Так сгорает рассвет

— Мой супруг не должен спрашивать разрешения, чтобы поцеловать меня. Горячность меж телами сотрясала их дыхание. Под кожей бурлил огонь. — Мидеймос, меня даже от голоса твоего ведет, ноги и руки не слушаются, — признался Фаенон, высматривая в глазах Мидея тот самый пожар, в который хотел поскорее окунуться с головой. — Ты такой сладкоречивый… Палец с острым перстнем надавил на позвоночник, Фаенон был в шаге от того, чтобы завыть. Он изнемогал, его тело полностью отдалось волне вожделения. Стоило Мидею просто оказаться рядом, просто сказать «добрый вечер», просто широко улыбнуться, как он всегда делал это, возвращаясь в купальни, и Фаенон терял рассудок. Как в бреду, как объевшись ядовитых цветов, Фаенон терял волю, вверял ее в руки наследному принцу и к своему великому удовольствию считал себя его затертой, исполненной привязанности вещью. Самой обычной вещью. Лишенный души и всех человеческих благ, Фаенон согласен был утратить право назвать себя гордым венцом творения всесильных и всемогущих титанов, отказаться от всяческих почестей, возвышений, даже питаться лишь дыханием своего Мидеймоса, лишь бы его не отпускали, лишь бы они ни на мгновение не разлучались. Такое сильное чувство, оно сжигало Фаенону внутренности и воскрешало Мидеймосу вкус к жизни. Вспыхивая от поцелуев, больше похожих на схватку равных соперников, наследный принц уже соглашался бросить в огне престол, свое славное имя, свою истерзанную память и свое бессмертное тело. Лишь бы Фаенон прижал его ближе к своему сердцу сейчас и снова сказал что-нибудь одурманивающее. Не сразу поняв, что нетерпение привело к быстрому разоблачению, Фаенон, однако, ничего не предпринял. Ни толики лукавства не было в его словах, когда он признался, что рядом с Мидеймосом лишается физических сил, а из его конечностей пропадает всякое послушание. От излишества притязаний Фаенон впился в его шею острым, голодным укусом, уже подозревая, что получит свой лакомый кусочек. На Мидеймосе не успевали сходить старые следы любви — тут же появлялись новые. Впрочем, сам Фаенон, виновник сея шалости, от этого претерпевал некоторые затруднения. Чаще всего Мидеймос особенно страстно целовал его там, где сияло клеймо солнечного знака, аккурат под ним или прямо на нем могли располагаться темные пятна, таявшие несколько дней. Это нельзя было назвать страданием. Смотрясь в зеркало, Фаенон лишь с гордостью и благоговением мог вспоминать поцелуи своего мужа, их вечера и ночи, их самое сокровенное и самое раскрепощенное время. Люди, конечно, заключали в себе главное неудобство. Их странные улыбки, неуместные остроумные комментарии не заставили Фаенона усомниться или просить Мидея усмирить свой пыл — пусть остальные знают, чем занимаются влюбленные молодожены. Уж в пору истинно новой эры, когда за пределами вселенной расположились прочие и прочие боги, миры, планеты и герои, Фаенон убедил себя дать волю нутру, изголодавшемуся по покою. Лишь дождавшись заветной секунды, когда возможно уединение, Фаенон мог наконец становиться самим собой, околдованным и подверженным самым низменным желаниям. Стоило им с Мидеймосом занять особые покои, предназначавшиеся златиусам, в купальнях, и они пропадали какое-то время, просто утонув и захлебнувшись в поцелуях. Фаенону становилось дурно от воды в ваннах, от пара, исходившего в обилии, от горячности собственной разогнанной до предела крови, от жара тела Мидея, от его сильных рук, от его требовательных, чуть грубоватых, стискивающих объятиях, но он все равно не находил сил, чтобы их разомкнуть, чтобы хоть немного оттолкнуть от себя супруга. Проще отказаться от воздуха, чем от Мидея, вот так он и рассуждал. Если же стук служителей купален или друзей прерывал их чувственные беседы без слов, приходилось прерываться, и Мидеймос, обычно