Мой

Во всей этой ситуации Куроо злится только на одного человека. Это мог бы быть Бокуто, который все и начал: заполучил самое главное сокровище в лице Акааши и превратил свою жизнь в сказку, достойную восхищения и зависти. Но Куроо – на удивление – выскребает из себя благодарность. Это мог бы быть Акааши, который просто промолчал – дал случиться тому, что затащило Куроо на самое дно, и сам же утягивал в страшные подводные течения. Но Куроо лишь захлебывается благоговейно. Это могло бы быть все случившееся и несбывшееся, годы общения и пауза, давшая им соскучиться друг по другу, что-то забытое старое или совсем новые ощущения. Любая деталь: доверие к Бокуто, слабость перед Акааши, одиночество и совсем глупое желание быть просто любимым. Любая деталь – и каждая указывала бы на него самого. Куроо злится на себя, потому что понимает, что тонуть больше некуда. Просто однажды эйфория сменяется отчаянием: сначала просто гаснет, а потом снова разгорается, но какой-то больной зависимостью, жаждой посреди оазиса. И чем больше Куроо получает, тем невыносимее кажется нехватка. Когда год назад они все втроем, пьяные и разгоряченные, оказались в одной постели, Куроо не думал, что это будет иметь какое-либо значение. И даже когда это начало повторяться – уже вполне осознанно и согласованно, – это все еще казалось лишь приятным баловством. Они были взрослыми людьми, знакомыми со школьных времен: не было неловкости или противоречий. Напротив – тянуло друг к другу шало и увлеченно. Это скрасило месяцы одиночества: работа в офисе – вот-вот до повышения – не позволяла строить личную жизнь, но отношения с Бокуто и Акааши встроились в жизнь Куроо сами, почти даже легко и практически без проблем. Почти легко, потому что все-таки у всех были свои дела: Акааши днями напролет зависал в издательстве, а Бокуто посвящал большую часть времени тренировкам. Найти общие точки пересечения в календаре было тяжелее, чем могло бы показаться, но даже в этом были свои плюсы: приятнее всего было утолять голод, превращающий встречи в яростное нетерпение и пылкую несдержанность. А практически без проблем было потому, что все они были не против: ни Бокуто с Акааши, которые уже годами встречались, ни Куроо, у которого в последний раз что-то серьезное проклевывалось пару лет назад – но так и не вышло на новый уровень. Можно сказать, проблем-то и вовсе не было – как и особых правил. Возможно, это было проблемой. Возможно, им стоило все-таки в какой-то момент обозначить нюансы, на которых держались бы их отношения, а еще лучше – с этих мелочей и начать. К примеру, окружить Акааши колючей проволокой и даже не пробовать искушаться. Выколоть для верности глаза и больше не видеть ни белой кожи, ни родинок, о которых до этого не знал. Стереть память. Утопиться. А получилось – утонуть. Куроо злится, что не учел таких очевидных вещей перед тем, как все это начать. Очевидной красоты Акааши, о которой всегда был в курсе, но еще не сходил с ума. Очевидной мягкости: касаний, взглядов, обращений. Очевидной притягательности – а о ней Куроо уже знал, знал еще со школы: не просто кололся об острые углы Акааши, а цеплялся и заглядывал за них, оборачивался вслед, а может, даже выискивал лишний раз в толпе. И это нормально. Так по-очевидному нормально, что осознание этого не удивляет Куроо. Это и осознанием-то назвать сложно – все не меняется в конкретный момент и не бьет этим по голове. Это просто происходит: Куроо смотрит дольше, вжимается крепче, целует глубже, не перестает думать – постоянно. Хочет уже не просто как раньше: как друга – парня друга, – с которым можно развлечься – и с его парнем. Хочет просто… по-другому. Куроо злится, потому что это легче, чем завидовать – не ревновать даже, ведь Акааши изначально не его. Завидовать Бокуто значило бы желать отобрать, вот только Куроо – хороший друг, и даже слишком. Оставалось лишь затыкать в себе все эти ненужные желания, вписываясь ровно в то, что предлагается. И без того же на блюдце подается: вот мой возлюбленный, и я разрешаю тебе его трахать сколько влезет. Ты только не влюбляйся. Куроо не влюбляется – Куроо давится отчаянием и хочет большего. Хочет меньшего: чтобы не три пары рук, а лишь две, не