Дурные сны.

      Это была холодная зима тысяча семьсот двадцать шестого года. С основания Санкт-Петербурга прошло не так уж много времени, а с момента, как его гордо окрестили столицей Российской империи, — еще меньше. Еще юный, совсем несмышленый Романов Александр Петрович уже успел встать поперек горла и Москве, и Архангельску и много кому еще. Но особенно Москве. Правда, тут вина скорее была на Петре 1-ом, которому в голову пришла прекрасная идея воздвигнуть город на болоте, а позднее и вовсе столицу сюда перенести, однако кто в этом будет разбираться? Михаила Юрьевича, первопрестольную, между прочим, столицу, заставили нянчиться с юным Питером? Заставили. Москве наказали сопровождать Александра Петровича на всех важных собраниях и приемах? Наказали. Михаила лишили покоя и прежней власти? Лишили. И хочешь не хочешь, а винить во всех произошедших бедах будешь не Петра 1-ого, — хотя и его, безусловно, тоже, — а как раз-таки юный город. Город, который, впрочем-то, не выбирал, появляться ли ему на свет или нет — это просто была прихоть царя. Но Москве было плевать на все обстоятельства. Он ненавидел этого ребенка всем сердцем и всей, — если она, конечно, была — душой.       С чувствами Михаила никто не считался. Никто не считал, сколько раз он горел, сколько терпел набегов и войн — выжил и на том спасибо. Города, в конце концов, далеко не так часто и не так быстро смертны, как люди. И тем не менее Москва собственное звание столицы чуть ли не зубами отгрызал и жертвовал всем, что у него только было, лишь бы заиметь желаемое, а Александр, как излюбленный ребенок Петра 1-ого, уже появился с золотой ложкой во рту. Просто по праву рождения заполучил то, чего остальные не то чтобы годами, а столетиями выбивали! Одна малейшая прихоть царя — теперь уже императора — и Санкт-Петербург находится на пьедестале, а Москва так… Всего-то обязан безвозмездно поделиться всеми накопленными знаниям и умениями за время, проведенное «у руля». Вздор!       Вот так Михаил Юрьевич и стал для Александра Петровича личным гувернером, наставником и няней. Выбора, как, собственно, и путей отступления не было. А Питер был ребенком неугомонным: то совершенно не слушает обсуждение политических решений на собрании, то под руку со своими лишними расспросами лезет, то в иной раз вообще с Екатеринбургом пропадет где-нибудь на целый день, а потом заявится весь заляпанный и в ссадинах. Прям под стать столице, что уж там говорить! И ведь это потом Москве его отмывать, переучивать или кричать на него. Жаль, бить было нельзя, хотя очень хотелось. Почему Петр 1-ый вообще решил, что наделять властью ребенка будет хорошей идеей? Александр даже не ценит то, что имеет! Он совсем ничего не понимает! И этим, пожалуй, больше всего и раздражает.       Но как бы там ни было, и к городам рано или поздно приходит смирение. В том числе и к таким вспыльчивым и злопамятным, как Москва. Разумеется, Александр по-прежнему не вызывал в Михаиле каких-то теплых отцовских или братских чувств, но, по крайней мере, уже перестал быть таким противным грузом на плечах. То ли сам Москва нашел к нему подход, — хоть и не особо-то пытался, — то ли это Питер как-то вырос, что его детские шалости прекратили так сильно и так быстро выводить из себя. Понятное дело, что выходки никуда не делись: Александр Петрович по-прежнему мог забыться где-то посередине встречи с важными личностями и начать витать в облаках, его восхищение Москвой все так же могло перерастать в надоедливое мельтешение под ногами и лесть, а ребяческое озорство, дававшее особенно сильно о себе знать во время приезда Константина, с Питером было неразлучно. Наверное, Михаил Юрьевич просто стал терпимее. А радоваться этому или плакать — вопрос уже другой.       