выражавший разочарование чуть ярче, завел привычку напоследок целовать Фаенона в левую часть груди, туда, где скрывалось сердце, как будто закрепляя обещание обязательно продолжить позже. Фаенон, познав любовь и острую нужду в привязанности, во мгновение оценил по достоинству все прочитанные книги, в особенности романтические рассказы и романы. Там жгучесть меж двумя душами расходилась на слова, на страницы целых множеств томов, которые складывались в династии и саги. Старое убеждение Фаенона заключалось в том, что подобный эпос хорош только на бумаге. Ощутив все описанное под своей кожей, собственными внутренностями, Фаенон уверовал. Его вера, правда, отличалась от того, что уготовила судьба. Начиналась и заканчивалась она одним лишь супругом. Отчаяние его состояло лишь в том, что и это помышление Фаенону хотелось разделить с ним. И однажды хватило нетерпеливости, чтобы об этом заговорить. — Тебе знакомо подобное? С жадностью поглощая все речи Мидея, умудренного сокровищами царской библиотеки, Фаенон лелеял в сердце признание принца: — Пожалуй, истинно так. Когда прикасаюсь к страницам, я чувствую, что теперь я тоже причастен к тому, что зовется любовью. Той самой, ради которой отдать можно что угодно: и престол, и власть, и жизнь. Фаенон немедленно оказался перед лицом Мидея. В нем бушевало страстное желание слушать мужа дальше и сейчас же заставить его замолчать, чтобы послушать, как горячо он порыкивает, если его неожиданно поцеловать. Спальня мужчин была обставлена с минимальными усилиями их собственных персон: им нужны были лишь кровать, самая широкая, какая поместилась в комнате, несколько ящиков для хранения всячины, да и стены с потолком. В остальном их дом содержал все, что было необходимо, но более всего они довольствовались друг другом, порою забывая и про завтраки с обедами. — Откуда ты знаешь мои мысли? Откуда тебе известно все, что таит мое слабое сердце? — нашедши покой на коленях Мидея, спросил Фаенон, требуя ласки не только словесной, но и телесной. — О, не обольщайся, твой супруг не провидец, — как-то неловко и невпопад усмехнувшись, ответил Мидей, но лишь оттого ответил так нескладно, что захотел вжать Фаенона в себя плотнее. От этого Фаенон не сдержался и шумно вдохнул носом. — Мой супруг, конечно, не провидец. Он всего лишь властитель и повелитель, всего лишь господин всея мира, что простирается перед нашими взорами, — уверенно сказал Фаенон, от желания подразниться понизив тембр голоса. — Обычное бахвальство, — Мидеймос приложил палец к губам Фаенона, понадеявшись на этот непрочный жест, чтобы воззвать к разуму, — уместнее ограничиться Кремносом, если уж ты хочешь поговорить о моих владениях… — Расширишь каструм, — уже потеряв терпение, сказал Фаенон и отпрянул от пальцев мужа, чтобы дотянуться до его шеи и как следует ее расцеловать, — поведешь за собой всех честных людей, станешь во главе нашего мира. Я знаю, ты достойнее всех наследников, ты сильнее всех богов. — Звучишь кровожадно, Спаситель, — не придумав, как остановить супруга, Мидей решил сдаться на растерзание, — теперь нет нужды воевать. Не думай о раздоре, не думай о битвах. Если в тебе все еще противится дух противоречия, выплесни эту энергию во благое дело — потягай бочки с водой, помоги девушкам на базаре взбить масло, в конце концов. Примени свой болтливый рот по назначению… Фаенон, все еще восседая на коленях принца, вдруг сотрясся и повалил его на кровать. Теперь ему был предоставлен доступ к животу и груди мужа. Если прежде они задумали бы сразиться врукопашную, украсив друг друга несколькими синяками или ушибами, то теперь подобные действия играли в их жизни иную роль. — Расскажи мне, каково правильное назначение моего болтливого рта, Мидеймос? — взгляд Фаенона скрывал тот опасный пожар, который вновь зародился внутри его