шум и громкие голоса, а шепот на выдохе. Это кажется недосягаемым. А потом Бокуто улетает на сборы, и Куроо переезжает на время к Акааши. Расстояния внезапно схлопываются, как и время врозь – стирается. До этого Куроо всегда был лишь гостем в их квартире, и даже не каждый визит заканчивался сексом – они все еще могли просто весело проводить время. В какие-то дни все вместе, а в другие – как старые-добрые – за приставкой лишь с Бокуто. Но ни разу Куроо не оставался наедине с Акааши на несколько дней. В этом нет никакой необходимости – разве что внутри самого Куроо чем-то жгучим и поджидающим, – но Бокуто сам просит: а чего вам, мол, без меня одним быть. Как и в тот раз: а чего бы нам не переспать опять? Как и в тот раз, Акааши молчит, не соглашаясь активно, но и не отказываясь яро. Будто хочет просто быть не при делах – играя при этом самую главную роль. Впрочем, Куроо даже не думает, и тоже – как в тот раз. Берет с собой свой базовый минимум и костюм в офис – остальное можно и у Бокуто одолжить. Боится даже представлять, какими могут быть эти дни вместе: получится ли сосредотачиваться на работе и не залипать бездумно на Акааши; сможет ли он держать руки при себе, если это будет слишком некстати; а главное – как себя будет вести Акааши. Это будоражит и качает на легких волнах нетерпения. Однако дни сливаются в скучные серые будни, совершенно обычные для взрослых людей: утром они встают в разное время и уходят на работу, видятся лишь вечером и обмениваются разве что общими уставшими взглядами. Не так себе Куроо воображал райские дни с Акааши, но реальность придавливает рутиной и обязательствами. Поэтому даже ими Куроо пользуется: заказывает им ужины, готовит с вечера одежду – оказывается, Акааши не отличается привычкой заранее позаботиться об утреннем комфорте, – заезжает за Акааши после работы, если совпадает по времени: оба заканчивают ненормированно-сверхурочно, и каждый раз секрет, во сколько им предстоит пересечься. Куроо удивляется. Одно дело – видеться на выходных, зная точно, что все внимание будет друг на друге, совершенно другое – жить в повседневности и банальности, где каждый занят собой и просто пытается выкарабкаться из очередного тяжелого дня. Возможно, с Бокуто у них по-другому. Куроо почти даже уверен, что они-то вечером, наверное, как минимум обнимаются, чтобы восполнить силы – а у Бокуто их всегда много, – а как максимум… Да и разговаривают, скорее всего, на разные темы, которые заставляют Акааши расслабляться и улыбаться свободно. Конечно, Куроо тоже с ним разговаривает, вот только почему-то их общение будто откатывается на месяцы назад, словно их ничего не связывает, кроме вежливости и общего друга. И каждый вот такой день, заканчивающийся в темной тишине спальни, колышет в голове Куроо легкую панику. По крайней мере, спят они вместе. Кровать Куроо знакома отлично и размерами, и мягкостью, но никогда он еще не лежал на ней без каких-либо действий. С Акааши вот так, у плеча – да, но обычно они куда теснее, и никогда – молча. Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница – неделя сливается в один ком, окончательно забирая все силы. Акааши возвращается поздно, так же поздно оказывается в постели, и в целом все ощущается запоздавшим, задолжавшим Куроо. Впервые Акааши кажется таким далеким, хотя находится до головокружения близко: можно руку протянуть и коснуться ладонью спины. Они лежат в темноте, и даже луна не освещает комнату из окна: его зашторили основательно, позаботившись о выходном субботнем утре заранее. Куроо и не нужно ничего видеть перед собой, все – в запахах и звуках: Акааши чувствуется рядом теплом и пряностью, дышит размеренно и глубоко – уже уснул. В этом есть свое очарование, и Куроо хотел бы довольствоваться этим, однако что-то внутри отзывается голодом и нуждой. Между ними ничего страшного и плохого не произошло, и это вовсе не беспокоит. Но в том-то и дело, что между ними не произошло ровно ничего. А хотелось так много. Куроо позволяет себе закрыть глаза и хотя бы в мыслях прижаться к телу Акааши, просто представить, каково бы это было. Не в порыве страсти, как когда они с Бокуто оба зажимают его с двух сторон, а как сейчас – укрывая и