После

Широкая дорога расстилалась до горизонта, разрезала наискосок поле, ощетинившееся порослью ни то местной пшеницы, ни то терновника — так на вид и не определишь. Он задрал голову в небо, постоял с минуту, прислушиваясь. Пахло пылью, далёкими кострами и тлеющими в огне прошлогодними листьями. Людей нет и не предвидится. Хорошо… Небо темнело, окутывая мир фиолетовой синевой. Уже мерцали первые робкие звезды, и бледнел фарфоровый огрызок восходящей луны. Он подправил плащ, выбросил вперёд свою уже привычную не-руку и в первом прыжке оторвался от земли. Под ногами мелькнула, заискрилась аномальная трава, заплясала в бешеном танце земля — то приближаясь, то отдаляясь. Он рванул вперёд, ещё быстрее, ещё выше, насколько мог. Ногам стало больно от неравномерных ударов. По чувствительным частям изломовой клешни проезжалась высокая трава, скашиваясь, опадая вниз порубленная — но ему было всё равно, ему было в кайф, ему было легко. Только свистел в горле прохладный воздух и бешено, счастливо колотилось о рёбра сильное сердце. Он почти достиг горизонта — едва успел притормозить перед аномальной цепью, ограждающей заброшенную деревню. И в несколько отрывистых прыжков преодолел скопление «газировок» и «электр». У крайнего дома замер, тщательно принюхиваясь, выискивая цель. Учуять Чёрного Сталкера было нетривиальной задачей. Особенно зная, что он ничем не пахнет, только окружающие запахи впитывает одеждой. Но Марк научился идти на тепло его тела, улавливая малейшие колебания в температуре окружающей среды. Он прошагал мимо серых покосившихся домов — кривых пятен в наступающей тьме. К самому центру села — покинутому дому культуры. Из пустого дверного проёма тянуло сыростью, внутри царил непроглядный сумрак. Но его глаза быстро привыкли — он огляделся, оценивая обстановку. Посторонних не было. Да и кто бы смог сюда добраться?.. На посеревших от времени стенах с частично осыпавшейся штукатуркой чернели аккуратные, мягкие угольные штрихи. Изящные, нежные картины здесь соседствовали с откровенной расчленёнкой. Вот хрупкая девушка ловит бабочку на поляне, будто танцуя. И рядом, без всяких переходов, лежит подорванный осколочной гранатой боец, придерживая рукой вываливающиеся из живота канаты-кишки. Вот тонкое цветущее деревце стоит посреди поля, а внизу, в детально прорисованной траве, проступают полуразложившиеся останки слепой собаки, изображённые настолько реалистично, что Марк невольно поморщился, представив себе этот запах. Но не смог сдержать улыбки. «Диман как всегда». Из глубин здания послышался скрип половиц, донёсся стук шагов — так отчётливо, будто приглашая. Марк двинулся сквозь тёмный коридор, по лестнице на второй этаж. В несколько невесомых шагов миновал шаткие деревянные ступени и споткнулся на пороге о мягкую, бесшумную преграду. — Мряк! — поприветствовал его баюн. — Мряк — хоррроший излом, — подхватил другой, выскользнув из-за двери. — Мряк, не ешь котов. Коты нев-кусные? — Невкусные, — подтвердил Журналист и потрепал животину по пушистой башке. — Нахрена ты их забрал? — спросил он у Шухова. Тот показался из тьмы, приближаясь — неизменно бледный, и потому ярко контрастирующий с окружающим сумраком, опять в одном плаще и джинсах. Сверкнули неживым блеском холодные тёмно-синие глаза, упала со лба смолянисто-чёрная прядь. — Не сквернословь тут, — он улыбнулся. — Научишь ещё. Но баюн уже зашевелил деформированными челюстями, пробуя на вкус новые слова. — Нахррре-на. Скверррн… — Док с ними не справлялся, как расти начали, — пояснил Рэд. — А присматривать всё равно надо было — они же ни охотиться, ни прятаться толком не научены. — Ещё скажи, что ты их охотиться учил, — пошутил Марк. — А то! И даже морок насылать. Только ручные они совсем — вот и гнать от себя не стал. Пусть себе лезут, с ними и спится спокойнее… Шухов говорил ровно, но Марк всё равно различил сквозящую в голосе