна осветила взгляд Короля, все его недобрые намерения, которые клубились на дне его зрачков.       Феликс, сам того не осознавая, начал петь. Он не знал эту песню. Слова сами по себе складывались в рифму, а голос подчинял. Должен был подчинить. Но не Короля, который уже давно сошёл с ума.       Нота затянулась, превратившись в пронзительный крик под аккомпанемент хрустнувших костей.       Феликс опустил глаза к своим лодыжкам, которые с тех пор не заживали. Криво сросшиеся кости бугрились, а вокруг свежего перелома синели пальцы Короля. — Ты сам вынудил меня, — говорил Король всякий раз, когда снова открывал клетку, а Феликс силился отползти подальше, спрятать босые ступни, но не замолкал.       Ведь тогда, в тот самый первый раз, Феликс замолчал. Надолго, силясь пережить новую жестокость Короля, которую никогда до этого не видел. Словно осознавая свою ошибку, Король денно и нощно молил о прощении, но лишь затем, чтобы Феликс снова запел, ведь теперь без волшебной песни сирены Король не мог существовать.       Но Феликс не пел день, второй, неделю, а на вторую Король наказал его. Тоже впервые. Потом Король наказывал Феликса, если тот замолкал без дозволения, пока Феликс не запомнил, что теперь он поёт всегда. Поэтому Король никогда не трогал шею Феликса — боялся повредить связки, и поэтому не трогал лицо — губы и зубы тоже были слишком хрупкими.       Взгляд Феликса проскользил по полному залу незнакомых людей — единственное путешествие, которое у него осталось по единственному месту, в котором заключалась теперь вся его жизнь. Он давно перестал запоминать лица гостей, их титулы и роды. Эти люди слишком часто впадали в немилость, падали ниц в бесполезных извинениях, а потом на их место приходили новые, уверенные в том, что задержатся дольше предыдущих.       Советники тоже сменялись часто. Но те приходили в немилость, когда пытались образумить Короля, напомнить о долге перед народом, а Король и слушать не хотел, сосредоточенный на хрустальном голосе Феликса.       Феликс и сам много раз пытался говорить с Королём, но Король протягивал руку, хватал горячими пальцами подбородок Феликса, заставляя того замолчать, и тихо приказывал: — Пой, моя милая сирена, и ни о чём не беспокойся.       И Феликс пел, замолкая только тогда, когда Король засыпал.       Двери резко распахнулись. Грохот удара отразился эхом от высоких потолков, стёкла в окнах задрожали, крики и лязг металла стали громче, запах гари ярче.       Феликс вскинул голову и попытался рассмотреть в темноте вошедшего. В ореол лунного света шагнула высокая фигура, мгновение спустя Феликс узнал в ней Хёнджина.       По лезвию меча скатывались густые капли крови, такие же медленно опускались со скул и подбородка Хёнджина на грудь, на и без того тяжёлый мокрый камзол. На Феликса он не взглянул, сразу направился к Королю, который всё-таки проснулся и теперь озадаченно смотрел на Хёнджина, не в силах понять происходящего.       Хёнджин занёс над Королём меч. Его всё ещё трезвые глаза встретились с помешательством в глазах Короля, которые судорожно бродили по тёмному залу в поисках драгоценной сирены. Когда Король рассмотрел Феликса, которого не украли, не убили, не покалечили, в глазах блеснул огонёк облегчения в мгновение, разгоревшийся в злость. — Феликс, моя дорогая сирена, кто разрешил тебе замолчать?       Хёнджин размашисто рубанул рукой. Новые капли крови упали на его ресницы, но так и не скатились вниз. Никто не будет лить слёз по безумному королю.       Феликс не моргал, не кричал, даже не дышал. Он не верил в то, что видел. Бледные тонкие пальцы так сильно сжимали прутья клетки, что ещё чуть-чуть и они бы переломились. Он не отодвинулся, когда Хёнджин сделал первый шаг к нему, когда снова занёс руку для удара, когда метал скрипнул о метал.       Феликс очнулся от страшного наваждения, в которое заманил его Король, лишь когда клетка с громким скрипом отворилась. На этот раз навсегда.       Феликс наклонил голову, рассматривая Хёнджина уже без золотой ряби перед глазами. Хёнджин тоже не двигался, смотрел задумчиво, будто решал, насколько Феликс виноват в упадке королевства.       А потом шагнул внутрь, одной рукой ловко подхватил лёгкое тело Феликса, меч отодвинул в сторону, и вышел из клетки.       Феликса словно окатило холодной водой. Он вдохнул так резко и глубоко, что закашлялся, но почувствовал. Почувствовал глубокий запах гари, привкус крови на языке, стихающие крики людей — именно так сейчас выглядела его новообретённая свобода.       Феликс согнулся пополам, не в силах остановить кашель. Стихшее сердце закололо с новой силой.       Хёнджин остановился и невольно прижал Феликса ближе к себе. Он проскользил взглядом по белым волосам, кончики которых испачкались в крови с его одежды, острым скулам, острому кончику носа и подбородку.       Феликс поднял на него большие серые глаза, скрывающие морское ненастье, и спросил то, что давно хотел: — Почему ты не сошёл с ума от моих песен? — Безумный не может обезуметь дважды, — голос Хёнджина вкрадчивый, словно клубящаяся вокруг мгла ночи, а в глазах застыло такое же любопытство, как и в глазах Феликса.       Феликс улыбнулся, впервые за много-много месяцев, но улыбка вышла горькой. Он прикрыл веки, вырывая Хёнджина из эпицентра бури. — Я хочу спеть. Благодарность за моё спасение. Это искреннее желание, которого я не чувствовал так давно, — не дождавшись ответа, Феликс снова посмотрел на Хёнджина, но тот лишь вскинул брови.       Феликс больше не боялся навредить своей песней, ведь она не околдует уже переживающего.       Первые ноты песни, что будила спящего, чтобы погрузить его в новый безмятежный сон, что будоражила взволнованного, чтобы от усталости, тот впал в беспамятство, ясным светом разнеслись по залу, бездушному логову безумного короля и его дьявольской Сирены.       Феликс опустил голову на плечо Хёнджина.       Удивительно.       Горло, повинуясь песне, перестало саднить, сердце успокоилось и билось в ритм, вкуса крови на языке больше не было, а победные крики восставших совсем затихли. Было тепло и хорошо. — Чудесная… — утонуло в первом лопнувшем пузырьке.