успокаивая. Хотя, конечно, Куроо не хватает и первого тоже: он затосковал по знакомому жару и волнению, особенно за все эти дни так близко. Привычная обстановка спальни не помогает забыться – сколько они здесь попробовали и сколько узнали друг о друге. Вот только все равно во всем хаосе смешанных тел всегда выделялся Акааши: притягивал взгляд, чувствовался ярче, был желаннее. Все еще такой. К Бокуто у Куроо никогда не было ничего, кроме дружеской привязанности. Пусть и она вышла на совершенно новый уровень, но тихими ночами – как сегодняшней – Куроо не думает о поцелуях Бокуто и не хочет держать его за руку под одеялом. Это даже звучит как бред. Так же должны звучать мысли об Акааши, вот только они научились разрастаться в фантазии пошире, подкидывая все новые картины. Вот Акааши лежит на груди Куроо, щекоча подбородок кудряшками. И это приятно. Вот Акааши мажет губами по шее, еле ими касаясь. И это приятно. Вот он обнимает за спину, укрытый всем телом Куроо. И это приятно. Вот он целует Куроо, тихо и неторопливо. И это лучше, чем просто приятно. Плохо то, что в каждой из этих мыслей Куроо всегда только с Акааши. Это навязчивой идеей поселяется в голове несколько месяцев назад, когда вдруг начинает хотеться другого. Не быстрого и шумного секса, разбавленного шутками и грязными разговорами, а неспешной прелюдии, доводящей до исступления. Не неудобных поз и роя мыслей в голове, а полного беспамятства в окружении тепла и тесноты. Не смеха и громких голосов – он ведь и сам-то не прочь поболтать, – а лишь шепота прямо в губы. Мысли об этом кружат голову: еще немного – и до свернутой шеи. Мысли об этом – самоистязание. Мучение в красивой обертке со сладкой присыпкой. Слаще только губы Акааши. Куроо не целовал их пятый день, но чтобы забыть их вкус, нужно куда больше времени. Куроо все равно столько не проживет. Освежить голову получается только следующим утром на пробежке: он так и засыпает в глупых фантазиях и не винит себя в том, что сны видит тоже характерные. Он просто обычный человек со своими слабостями – лежащими на соседней подушке прядями вразброс. Если все так и будет продолжаться и они будут ждать возвращения Бокуто, то лучше Куроо вернуться к себе домой, потому что однажды он просто не сдержится и наделает глупостей. Эта мысль горчит на языке: что же за друзья они тогда такие, что даже ужиться не могут с уютом. Но догоняет следом другая: что же за друзья они такие, когда один второго хочет полностью и без остатка. Когда Куроо возвращается в квартиру и первым делом идет в душ, он не ожидает, что ванная комната уже будет занята. Акааши, уже проснувшийся, встречает ровной голой спиной и даже не вздрагивает, пересекаясь в отражении зеркала взглядами. В отличие от самого Куроо, который зависает на несколько секунд, и лишь потом додумывается произнести: – Я потом тогда приму душ. И запоздало: – Доброе утро. Зрелище из жалких: остается поджать хвост и удалиться, давя скулеж в горле. Но Акааши успевает предложить – а это именно предложение: – Чего нам стесняться? В горле вместо скулежа давится сердце, подпрыгнувшее так высоко, что падает следом тоже низко-низко. Обжигает живот, как плавятся сейчас разгоряченные пробежкой мышцы. Куроо раздевается почти на автомате. Акааши перед ним заспанный, отдохнувший. Ниже ростом ровно настолько, чтобы носом в кудрявую челку утыкаться. Но Куроо не двигается, потому что даже со взором сверху чувствует себя покорным. Поэтому лишь ждет, пока Акааши берет душ и настраивает воду, а потом поливает их поочередно теплыми струями. Куроо видит, как Акааши прослеживает взглядом его плечи и грудь вдогонку за движением капель, – потому что сам смотрит только на лицо. Опустит глаза ниже – перестанет быть в ответе за руки. Заскучавшее выражение лица Акааши ломается, когда он спрашивает: – Почему Вы остались у меня? У Куроо на это есть так много ответов, но он спотыкается о чуть нахмурившиеся брови перед собой и выдает: – Ты против? Если да, то я могу… Акааши поднимает душ и заливает Куроо водой, брызгая на лицо. – Я не говорил этого. Действительно, не говорил. Куроо убирает ладонью упавшую на глаза челку и признается: – Просто это прозвучало как укор, знаешь. – Может, это и