тела. Мидей запнулся, его задушило собственное вожделение. Фаенону ничего не стоило привести его в исступленное состояние — хватало лишь взгляда, лишь прикосновения, лишь слова в игривой манере. Противостоять странным чарам, которыми Фаенон умело пользовался, чтобы вить из принца веревки, он не научился. Восседая на Мидеймосе, Фаенон выглядел столь же величественно, как если бы занял царский трон. Его прямая спина, взгляд сверху вниз, тяжесть тела… У Мидея всегда от этого кружилась голова. — Ты и сам прекрасно знаешь, — уже выдав и себя, и свое желание, проворчал Мидей. — Нет уж, научи меня, — возразил Фаенон и, о Кефал всемогущий, сжал бедра, — просвети своего мужа, Мидеймос, расскажи, как я должен поступить. Фаенон обожал это делать, обожал наблюдать, как одними сладкими речами вызволяет из заточения голодного зверя где-то в недрах тела своего супруга. — Чтобы вытянуть из меня бесстыдные слова, сначала докажи, что достоин моей уступки, — сказал Мидей, уже отдавшись тому предприятию, что задумал муж, с головой. Поцеловав его в грудь в купальне пару часов назад, он сам ему обещал, но Мидей не был бы наследным принцем гордого Кремноса, если бы не воспользовался возможностью возмутить чудесного, обожаемого Фаенона. Всякая конкуренция составляла меж ними ту искру, что превращалась в пожары, и они страстно лелеяли это в своих рутинных привычках. Даже если дело касалось любви, самой сокровенной и дорогой, мужчины вверяли свои сердца друг друга — для сохранности — и бросались в омут, восхищаясь не собой, но своим соперником. Лишь оценив по достоинству супруга, нащупав крепкое тело всласть, оба потеряли головы… — Пусть будет по-твоему, — заговорчески протянул Фаенон. Он наклонился к лицу Мидеймоса, дразнясь, и нашел покрывало рядом. Туника на Мидеймосе была тонкой, но длинной, отчего рельеф его мышц отчетливо проступал. Фаенон уловил мгновение, когда ткань позволила увидеть часть его поджарого живота. И себя, и лежащего под собой супруга Фаенон плотно накрыл, тут же стало темно. От возбуждения, которое лишь росло и набирало силу, ему хотелось творить безрассудности. Как велика была его радость от уверенности — Мидей заражен и хочет того же. — Первый, кто сдернет покрывало, проиграл, — объявил Фаенон, — я предупреждаю, мне не очень нужен воздух, когда ты рядом. Мидей почти зарычал, Фаенон почувствовал это и немедленно поцеловал принца. С его губ были украдены последние крохи дыхания. Жар под покрывалом нарастал, становился невыносимым. Возгорела кожа и легкие, но упрямцы продолжали жадно целоваться, воруя друг у друга силы и истощая себя. Фаенон лег на супруга полностью, просунув руки под тунику, и от его касаний все в теле Мидеймоса пылало. Теснота и горячность возросли до степени, когда дыхание стало затруднительным и тяжелым. Внутри все накалилось до предела, однако же никто не хотел сдаваться. Губы Мидея стали влажными и пылающими от настойчивых ласк. Фаенон втягивал носом спертый воздух, ощущая, как эфирное масло раскрылось с запахом тела супруга, и почти сходил с ума. Мидеймос держался из последних сил, слишком велико стало желание воздать супругу по заслугам и по проказам — стеснить его в движениях, расцеловать с кончика носа до самых пят, укусить его несколько раз так, чтобы он взвизгнул, оставил свое пустословие до лучших времен и предался наконец самозабвенному занятию, которому они наконец уделяли так много времени, сколько им действительно хотелось. Не мешалось более ничего: ни война, что ранее стучалась в окна, в двери, заползала в щели; ни распри, ни интриги, ни уничижительные подозрения. Мир и любовь заполнили их огромный мир, стоило им устроить свое бракосочетание. Однако же Фаенон оставался упрямым, все в нем упрямилось, когда он лбом сталкивался с мужем. И Мидей обожал это, преклонялся перед