Жизнь — бабочка

Москва погрузилась во тьму. Только в некоторых богатых домах, как дом Тугановых горели свечи. Это был обычный, осенний вечер. Приёмы в доме Тугановых, происходили строго по пятницам, в любимый день графа (он родился в пятницу) и расходились все только в субботнее утро. Друзья Тугановых играли в карты, сплетничали, пили и курили. Ничем вечер не мог отличаться от тех предыдущих, которые были ранее. Всё было как у всех, но только с более вкусными и изысканными блюдами. Хотя нет, было и ещё одно отличие. На первом этаже в гостиной собирались взрослые, а на втором, в диванной друзья молодого графа Дмитрия Туганова, не отставая от родителей проводили свои беседы. Надо рассказать тебе, мой читатель, что мир наш не так прост. Глаза молодых людей были белые и имели небольшие серые прожилки. И только тогда, когда человек влюблялся, и влюблялся взаимно, искренне и понастоящему, его глаза открывали свой истинный цвет. Неважно в каком возрасте, важны были сами чувства. А случилось всё это из-за одного интересного насекомого — жизнь-бабочки. Рождаясь, ребёнок сжимал в маленьком кулачке белую бабочку, с теми же самыми серыми прожилками. Крича, ребёнок пугал бабочку, и та исчезала в неизвестности. Наступало детство, юность, и как это чаще у всех бывает, в юности, когда случается первая, скорее всего несчастная, тяжёлая, но любовь, то наконец глаза приобретают цвет. Но, важно ещё раз повторится. Только взаимная любовь, способна открыть тебе глаза. При неразделённом чувстве ничего не происходило. А сама жизнь-бабочка могла появится, только если ты в горе от не получившейся любви, от самых горьких и искренних слёз. Она бы, приласкала тебя незаметно, потёршись крылышком о щёку или вытерев слезу лапкой, но как только ты потянешься её поймать, то раз, и она исчезнет! Но вернёмся же к главному происшествию, случившееся именно в пятницу и именно в начале ноября. На втором этаже в диванной было тихо. Часы не пробили 20:00, а значит приём ещё не начался. До 20:00 никто из гостей не сажался за стол, это была традиция. Но в Тугановском доме жила и ещё одна странная традиция, родившаяся из-за шутки ещё тогда маленького Димы. Он обиделся на друзей родителей, которые часто приходили, но так не часто приносили ему подарки! По его логике, заходя на обед, нечаянно заезжая и в других случаях ему всегда требовался гостинец. Родителей умиляла такая капризность их чада, и с тех пор, когда мальчик завёл последнюю истерику на этот счёт, прошло много лет, но Дима так и не позволял приходить к себе в дом без подарка. Это могло быть что угодно. Любая чашка, ленточка, или даже листик с дороги, но что угодно, лишь не с пустыми руками! Бывши гостем Дмитрия Ивановича, вы должны аккуратно зайти. Тихо, незаметно пробраться в любой уголок комнаты (лишь бы хозяин не видел) и положить принесённую вещь на любое, не сразу понятное и заметное место, ведь одно из развлечений – поиск подарков. Идя к шкафу с книжными полками и держа в руках подсвечник в качестве сюрприза, девушка увидела ранее ей не знакомый затылок. Молодой человек отходил назад, не замечая сзади столика. И, тем более не замечая блюдца с ножиком на этом столике. Он толкнул столик, но помощь подоспела вовремя. —Аккуратнее! —Прижатое к столу лезвие остановилось за счёт пальцев, двушка посмотрела на неуклюжего чтеца. Он был чуть выше среднего роста, с тёмно-русыми волосами и тонкими губами. Улыбнулся так, будто давно ждал, что б кто-то подошёл к нему. Белые глаза с серыми прожилками хитро сощурились и незнакомец протянул руку, представившись. —Александр Николаевич Сурков. Виктория протянула свою руку в ответ, но не назвалась. Поцелуй был слегка длиннее обычного, и после обветренных губ, на руке сделалось неприятное