есть укор, – говорит Акааши, оглушая Куроо. Сбивает с толку еще больше, когда без выражения наливает в ладонь шампунь, но вместо своей головы тянется к Куроо и впутывается в его волосы. От долгожданного контакта пальцы на ногах поджимаются – Акааши очень близко, а еще голый и мокрый. Куроо мечется в контрастах от его действий, от его слов. От лица, невозмутимого и как будто обиженного. – Тогда я не понимаю, – тихо говорит Куроо. – Если ты не против, что я живу с тобой, что тогда не так? Акааши молчит, словно раздумывает. – Скажите, как так получилось, что мы пришли к тому, что Вы сейчас живете со мной? – Ну, мы… довольно сблизились. Все втроем. – В этом дело? Только если втроем? – Я не понимаю, Акааши, – Куроо морщится, запутавшись, – что ты… – Вы меня не хотите? Только меня? Движение пальцев в волосах останавливается, и весь Акааши застывает, смотря в грудь Куроо. Эти два вопроса эхом повторяются в сознании, но не становятся все тише и тише. Напротив, каждым звучанием – вы меня не хотите? только меня? – бьются в стены внутри Куроо. До трещин во всех плотинах, воздвигнутых упорно, сдерживающих старательно. Всего лишь иллюзия – давно их уже нет, а Куроо на самом дне. Он наконец поднимает руку, а пальцами – подбородок Акааши. Ему не нужно далеко идти, они почти впритык, почти впечатанные друг в друга. Хочу, конечно, думает Куроо, смотря в глаза Акааши, и шепчет тоже: – Очень хочу. То ли голова сама опускается, то ли это Акааши тянет ее на себя – но расстояния между ними внезапно не остается. Движения отработанные, привычные: вторая рука прихватывает за спину, шея оказывается в тисках объятий, язык влажно скользит в горячий рот – и тишиной глушит окончательно. По этой тишине – в мыслях, внутри себя, сытой и удовлетворенной – Куроо скучал. Еще не знал, какая она, как не знал, каков на вкус Акааши – просто Акааши, сам по себе, – но все равно истосковался. Поэтому целует Куроо долгожданно, желая отхватить как можно больше, словно боится, что все растворится через секунду. Ни через секунду, ни через две ничего не исчезает – лишь вжимается крепче и ощущается только ярче. Акааши отзывчив, Акааши щедр, и то ли это потому что все его внимание не рассеивается на двоих и прицельно бьет только по Куроо, то ли Куроо действительно заслуживает всех этих даров: в рот ему жарко выдыхают, и хочется только на этом и выживать – пустить по венам, пить вместо таблеток, слушать на повторе. Вдвойне – трижды, в сто раз – приятнее от того, что Акааши все-таки хотел. Тоже думал, и даже, видимо, мучился, за что Куроо себя ругает. Извиняется мягкими касаниями и поцелуями по лицу, корит себя за сомнения и все-таки больше всего радуется. Невозможно не ликовать, когда Акааши сам подставляется, всем телом ощущается – все еще совершенно голым и абсолютно мокрым. Провалом в памяти – секунды, когда они неуклюже и быстро смывают пену, кутаются в полотенца и доходят до спальни. Кожа все равно влажная, с волос капает вода и мурашками скользит по телу – из открытого окна свежестью задувается утро. Но о дискомфорте нет и речи: удобно, все удобно, когда это ладони Акааши, его тяжесть и его запах. Одеяло намеренно летит на пол, мешающее и горячее – им и без того тесно и слишком жарко. Распластанный на простынях Акааши – страница из порно-журнала. Куроо приподнимается над ним на коленях и взглядом обводит все тело. Плечи белеют, не тронутые солнцем, редкие родинки темными маленькими точками выступают на коже – больше только соски, твердые под пальцами. Мышцы живота расслаблены, но легко сокращаются, если побеспокоить: провести ладонью, к примеру, или прижаться языком прямо над пупком. Куроо ничего из этого не делает – он и так все это знает, – он просто смотрит. Смотрит, как Акааши сам лениво ведет пальцами вниз по телу, доходя до тазовых косточек. Ровный член лежит на животе соблазнительно, но никто из них его не касается. Вместо этого Куроо снова поднимает взгляд на лицо Акааши, ищет на всякий случай любые черты недовольства или желания все прекратить. Акааши смотрит из-под прикрытых век и облизывается, темнея скулами, – и Куроо готов пробить дно, чтобы упасть еще ниже. Но падает он только на Акааши, укрывает всем телом, устраиваясь