этим, испытывая в себе что-то сродни. Разделить жизнь с наследным принцем заслуживал лишь тот человек, что своими плечами способен был подпереть небо, ногами поддержать землю, а взглядом одарить людей милостью. Божество нового поколения. Личный бог, перед которым можно преклониться. Вот, какого Мидей избрал для себя мужа. — Сдавайся, Мидеймос, — шепот в удушении и темноте показался мужчинам жгучим, обдавшим обнаженную кожу болью. — Я уже чувствую, что тебе сильно понравились наши игры. Но это только разминка… Что ты намерен делать, если я сейчас займу твой член? Сколь хорошо Мидей знал привычки Фаенона, столь же часто он ему проигрывал из-за простеньких уловок. И сейчас же, стоило ему услышать слова мужа, принц сдернул покрывало с их голов и отбросил куда подальше. Воздух, показавшийся им холодным, обдал их красные лица. Фаенон не удержался от довольной улыбки. Его мордашка таки сияла. Грязные словечки были его маленьким козырем, самодельным оружием, всегда безотказно работавшим. — Ты проиграл, — отдавшись любованию, Фаенон наслаждался мыслью, как много он может теперь потребовать и получить. — С меня полагается инструкция насчет твоего негодного, болтливого, не затыкающегося рта, — сказал Мидей, отдышавшись от соревнования. — Так слушай: ты немедленно сядешь на колени и будешь практиковаться. У Фаенона внутри все сжалось от восторга. Мидеймос, его царственный супруг, взращенный самыми лучшими учителями, редко позволял себе опуститься до выражений, похожих на непристойности, но в его словах Фаенон улавливал мельчайшие намеки на пошлость, на похотливые мысли, что таились в светлой голове. Лишь один Мидеймос во всем Амфореусе мог сказать так витиевато и красиво о том, что хочет сотворить со своим мужем ночью, что Фаенон смаковал эту мысль весь день, вертел словами, как самоцветами в пальцах, оценивая их по достоинству. Немедленно опустившись на пол, он уставился на принца снизу вверх. Рука мужа приласкала его лицо, и он подставил щеки и нос. Мидеймос снова сидел, и его глаза… Кефал всемогущий, Фаенон не мог сдержать влагу в своем рту. У него текли слюни, стоило принцу начать отдавать приказы. Принц сам, своими руками приподнял тунику, чтобы обнажить бедра, а белье спустил до щиколоток. Фаенон на мгновение оторвался от него и опустил взгляд — слюны в его рту стало еще больше. — Твой рот годится только на ублажение в тех случаях, когда красноречие заводит тебя слишком далеко. Ты преступаешь черту, заходишь туда, где быть тебе не дозволено, — принц держал лицо супруга в своей ладони, чтобы Фаенон не отвлекался на его эрекцию, — но я бы даже не сказал, что ты страдаешь от этого, верно? — Я не понимаю, Мидеймос, бранишь ты меня или хвалишь, — проговорил Фаенон, поместив руки ему на колени. — Если хочешь преподать мне урок, стоит говорить так, как говорю я. Ни за что не поверю, что в кремносском языке нет слов вроде «отсоси мне». Мидея ощутимо кольнуло услышанное. Бесстыдный, распутный, готовый на все, лишь бы дорваться до супруга, который и так целиком принадлежал ему, Фаенон оставался покорным и преданным, как щенок, выросший во взрослого породистого самца. — Ты пока в моем услужении, раз уж проиграл, — напомнил Фаенон, и его ладони с коленей мужа поползли вверх по ногам, — ты обещал сказать честно, как мне воспользоваться своим ртом, чтобы ты был доволен. — Фаенон, — в отчаянии, на пределе возбуждения, протянул Мидей, словно взывая к совести. — Я слушаю, — не отступая, Фаенон задержал пальцы на внутренних сторонах бедер. — Займи свой рот тем, что ты так желаешь. — Мидеймос, мои желания многочисленны, тебе стоит уточнить… Вдруг рывком, но без всякой злобы, Мидей хватил Фаенона за волосы на затылке, и подтолкнул его голову ближе к себе. — Давай, отсоси мне наконец, — почти рыча, сказал принц, — ты же сейчас захлебнешься, если