Изменишь

– Ну и несет от тебя, –  Сэм морщится, пока Дин пытается оттереть болотную жижу с глаз. Злость накатывает без предупреждения: на отца, за то, что тот снова пытается контролировать его жизнь, на Дина, за то, что вернулся, лишний раз напомнив о том, что Сэм годами пытается в себе уничтожить, на себя, что повелся за братом, стоило тому только свистнуть. Хочется столкнуть Дина обратно с этого долбаного моста самоубийц, и одновременно прижать его к себе, обмазывая их обоих вонючей тиной. От странной смеси чувств и водородного запаха из реки режет глаза. – Испугался, что я сдохну и стану призраком? - сарказм рвется изо рта Дина, едва тот успевает оттереть оттуда грязь. –  Доиграешься, буду вечность смотреть, как тебе отказывают в сексе! Дебильный, Дин с его такими же дебильными шуточками - словно он, как и его кассетная коллекция завис во времени и пространстве. Там, где он все еще подросток, с Сэм - мелкий, влюбленный идиот. – Смотри, дерьма не нажрись. Слышал, сюда выходит канализационный слив.  Дин отпрыгивает, словно от висящей на нем комками грязи можно увернуться и начинает отчаянно пытаться оттереться, от чего только еще больше развозит по себе жижу. Сэм прячет улыбку и направляется к машине. Один-один.  Дорога в отель проходит в полной тишине. Упреки, которыми они перекидывались на мосту все еще ноющей раной висят в воздухе. Сэму хочется выйти из машины чуть ли не на ходу, лишь бы не пришлось и дальше скрывать желание рассмотреть Дина в мельчайших подробностях. Два года. Две маленьких вечности. Что в нем изменилось за это время? Волосы все так же подстрижены “ежиком”, хотя из-за грязи сложно сказать точно –  может, даже короче, чем раньше. Неизменная отцовская куртка, словно Дин в ней родился, постоянно норовящий растянуться в улыбке рот. Дин, кажется, чувствует взгляд и нервно ведет плечами, перехватывает руль и давит сильнее педаль газа – у них что призрак за плечами? Дурацкий фамильный стиль Винчестеров – игнорировать проблемы в полной красе.  На пороге номера приходится неуклюже ждать: Дин второпях шарится ключом в замочной скважине, и как только дверь с тихим скрипом поддается,тут же кидается в ванную.  Наконец-то, впервые за последние двадцать минут тишину прерывает хоть какой-то звук – мотельные трубы издают дребезжащий звук, который тут же тонет в удовлетворенном стоне.  – Черт, наконец-то смою с себя эту дрянь, – будто бы оправдывается Дин, но Сэму не до этого. Он делает круг по комнате, наконец-то, без чуткой слежки за каждым своим движением. Стены хаотично увешаны вырезками из газет и архивными выписками, на полу неровной дорожкой высыпан круг из соли. В каждом дюйме пространства чувствуется отцовская рука. На секунду даже приходится прислушаться, кажется, будто за дверью раздаются его гулкие шаги. На зеркале приклеена фотография, и руки сами тянутся взять ее в руки. На ней  отец улыбается, держа на руках маленького Сэма, а Дин сидит рядом, на капоте машины. Еще одна вселенная, двери которой захлопнулись, так и не успев до конца раскрыться. – Эй, пошли пожрем чего-нибудь? – Дин выныривает из клубящейся паром душевой в криво повязанном на бедрах полотенце, и Сэм поспешно отводит глаза, по-дурацки застыв с фотографией между внезапно вспотевших пальцев. Брат переводит взгляд на фотографию и поджимает губы.  – Думал, тут все про тебя забыли? Вопрос Дина горчит на кончике языка. В нем все вперемешку: невысказанная обида, тоска, злость. Винчестеровский фирменный коктейль – чиркни рядом спичкой и рванет. – Там еще осталась горячая вода? – лучший способ уйти от ответа – проигнорировать вопрос, и не важно, что с языка рвется такая же горькая, если не крепче, горючка. У них есть дела поважнее. Где-то там в ночи ждет призрачная женщина в белом, готовая вот-вот увести за собой еще одну жизнь.