между бедер, и снова целует. Непривычно хорошо – чувствовать чужой жар непрерывно: никто Акааши не забирает, не меняет позы, не отворачивает. Возбуждение копится слишком быстро, потому что отвлечься нет возможности – это и не нужно, ведь Акааши только для Куроо. Обнимает только его и готовится отдаться только ему. Мысли об этом опасным огнем щекочут: довольство и волнение граничат с чем-то неприятным, желающим присвоить себе окончательно. Но Куроо старается не думать об этом – о будущем и далеком, – ведь именно сейчас Акааши обвивает его ногами, подстраиваясь под легкие покачивания бедер. Именно сейчас он откидывает голову в сторону, подставляясь шеей. Прямо сейчас им никто не мешает, и Куроо не собирается терять ни минуты. Хоть это и не значит, что он будет торопиться. У них всегда в спальне есть смазка и презервативы, и Куроо чувствует себя как дома, отправляясь за нужным, и ложится потом рядом с Акааши на бок. Не может перестать его целовать, пусть это давно уже становится чем-то размытым и растекшимся: лишь бы коснуться губами, лишь бы провести языком. Именно поэтому Куроо чувствует, как Акааши вздрагивает и открывает шире рот, когда его член оказывается во влажной от смазки ладони. Куроо проводит рукой вверх и вниз, выкручивая запястье, и улыбается шало от дрожащего дыхания у уха. По собственному телу скользят руки, хватаясь и утягивая ниже, но Куроо перестраивается: засовывает руку под бедро Акааши, поднимая его вверх к своему телу. Открывая себе достаточно места, чтобы удобно растянуть Акааши. От этой перемены Акааши хмыкает и послушно отодвигает вторую ногу в сторону. На секунду Куроо думает: какой хороший вид открылся бы Бокуто, сиди он сейчас там, внизу. Но никого другого с ними больше нет. И это пальцы самого Куроо скользят между ягодиц, поднимаясь до самих яиц и вновь опускаясь вниз. Он прижимается своим горячим членом к бедру Акааши, и даже этот контакт плавит ему сознание. Настолько, что он бессмысленно хрипит: – Так скучал по тебе. Ему не нужно ничего в ответ, достаточно громкого выдоха – реакцией на то, что Куроо вводит первый палец. Все происходит легко и дальше: опыта у них навалом, и каждый из них знает, как приятнее всего подготовить Акааши. К третьему пальцу внутри у него откидывается голова, чем Куроо пользуется: засасывает кожу на шее, не контролируя зубы. Слышит шипение: то ли из-за укусов, то ли от того, что Куроо крутит ладонью. Впрочем, стоит у Акааши все так же. У Куроо – тоже, крепко и основательно, поэтому, убедившись в хорошей работе, Куроо приподнимается, чтобы перекатиться на Акааши. Но тот его останавливает и сам поворачивается. Закидывает ногу через Куроо и седлает его бедра. – Я тоже, – говорит внезапно, проводя руками по плечам Куроо, – скучал по этому. Отчего-то снова хочется целовать Акааши – и только. В молчании не слышится укор, в глазах не находится отторжения, когда Куроо так и делает: вскидывает подбородок и прихватывает чужие губы. Те отвечают с готовностью, и Акааши снова тесно обнимает, как в самом начале. Куроо опирается одной рукой на кровать, а второй прижимает Акааши ближе – словно это вообще возможно. – Так почему молчал? – спрашивает Куроо, оттягивая мокрые прядки на затылке Акааши. – Ты же знаешь, одно лишь слово от тебя, и… – Знаю, – звучит в ответ. – Поэтому и не хочу, чтобы это было, потому что я попросил. Вы не… Акааши отводит взгляд и чуть отворачивается, но Куроо тут же прижимается губами к его щеке. – Что «я не»? – Вы ни разу не притронулись ко мне за неделю, – говорит Акааши, и на этот раз смотрит перед собой твердо – словно и не было тени сомнения на лице. – Что мне оставалось думать? – Что я каждый вечер мысленно руки себе отрывал, чтобы не наброситься на тебя. Куроо тихо говорит это в кожу Акааши, боясь сорваться голосом: внутри все беснуется и обваливается кусками облечения. – Я так, – говорит он, хватая волосы Акааши в кулак, – так сильно хотел тебя. Только тебя. Просто тебя. Нас вдвоем. Акааши ерзает на месте и протяжно выдыхает, откидывает голову вслед за утянувшей назад рукой. Куроо не медлит – языком проводит длинную мокрую линию по шее и припадает к уху. – Скажи, – шепчет он, – скажи, что ты только мой. Акааши громко