гордость. Так люди говорят о любимых занятиях, с такой же интонацией Рэд отмахивается от разговоров о рисунках на стенах. — Опять тебя покромсали, — Марк протянул руку, ощупал дыры в его плаще — мелкие круглые от пуль и широкие рваные полосы от ножей. Ран под тканью ожидаемо не обнаружил — только горячее, гладкое тело с напряжённо-жёсткими буграми мышц. Тело спокойное и непоколебимое — он никак не реагировал на прикосновения, даже не дышал. — Зачем на этот раз? Ты кого-то защищал? — Не суть. — Шухов склонил голову набок, приглядываясь. — Всё уже прошло. Остальное — зашью. Ты устал. — Устал, — признался Журналист, приближаясь ещё на шаг — совсем тесно, привычно… И тут мир перевернулся. Жесткие руки подхватили его, он перегнулся животом через острое плечо, задохнувшись от удара и неожиданности. Но дёргаться не стал. Рэд протащил его через всю комнату, даже не прогнувшись под тяжестью тела. Медленно опустил на импровизированную лежанку — разложенные по полу подушки от кресел. И без предисловий расстегнул его плащ — цепкими, быстрыми движениями, снизу-вверх. — Опять ты за своё. — Ты против? — Шухов тут же убрал руки, но остался стоять над ним на коленях, нависая. Его глаза всё светились неживым, аномальным светом — насыщенно-синие, как блуждающие огни на старых кладбищах Зоны. — Я пыльный, — Марк вспомнил, что весь день провёл на жаре. — Может, дойду до колодца? Взбодрюсь заодно… — Это Зона. Здесь все пыльные. Если тебе лень — можешь вообще не двигаться. Мне не принципиально… Марк сдавил его запястье, потянул на себя, выражая согласие. Приподнялся, помогая стащить с себя плащ и лёгкую футболку — нормально снять её не вышло, опять порезал ткань о край клешни. Рэд на этом не остановился — вцепился в его бока, легко и быстро перевернул его на живот, не реагируя на инстинктивное сопротивление. Марк в который раз удивился силе, что была в руках Шухова. Сам он всегда был гораздо выше, крупнее, а после того, как мутировал, и вовсе стал вынужден часто наклонять голову, чтобы не удариться об дверной косяк. Но его размеры роли больше не играли — в руках Рэда была такая мощь, что он мог буквально скрутить любого излома в бараний рог. Интересно, почему до сих пор не…? Ведь может же. Имеет право. Он напрягся, готовясь к тому, что будет дальше. — Не о том думаешь, — успокаивающе шепнул ему Рэд, — У тебя мышцы от гипертонуса сейчас завоют. Я помогу… И заскользил ладонями по спине — сначала аккуратно, оценивающе. А потом — настойчиво, грубо, сжимая цепкими пальцами каждую мышцу, будто стремясь разбить, разорвать на волокна. Марк чуть вздрагивал от этих прикосновений, кусал собственное запястье, стараясь не орать. По спине растекалось горячее, болезненное чувство. От трения саднило кожу, а мышцы отзывались острым покалыванием, напоминающим боль от порезов. И, всё же, ему было хорошо. От того факта, что к нему вообще кто-то прикасался. Да ещё и так — заботливо, неравнодушно… И это был не абстрактный «кто-то», а его давний друг. Тот, кому он действительно доверял. Настолько, что позволял всё это. Когда Шухов закончил его мять и так же резко перевернул на спину, упираясь коленом между ног, он и не подумал противиться. Улыбнулся лениво и расковано — давай, мол, я жду. Вскинул бёдра, помогая снять джинсы. И только когда Рэд отвёл в сторону его ногу, согнутую в колене, и медленно ввёл в него сразу два пальца — скользкие от какой-то смазки, всё такие же горячие, Марк тихо скрипнул зубами. — Тише, — произнёс Рэд ласково, не переставая вторгаться в его тело, — сейчас станет легче. Марк только покачал головой. Не станет. «Легче» он и сам не ждал. Он приподнялся на локтях, потянулся за поцелуем. И со всей ясностью осознал — сейчас опять снесёт крышу. Пусть сносит… Так действительно будет проще для них обоих. Шухов помог ускорить процесс. Взял его за шею, утянул вниз. Вдавил его плечо в пол одной рукой, другой — продолжил растягивать его изнутри жёсткими, тёплыми пальцами, без остановок и промедления, без жалости. Марк задохнулся на секунду и тихо, протяжно заскулил. А в висках уже билась вместе с пульсом громкая, отчаянная мысль: — Мой хозяин. Я твой… — Эй, — Рэд притормозил. — Марк, это я. Не «вожак», не «хозяин». Я тебя слышу. Если надо — остановлюсь. — Не надо… — он вдруг испытал стыдливый укол вины — от того, что посмел своей реакцией расстроить Шухова, от страха, что тот прекратит, уйдёт, не закончив. — Как скажешь. Рэд отпустил его ненадолго, чтобы расправиться с собственной одеждой. Марк сам потянулся к его ремню, расстегнул. И больше не скулил — только выгнулся дугой, когда Рэд вошёл в него до упора и саднящее ощущение внутри стало по-настоящему болезненным. Это продолжалось слишком долго. Настолько, что он готов был взвыть, задергаться, умолять Рэда перестать. Тот держал крепко, вжимая в его бока цепкие пальцы — так, что вырываться казалось глупостью. Конечно, если сказать ему, он тут же уберёт руки, закончит мучить. Но что-то внутри Марка: что-то темное, животное каждый раз поднималось из глубин сознания и заставляло его подчиняться — до самого конца, до предела терпения, или дальше, за предел… И, в то же время, из того уголка души, где он ещё имел какие-то права, царапалась осколками робкая, почти детская обида. Почему происходит так? Каждый раз — именно так? Неужели с ним нельзя по-человечески… Осмелится ли он сам просить о другом? Когда они были людьми, всё было проще. Марк всегда был сверху — по праву сильного. Теперь это право больше не принадлежит ему… Терпеть он обязан подчиняться. Он глубоко вздохнул и смирился. И ровно в этот момент на него накатила тёплая, искристая волна, отзываясь в горле сладким комом беззвучного крика, выкручивающей судорогой во всём теле. Он хрипел и вздрагивал, не смея двигаться — опасался задеть мутировавшей рукой своего… Не любовника и не хозяина — своё личное божество, причинить которому боль казалось немыслимым кощунством. И лишь спустя долгие минуты после того, как волна схлынула и он затих, невидящими глазами уставившись в потолок, Рэд оставил его в покое. Лёг рядом, пригрел своим вечно горячим телом и, кажется, тоже начал засыпать — его дыхания больше не было слышно. *** Он очнулся, рывком вскочив на ноги. Везде были стены, только стены — затуманенный взгляд метался по кругу, ища заветный выход. Выхода не было, руки не слушались — воздух был твёрдым на ощупь, удушающим, смрадным. В попытке развеять морок Рэд ощупал своё лицо, влепил себе пощёчину и почти ничего не почувствовал. Вспомнил, наконец… Он не жив, но точно свободен. Он мотнул головой, стараясь вытряхнуть из себя остатки ночного кошмара. Пошатываясь, вернулся к лежанке. Поначалу он вообще не думал, что сможет спать в закрытом помещении — сейчас уже лучше, но… Иногда эти сны просто приходят. Рядом спал Марк, свернувшись в клубок и спрятав деформированную руку под плащом. Естественная маскировка — инстинкт всех изломов. Если не прятаться, не притворяться человеком, его могут убить в любой момент. Рэд склонился над ним, рассматривая: когда спит, обычно кажется совсем другим. Счастливым даже — будто где-то в иных мирах живёт другой Марк, без прозвища и должности «Журналиста», без обязанности хранить недоступную людям память. Но сейчас от него буквально фонило затравленной, давней тоской, сильной настолько, что Шухов не сомневался — ему снится кошмар о событиях тех же дней. Он тронул Марка за плечо и, когда тот вздрогнул, но не проснулся, упал в его сознание, стремясь понять, разделить, помочь… Журналисту снилась тюрьма. Снились белые простыни и стены, такие же белые халаты и равнодушные рыбьи глаза людей. Эти люди не говорили с ним, только трогали, мучили, изучали. Он нарочно злил их — надеялся, если надоест — убьют или допустят ошибку. Какую-нибудь глупую, но фатальную