Вероятно, смерть последнего царя и одновременно первого императора Российской империи отрезвила их обоих. Александр, ранее еще не сталкивавшийся с жестокостью этого мира, стал чуточку взрослее и собраннее, словно его детство закончилось вместе с жизнью Петра 1-ого, а Москва, в свою очередь, прекратил демонстративно воротить нос при виде юной столицы, хотя и без собственных «фи» тоже не обходилось. Самое примечательное то, что даже после выхода Екатерины 1-ой на трон, Михаил не отказался от своей роли «гувернера». Еще где-то в самом начале, когда Москву после такого опущения насильно записали в наставники Питера, он про себя периодически думал, как будет замечательно, когда действующий император почиет, ведь тогда свои ненавистные обязанности можно будет оставить. Но, кажется, либо это Михаил имел слишком грандиозные планы на будущее, либо в нем в то время говорила огромная обида, ибо иначе не объяснить, по каким причинам Москва продолжал возиться с этим ребенком. Над ним уже даже Камалия подтрунивала! А с другой стороны, возможно, первопрестольную столицу никто бы просто так и не отпустил, — невыгодно искать нового «учителя» для Александра Петровича, — так что он и не смел заводить разговор об этом. Исход мог быть предсказуем. Да и… Бросать обучение на полпути Михаилу не то чтобы сильно хотелось: далеко не всеми дисциплинами Санкт-Петербург овладел, далеко не все знания от наставника получил. К тому же будет глупо отрицать тот факт, что они притерлись друг к другу, — но Москва ни за что этого полностью не признает, — а поэтому менять что-то особенного желания не было. Конечно, Питер по-прежнему мог заставлять выходить из себя и раздражать до такой степени, что глаза некуда закатывать будет, но это еще можно как-нибудь пережить. Всяко лучше Орды и прочих… Нехороших вещей.       Вот так и жили. Михаил все так же сопровождал Александра Петровича на приемах, направлял его и что-нибудь да подсказывал; уроки географии и истории — особенно интересна Питеру была история времен, когда его еще не было, — шли в типичном темпе. Заинтересованный блеск в глазах ребенка при виде своего учителя никуда не девался: желание быть таким же «могущественным» и «непоколебимым» городом, как Москва, никуда не делось, и Михаила Юрьевича теперь это скорее забавляло, чем раздражало. От вопросов стал отмахиваться реже, а иногда и вовсе подшучивал — нет, не в виде пустого подарка — над наивным Санкт-Петербургом, который внимал каждому слову, будь оно правдоподобным или нет. Жизнь стала возвращаться в прежнее русло, а воспитание Александра стало не большим, чем рутиной. Непосильной ношей, что язвительно напоминала Москве о прошлой «зажиточной» жизни в лице столицы, это больше не являлось.       Но в один момент что-то изменилось. По каким-то причинам Питер стал вести себя… Странно, пожалуй. Во всяком случае, ранее с таким Михаил не сталкивался и не совсем понимал, что ему нужно делать. Москва замечал то, с каким подавленным состоянием Александр встречает гостей и сидит на собраниях, пропуская информацию мимо ушей еще сильнее, чем обычно; видел, как он дергался при малейших шорохах и резких звуках; ну и мимо глаз первопрестольной не прошло то, как неохотно ребенок брался за еду. Его рассеянность достигла апогея, если говорить прямо. Сначала Михаил предполагал, что дело кроется в долгой разлуке Питера и Екатеринбурга, но, к сожалению, даже после встречи с Константином Александру на вид лучше не стало. Что-то в юной столице происходило подозрительное, однако ребенок никак не хотел с этим делиться. Точнее, самостоятельно разговор об этом не заводил, а Москва не особенно пытался подвести к нему: будь что-нибудь серьезное, у него обязательно бы поинтересовались. Но такой политики Михаил придерживался недолго; ровно до того момента, пока состояние Александра не стало влиять на его дисциплину и успеваемость. Вот тогда уже стоило задуматься.       Москва в замешательстве пребывал продолжительное время: просто не знал, как подступиться и стоит ли вообще это делать. Если он смирился с новым статусом Питера и обучает его, это не значит, что ему есть дело до каких-то личных коллизий ребенка. В том-то и суть — ребенка! Мало ли что там дети могут себе напридумывать… Но это так Михаил убеждал себя, что ему безразлично, но получалось, если честно, скверно. Ведь Александру, извечно уходящему из реальности, постоянно приходилось повторять по несколько раз одни и те же вещи или, например, и вовсе участвовать в переговорах без него. Москве, само собой, такое не нравилось. А когда он уже не выдержал и снова повысил голос на Питер, то понял, что так дела не делаются. Сначала была мысль спросить совета у Казани, однако, слегка подумав, Михаил решил, что и сам справится. Немаленький, в конце концов. Всего-навсего нужно подойти к Александру и полюбопытствовать, какого вообще лешего происходит.       