дышит, впиваясь пальцами в плечи Куроо. Толкается бедрами теснее, вызывая у обоих стоны. – Только Ваш, – голос еле слышится – скорее ощущается вибрациями на шее, – сегодня только Ваш. Пожалуйста, Куроо-сан. Руки Куроо не держат. Он падает на кровать, заваливая Акааши на себя. Шарит рукой по поверхности в поисках презерватива, а когда находит, хрипит пересохшим горлом: – На секунду, Акааши, всего на секунду приподнимись. И если касание руками к члену приносит резкую волну наслаждения, то потом, когда Акааши садится на него, плавно вбирая до последнего сантиметра, блаженство звенит в голове чистым и тонким звуком. Много времени им не нужно – Акааши начинает двигаться, медленно покачиваясь и потираясь о живот Куроо. Это все так знакомо, начиная весом на себе и заканчивая тугим жаром вокруг члена. Это все такое новое: тихий шорох простыней и томное, плавное скольжение тела. Акааши то поднимается, опираясь на руки, то вновь опускается за нескладными поцелуями – губы постоянно съезжают, не в состоянии поймать единый ритм, – и тогда Куроо сам двигается, хватая того за задницу. По голосу Акааши становится ясной вся картина: то он глухо стонет на выдохе, то срывается на маленькие частые звуки – почти удивленные, не знай Куроо, что под закрытыми веками глаза Акааши закатываются. А Куроо знает: подстраивается под движения и толкается навстречу, следя за лицом над собой, гладит бедра и давит на поясницу до сладкого изгиба под ладонями, массирует загривок, легко царапая ногтями. Он все знает – и сам же этим наслаждается, пока Акааши звучит для него – и только для него. Возможно, через неделю, месяц, два снова будет обилие касаний – в три пары рук, отворачивающих, перетягивающих, препятствующих, – будут столкновения локтями и коленями, будет теснота – не та, что сейчас растапливает и сплавляет, а другая, мешающая. Взгляды, недостающие, сокращенные в два раза и временем, и просто своими касаниями. А Куроо бы в них тонуть непрерывно. Поэтому сейчас он смотрит. Ловит щеки Акааши в ладони и целует, замедляя движение, замедляя время, все их существование. Мой, звучат мысли пьяно и шало. Они меняют положение, и Куроо накрывает Акааши всем телом. И даже этого ему не хватает, и он все пытается отхватить больше, потрогать везде, показать, что даже всего двумя руками он сделает так же приятно. В голову лишнее все лезет и лезет. В голове все повторяется и повторяется: мой-мой-мой. Под каждый стон, под каждый толчок, каждой секундой. – Еще, – просит Акааши, облизывая губы и дыша через рот. Куроо тоже нужно – еще. Больше, дольше, полностью и – безвозвратно. Клеймом на теле, шрамом, уродливым и безобразным, чтобы никто не спрашивал. Чтобы все отводили взгляды и ни на шаг не приближались, не тянули руки и не касались. Оставили их только вдвоем. И пока все так и есть, Куроо подхватывает ноги Акааши и обвивает ими талию, держит крепко, впиваясь в самую мякоть, в самую мягкость, в белоснежность и в самую дрожь. Вбивается в тело под собой с сосредоточенным пылом, догоняя удовольствие и пытаясь его поймать. Это легко, когда в нос забивается запах Акааши: пот, и секс, и он сам. Это легко, когда за волосы тянут исступленно и к себе так же – тянут и утягивают. Это так легко и свободно, что Куроо прыгает, срывается с разбегу, как только слышит срывающиеся и протяжные стоны в самое ухо, и летит, и летит, и летит. А потом мир проживается в эффекте блюра следующие долгие секунды. Автоматизм и полный откат до заводских настроек, чистый лист в голове и единственное желание – дышать. Только уже лежа на спине рядом с Акааши, Куроо начинает приходить в себя и улавливать смысл… всего. И пока до конца не поставил голову на место, находит ладонь Акааши и подносит к лицу. Целует костяшки пальцев – скорее мажет губами по коже, но главное держит крепко, уверенно. Обещающе. Куроо не знает, что обещать. Что ему вообще делать. Он поворачивает голову и встречается взглядом с Акааши, который уже смотрит на него. Из Куроо рвется всякий бред, похожий на это был лучший секс в моей жизни почему мы не делали этого раньше надо почаще отправлять Бокуто подальше кажется, я люблю тебя. Куроо и говорит: – Повтори это еще раз. Скажи, что ты только мой, Акааши.