***

– Почему она вообще на тебя полезла? Ты же сказал, она нападает только на неверных? – они на полной скорости несутся подальше от проклятого в прямом смысле этой фразы дома. Сердце все еще ноет, напоминая о призрачно-ледяной хватке Констанс. “Изменишь” – звучит в голове ее леденящий душу голос. Сэм хотел бы ответить Дину, но не знает, как. Он любит Джессику, он верный, так почему же призрак взялась за него? – Я не знаю, – голос тонет в шуме дороги. Сэм старается думать о Джессике, о том, как смешно они морщит нос, когда пьет свою такую нелюбимую, но такую полезную лимонную воду.  “Изменишь” – перебивает мысли потустороннее шипение, и Сэм ударяет рукой по двери Импалы. Дин, если и злится, то виду не подает. Они едут молча еще минуту, прежде, чем Импала, резко затормозив, разрезает шинами придорожный гравий и останавливается. На молчаливый вопрос Дин распахивает свою дверь и вылезает на промозглую улицу.  – Вылезай, – приказывает он, и тело, вопреки собственному разуму, повинуется. Темнота окутывает, промозглый холод пробирает до костей, словно призрачные руки выкладывают невидимый маршрут по коже. Сэм делает глубокий вдох: чтобы согреться или привести мысли в порядок – он сам не знает. Времени остается все меньше и меньше, Джессика, наверняка, переживает. – В чем дело? – Сэм топчется с ноги на ногу, не зная, чего ожидать. Трасса спит под ночным небом, рядом тихо рокочет, остывая, двигатель. А Дин… Дин, молча, обходит машину и, остановившись перед ним, обхватывает ладонями за скулы и всматривается в лицо – не убежать, не спрятаться. Сердце стучит, как бешеное, рвется из-под ребер, туда, где осталось два года назад, сквозь грудную клетку, туда, к Дину. Где неправильно, противозаконно, вопреки всему миру, но так идеально. – Дин, не надо, – договорить не получается, Дин прижимается к его губам, и целует так же резко и размеренно, как стреляет. Не понять, то ли наказывает, то ли благодарит, то ли бьет, то ли защищает. Сэму много, так много, что ноги, кажется, вот-вот перестанут держать, но он делает то, что привык, то, что уже зашилось в рефлексы. Пальцы сами находят воротник диновой куртки и тянут на себя, а затем он меняет их местами и сам прижимает Дина к еще не совсем остывшему богу Импалы. Дин охает от неожиданности, и Сэм скалится, ну еще бы, он тоже чему-то научился за два года. Словно, в доказательство своих мыслей, он кусает губы брата, и просовывает ногу ему между бедер. Как вдруг его осеняет. – Вот же су-у-ка, – смеется он, переводя дыхание. Дин, сбитый с толку, недовольно мычит. А Сэм… Сэм смеется. – Эй, ты чего, совсем крышей поехал? – Дин злющий, из-за обломанного кайфа, но сейчас не до этого, потому что с каких пор призраки научились смотреть в будущее? – Эй, мелкий, ты меня пугаешь, – Дин харахорится, но в голосе неуверенность. – Констанс была права, – Сэм отстраняется и приваливается спиной к тачке, вот так, рядом – плечо к плечу. – Слушай, если ты все это время думал о мертвой бабе, я тебе сейчас врежу! – грозится Дин, но вдруг замолкает – дошло, наконец-то.  – Изменник долбаный,  – хмыкает он и смотрит искоса, отслеживает реакцию. Сэм качает головой и нашаривает в кармане куртки телефон, чтобы по памяти набрать знакомый номер. Поговорить, все-таки, придется.