Так, собственно, Москва и поступил. Дело близилось к отбою, когда он на своих правах учителя заявился в покои Питера, не забыв перед этим постучать.       — Александр Петрович, не поведаете ли вы мне, что с вами происходит? — Михаил, невзирая на удивленное лицо ребенка, — не каждый день он все-таки перед сном заходит к своему ученику — решил сразу перейти к делу. Тема щепетильная, отчего прелюдий не требующая.       — Что вы имеете в виду, Михаил Юрьевич? — Москва был более чем уверен, что Санкт-Петербург его понял и с первого раза, но все равно решил либо уточнить, либо притвориться незнающим.       — Александр Петрович… — вздохнул Москва и скрестил руки на груди. — Вы прекрасно знаете, о чем я. У вас что-то случилось? В чем причина вашего поведения?       И в этот момент Питер виновато опустил глаза и начал теребить ткань своей одежды. Какое-то время простояв с поджатыми губами, он все-таки произнес: — Если я скажу… Вы будете смеяться.       Михаил вопросительно поднял бровь и наклонил голову в бок. Заявление было более чем интересным. После такого-то точно захочется узнать подробности и разгадать корень проблемы. Смеяться при желании Москва мог над чем угодно, но что-то ему подсказывало, что это не тот случай. Александр Петрович хоть и ребенок, но все-таки необычный: как минимум, он город и столица Российской империи, а не человек. А это меняет многое. — Да впрямь? Будьте так добры, Александр, расскажите мне об этом, — он выдержал небольшую паузу и слегка напористо продолжил: — Быть может, вам нездоровится? Может, стоит поставить в известность императрицу? Лекарей? Вы не последнее лицо в нашем государстве, как-никак.       — Нет, не надо императрицу! И лекарей тоже! — замахал руками в протестующем жесте Питер. Москва про себя усмехнулся: все-таки задуманное получилось. — Хорошо, я вам расскажу… — смущенный Александр опустил голову еще ниже и обнял своей рукой локоть второй. Он молчал несколько секунд, то ли набираясь смелости, то ли борясь с самим с собой, а потом на выдохе выпалил: — Мне снятся кошмары. Почти каждую ночь, — глотнув воздуха, ребенок продолжил уже спокойнее: — Мне снится разное, иногда даже вы, но в основном папа. И там он… Там его… — закончить свою мысль у Питера не получалось. Он в моменте резко замолчал, сделав из губ одну тонкую полоску.       — Я вас понял, — послышалось от Москвы. Впрочем, тут действительно не требовались красочные описания, чтобы объяснить понятие кошмаров. Дурные сны есть дурные сны, там ничего хорошего нет. — И давно они вас посещают?       — Не знаю. Это все случилось внезапно… — честно признался тот. — Папы нет почти как год, и, возможно, это как-то связано…       Михаилу пришлось самую малость поднапрячься, чтобы вспомнить, когда умер Петр 1-ый. И ведь действительно: раз на дворе январь, значит, прошел год. Для Москвы и остальных городов, повидавших виды, год — это ничто, практически как минута на их огромном жизненном пути, а вот для Александра, которому и тридцати еще не было, это еще имело какое-то значение. И если учесть, как Питер был привязан к первому императору… Что ж, тогда его поведение вполне можно объяснить. Тоска? Горечь? Пожалуй, возможно.       — Михаил Юрьевич, не могли бы вы… Не могли бы вы побыть со мной, пока не я не засну?.. — пока Москва думал над ответом, крайне смущенный Александр решил, видимо, взять сам ситуацию в руки. Иначе эту резко взявшуюся из ниоткуда смелость не объяснить. — Мне… Страшно засыпать одному… Образ папы перед глазами возникает…       У Михаила в первые несколько мгновений не нашлось никаких слов, чтобы что-то произнести. Сейчас перед ним стоял не город, не уж тем более столица Российской империи — перед ним находилось маленькое и беззащитное дитя, обнажившее свою душу. Не то чтобы Москву дети умиляли или вызывали теплые чувства, но Александр Петрович в первую очередь ученик и только потом все остальное. А задача Михаила как учителя помочь, наставить Питер на путь истинный или как там еще делается… Дурные сны влияют на Санкт-Петербург, а следовательно, и на его поведение тоже, ну а поведение, вдобавок, уже портит качество уроков и пользу от полученных знаний. Значит, старания Москвы уходят зря. Выходит, и свое время Михаил тратит впустую. Такой расклад событий ему нравился мало. Именно поэтому, взвесив имеющиеся «за» и «против», он произнес:       — Хорошо. Посмотрим, что у вас за кошмары такие… — и сразу же добавил: — Но только один раз, Александр Петрович.       Плечи Питера, облегченно выдохнувшего, сразу расправились. В его глазах даже появилось что-то отдаленно напоминающее прежний блеск. — Спасибо вам, Михаил Юрьевич!       — Ложитесь лучше, — проговорил Москва чуть строгим тоном. — У меня не так много времени: после вас еще дела есть, — а мысленно к своей речи добавил: «например, Камалия».       Питер послушно покивал, и так как на нем уже находилась одежда для сна, он быстро оказался в кровати. Михаил же, в свою очередь, присел на неподалеку стоящий стул, закинул ногу на ногу и скрестил руки. А что дальше? Москва, очевидно, никаких сказок не знал — точнее, знал, но только те, которые брат рассказывал, а такие сказки уснуть явно не помогут… По своему опыту Михаил-то знает. А большего предложить он и не мог.       — Вы только не уходите никуда, пока я не засну, пожалуйста, — послышалось жалобно от Александра, повернувшегося лицом к учителю. — Вы же не уйдете?       — Уйду, если продолжите болтать попусту, Александр, — усмехнулся Михаил, склонив голову. Судя по всему, Питера ответ удовлетворил, ведь он, замотавшись в одеяло получше, прикрыл глаза. Москва же отвел взгляд в сторону и резко призадумался. Что делать, если дурные сны у Санкт-Петербурга не прекратятся? В этой области Михаил экспертом совсем не был. Сколько должно пройти времени, чтобы Александр перестал горевать по Петру 1-ому? Кошмары ведь наверняка связаны с этим: более других беспокоящих проблем у юной столицы не было. Отчего-то Москве казалось, что у Питера давным-давно закончился траур, но, видно, ошибался, раз происходит то, что происходит. Хотя, возможно, дело и не в трауре вовсе, если учесть, что и Михаил появляется в дурных снах ребенка. Он про себя усмехнулся: а как же? Москва много кому снится и мало кому в хорошем ключе. Привилегия первопрестольных столиц, знаете ли.       Еще какое-то время в покоях было тихо, пока Михаила не вывело из мыслей недовольное мычание со стороны кровати. Он вопросительно приподнял брови и выпрямился. Медленным шагом направился к Питеру и приметил, что тот сквозь дымку сна хмурится. «Кошмар и так быстро?» — подумал Москва про себя. Не требовалось быть умным, чтобы понять, что Александру радуга и белогривые кони не снятся.       Михаил присел на край кровати и в непонимании почесал затылок. Стоит ли будить Питер? Может, надо что-то сказать или все оставить так? Ну нет, третий вариант точно никуда не годится. Тогда ничего не поменяется. И все будет бессмысленно.       Когда Александр скривился и промычал что-то невнятное снова, Москве в голову пришла лишь одна мысль, которую он поспешил осуществить в жизнь: положил свою руку на лоб ребенка. То ли чтобы не брыкался, то ли чтобы попытаться вытянуть все плохое — неясно. Но, справедливости ради, это действительно помогло: совсем скоро лицо Питера разгладилось, а дыхание, казалось, стало реже.       Михаил в такой позе решил посидеть еще немного. Чтобы наверняка. Потом рука со лба перешла на плечо и осторожно его огладила. К чему это было сделано, Москва и сам не понял. Однако же в момент, когда Александр, все так же в спящем состоянии, сладко причмокнул, — а так при кошмарах явно не бывает, — Москва еле слышно посмеялся и перестал касаться Питера.       Поправив одеяло Александра, Михаил решил более не задерживаться в покоях: потушил светильник и бесшумно вышел. Может быть, сегодня Питер будет спать спокойно. А может, и не только сегодня.