ошибку, что поможет ему выбраться отсюда — неважно, мёртвым или живым. Но ошибок они не допускали. И с каждой единицей времени, счёт которому был давно потерян, он все громче орал от боли — из отпиленной под общим наркозом руки резалась какая-то омерзительная, уродливая дрянь. Когда он потерял голос и научился выпадать из красно-белой пелены отчаяния в недолгую, тягостную дремоту, к нему стал приходить Димка. Улыбчивый, как всегда немного смущённый — такой спокойный, свой, он уводил его вслед за собой — туда, где всё было окончательно, абсолютно хорошо. Марк шёл за ним, цепляясь за полы длинного чёрного плаща, хватая за плечи, но каждый раз не успевал. И оставался позади, просыпаясь, вспоминая, где он и что произошло. В реальности он продолжал его звать — чтобы сохранить себя, не утонуть в отчаянии окончательно, ему нужно было уцепиться за что-то из прошлого: что-то достаточно сильное, счастливое. Как оказалось, последним таким воспоминанием был его… Друг? Любовник? Эти понятия он давно не разделял. И однажды Шухов пришёл на зов. Марк услышал, как рушатся стены, как кричат люди и их крики обрываются треском костей. Он метался, прикованный к постели ремнями, и ничего не смог сделать. Даже тогда, когда дверь слетела с петель, и в комнату вошёл кто-то жуткий, чужой: мертвенно-бледный, с затуманенными холодной яростью, колючими и злыми глазами, неровными, дергаными шагами приближающийся к нему — он не смог вырваться и хоть как-то проявить сопротивление. У этого кого-то было знакомое до боли лицо. И вместо того, чтобы, как полагается чудовищу из кошмаров, убить свою жертву, он молча разорвал ремни, сковывающие тело Марка. И взял его, дрожащего от ужаса, на руки. *** Рэд тащил его к колодцу, аккуратно закинув на плечо. Марк всё вздрагивал во сне — вырубившись от переутомления, он никак не мог проснуться самостоятельно. Можно было бы поправить его мысли, разбудить телепатически, но Шухов не хотел — с тех пор, как к Журналисту вернулся, хоть и частично, человеческий разум, Рэд боялся порушить это хрупкое равновесие своим вмешательством. До Рэда доносились отголоски его сна — Марк просит Болотного Доктора отрезать ему руку, но тот отвечает, что все мутации внутри, и если отнять у него единственное оружие, он останется просто безруким изломом. Марк просит Рэда сделать это вопреки логике и здравому смыслу, и тот отказывает ему. Марк чувствует себя преданным, покинутым. Но не решается прекратить всё сам. В Зоне с одной рукой не выжить. Вне Зоны — а есть ли вообще что-то вовне? Шухов положил его на траву, не мешая прятать руку — так и окатил его, свернувшегося в комок, ледяной водой. Тот подскочил, резко вдохнул. Наконец-то очнулся. И Рэд сел рядом, посмеиваясь — растерянный, мокрый, растрёпанный излом — то ещё зрелище. — Дим, ну какого хрена?... — Это ты мне скажи, какого, — он мягко положил руку на чужое плечо. — Что за сатанинская месса у тебя в голове творится, когда мы…? Да и после. Твои кошмары даже на меня влияют. Марк виновато пожал плечами. — Ты же знаешь, я не могу это контролировать. — Можешь, — улыбнулся Рэд, — когда у нас с тобой всё наоборот, ты вполне себя контролируешь. Да и вообще… Он взглянул на солнце, на яркую зелёную траву под ногами, на сверкающие пятна аномалий вдалеке. И смог собраться с мыслями, чтобы произнести своё признание не слишком грубо. — Знаешь, как мне всё это надоело? Власть эта вся, тяжёлые решения. А тут ещё ты… — Он ткнул Марка локтем в бок, — С этими твоими историями про вожака. Я устал. Давай просто сделаем вид, что между нами ничего не изменилось? Журналист посмотрел на него так, будто ему смысл жизни открыли. Поражённый, он несмело запустил руку ему в волосы, притянул его к себе, потёрся колючим подбородком о его лицо – безотчётно, по-звериному. И спросил: — Значит, всё будет как раньше? — Не будет, — отрезал Шухов. — Но давай хотя бы попытаемся.