ощущение — он сжал зачем то свои пальцы, будто пытаясь соединить их, обвивая ладонь. Стало неприятно, даже не познакомились толком, а он ведёт себя слишком высокомерно. В таких ситуациях, Виктории всегда кажется, что она делалась сразу ниже, горбилась, и даже заикалась. Когда показывают ненужную доминантность это возмущает, но возмущение теряется в страхе и рассасывается, делаясь невидным. Девушка ещё была шокирована появлением такого нового, и неизвестного фрукта в доме Тугановы, и вместо своего имени, она задала вопрос. —Вы откуда будете? —Я из Москвы, живу на квартире сейчас. А вы, вероятно не местная?—Пытаясь понять, удовлетворена ли безымянная его ответом, Александр не отводил своего взгляда. Постоянная посетительница дома чуть угнулась. Начав убирать руку из его хватки, она нежным жестом, не зная куда теперь девать конечность, спрятала за спину. В быстрых раздумьях, как же остроумней сказать, выпалила: —Нет, вы не Москвич. —Что? Очевидно, Александр был вруном, и ещё каким заядлым. Все знатные семьи Москвы хоть раз, но бывали в знаменитом доме Тугановых. Виктория ни разу, даже когда была больна, не пропускала ни одной встречи, и ни разу ни встречала этого человека. —Либо вы, господин Сурков — полный дурак, либо просто хотите казаться лучше. —Да что же такое? —Играючи будто в кошки-мышки возмутился Александр. —Почему я, по вашему мнению, дурак? —Да потому что дом этот вы совсем не знаете, как и меня. А кто Жизненских да Тугановых не знает... Ой, позор такому Москвичу! Молчание. Довольная собой Виктория аккуратно поправила золотую брошку на своём платье, стараясь сделать совсем незаинтересованный вид, и что ей совсем всё равно, что там скажет этот молодой человек! И что ей совсем всё равно, на то, как она ловко ему поставила ловушку! И совсем-совсем всё равно, на его сословие, которое он не сказал. А сословие было важно. Виктория, Николай и Ксения — военное сословие. С детства их обучали навыком борьбы, стратегии, тактике, фехтованию, стрельбе и приучали к любому оружию. Также было земляное сословие, и разговорное. Каждая знать, в своем городе делилась на эти три фактора, на которых держится государство. Военное сословие ездило на поле битвы, либо занималось снабжением армии из мирного города. Земляное сословие занималось крестьянами, удобрением земли, и счётом выросших продуктов. А разговорное, либо же дипломатическое сословие, занималось дипломатией. —Вы какого сословия будете, Александр Николаевич? —Разговорного. —Прошипел Сурков сквозь зубы раздражённо. Он сложил руки за спину и вздохнув пошёл прочь, даже не взглянув на ту, у которой узнал только фамилию. *** Веселье, шум, гам. «Бито, господа!», «Пас...», «Тяну!» — карты только и успевали мелькать и разбрасываться по столу с криками. Звонкий смех в уютной компании из семи человек раздавался на всю диванную. То толкали, то тянули, то стучали — чего только не пережил бедный круглый столик, и чего он только не слышал! Прошла куча партий и пора было переходить от картёжных игр к разговорам. —Виктория Алексеевна, вы прочитаете нам стих? Вы обещали! Просим, господа! — Дмитрий поднялся со стула и подал руку даме. —Мы же просим? Просим! Просим! —Начал он активно вовлекать других сидящих за столом. «Просим! Просим! Просим!» — раздавались крики в унисон с хлопками. Щёчки Виктории покрылись лёгким естественным румянцем, кончики пальцев вспотели, а живот слегка скрутило. —Ну... Раз вам так нравится!... Она наконец встала, отошла от стола так, что б её все видели, и она всех. Сложила руки на груди, осмотрела все лица, и почему то остановилось именно на Николае. Он в предвкушении ждал, и одобрительно кивнул, улыбаясь. Теперь, отвлечённая от всех мыслей, смотря в стенку, Виктория начала. —Стих «Родина», Виктория Жизненская! В степных колосьях ясной ржи, В кусте малины на земле В розе алой и берёзе Вижу Родину свою Как конь бежит дончанина Казака, не знающего рабства Как кормит мать его земля, Не знающая хамства На слове «Хамства» был сделан отдельный акцент. В груди ощущалась твёрдая опора, а взгляд рассказчицы был устремлён на Александра. Ощутимый и понятный только им двоим нервный укол, проскользнул, вроде как незамеченный другими. Запоют в станице казаки, А рыбу ловят моряки, В черноземье пашни новой ржи, А на Урале, хозяйка медной той горы. Золотые купала блестят в ночи, Как маленькие звёзды блещут огоньки, Кудри поля — колоски На заре, всё вьются у реки! После не продолжительного молчания, которое оставалось после последней фразы, первым захлопал Николай, а потом подхватили и остальные. Осматривая всех, Виктория видела улыбающиеся лица, которые были зажжены огнём стиха. Он был слабеньким, неказистым, но все из друзей знали, каких усилий и физических и моральных стоит девушке написать строчки. Виктория поклонилась зрителям, и как настоящая актриса, подняв руку, а затем положив на грудь, прикрыла глаза. На обратном пути к своему месту, её сопровождала рука Николая. Девушка благодарно ему улыбнулась и бросила взгляд на того, кто сидел против неё. Он уже не был угрюм. Его лицо было расслаблено, а губы находились в полуулыбке. Бесхитростное выражение спокойно передалось и девушке, и та, дав второй шанс наглому вруну улыбнулась. Наша жизнь, такая непостоянная, такая контрастная и изменчивая, что укрываясь от общества в уютном и милом месте, где ты один, тебе становится легче, а порой наоборот. Порой мы радуемся тогда, когда всё рушится, и смех — защитная реакция. Смех и веселье единственное, что может нас спасти в жизни. Мне кажется, Бог специально дал нам умение смеяться, умиляться, радоваться самым маленьким мелочам и огромным победам. Спасибо, Бог. *** Стихи были разбросаны. Комната светла, приятна, но беспорядок наносил рану не только глазам, но и душе. Столько сложенных строк, столько слов, вылитых из души на перо, с пера на бумагу — и всё помято, разбросано, порвано... Виктория закрыла тихо дверь за собой и зашла в глубь комнаты. Тишина. Она открыла окно и выбросила пару листов смеясь, и даже не думая о своих действиях. —На, на, на! —Листы летели вниз, а девушка словно играя, рвала их на пополам. Но это было без злости. Что-то ребяческое, проснулось и потребовалось выплеснуться наружу. Она покружилась вокруг своей оси по комнате, попрыгала по листам, сильнее их помяла, и засмеялась сшиная голову назад. Тихо, что б себя подбодрить. «Вот она я! Вот она я, живая! И не победить ни мои стихи ни меня!» —она взяла кинжал, лежавший на столе, который оставила бабушка в напоминание, что Виктория не поэт, а воин. И долг её ни писать, ни сочинять, а быть достойным представителем военного сословия. «Разве слово не оружее, разве не могу я им ранить и вылечить? Разве не говорит Бог, быть осторожным со словом?» —дурачась с кинжалом, и побеждая воображаемых противников, она то смеялась, то делала серьёзное выражение лица, будто действительно идёт бой. В своём нарядном платье, слегка растрёпанная, она подошла к зеркалу, так ей понравилось её отражение, так ей понравилась она сама, что девушка в заключении проткнула пару листов кинжалом и откинула его. Она подняла руки вверх, заканчивая своё развлечение. Как бы ни старалась её бабушка искоренять то, что глубоко засело в душе, и то, что нравилось самому автору и хоть и не большой, но публике, у нее ничего не получалось. Борьба может становится смешной, когда привык к этому. Когда спокойно реагируешь на всё, от чего тебя отучают. Поэтому Виктория была спокойна. Она знала все стихи наизусть.