не сделаешь этого, правда? Ты хочешь даже больше, чем я, так действуй, можешь наслаждаться. — Как прикажешь, мой принц. Фаенон наклонил голову к бедрам Мидеймоса, подтянул его к себе, обвил руками его таз и наконец заглотил своей ненасытной глоткой член супруга. Его собственное тело просило прикасаний, ласки, горело от вожделения, но приятнее всего было слушать, как Мидей в бессилии запрокидывает голову и втягивает воздух сквозь сомкнутые зубы; ощущать, как он не хочет отпускать голову мужа, направляет его, держит и практически насаживает ртом на себя. У Фаенона вскоре закружилась голова, пошлые мокрые всхлипы заполнили его горло. Если его принц, его властитель поставил перед ним задачу, отдал приказ, Фаенон даже и не захочет думать о себе, пока Мидеймос не закончит ему на язык. — Вот, именно так ты и должен использовать свой рот со мной, Фаенон. Ты запомнишь? Поднимая взгляд, Фаенон знал, чем это чревато. Мидеймос пригладил его волосы, как будто подобрев, и Фаенон воспользовался этим — без промедления всунул кончик языка в уретру, настолько, насколько смог. Устраивая хаос в голове принца, Фаенон продолжал шевелить языком, продолжал, продолжал, пока Мидеймос не напрягся и не излился ему на губы. Он тут же успокоился, зная, как избыточная ласка может быть болезненна, и стал медленно оглаживать супруга, его крепкое тело, на которое с радостью накапал бы слюной. Смахнув сперму языком с губ, Фаенон уже был готов к новым свершениям. — Итак, со ртом я научился управляться. У меня много чего еще есть. Руки, пальцы, готовая задница… Стоило мужу похлопать по кровати пару раз, подозвав, и Фаенон оказался рядом. — Давай посмотрим, что с этим можно сделать, — Мидеймос принял супруга в объятия, вновь позволил ему оседлать себя, повалился спиной на простыни. В изучении не было никакой необходимости: Мидей знал все, к чему имело способности тело Фаенона, какие имело слабости, какими чувствительными местечками могло похвастаться. И все же каждые ночь, утро, день, вечер их полнились безграничной страстью друг к другу, неиссякаемым интересом и любопытством к тому, как сильно они могут втиснуться, вжаться, насколько их близость превысит нормы привычных физиологических желаний. Сколько бы ни прошло времени, сколько бы раз Фаенон не кружил голову принцу, Мидеймос не мог избавиться от тешащей его мысли — он никогда не сможет насытиться Фаеноном, навечно останется голодным до его любви, его души, его притязаний. … а кто такой Фаенон?.. Отвратительная тяжесть навалилась на грудь Мидея и на его веки. В животе тянуло, под легким покрывалом, спрятавшим лишь ноги и бедра, было ужасно жарко. Прежде, чем открыть глаза, принц сорвал с себя лишнее и вдохнул воздуха. На лежанке, где он уснул и где провел всю ночь, он еле умещался, и теперь от неловкости и скованности едва смог подняться и сесть. Кто-то на ночь закрыл окно. Вероятно, слуги, посчитавшие, что принц может пострадать от холодного ветра. Но сейчас прохлада ему стала необходима, и он поспешил распахнуть окно. Весенний сон, конечно, не был редкостью для мужчины, что сдерживал свое желание в угоду капризной судьбы, просто не имея возможности выплеснуть нужду не в кулак, а как-то поизящнее. Мидеймос, успокаиваясь, не тревожил себя бесплотными укорами за то, что промочил тунику, кончив во сне. Все, что тяготило его, все, что мешало ему дышать, это мужчина, которого он видел своим избранником, который прикасался к нему так, как мог бы прикасаться, желая ублажить и в жизни, словно знал все тайные слабые места и угождая похотливым мыслям. Мидей напряг свою память, но не смог вспомнить никого, кто был бы хоть приблизительно так же красив, так же привлекателен… Что за сон, где нет войны, где нет черного течения, где нет порождений ужаса, где раздор не разбивает жизнь на кусочки?.. Что за мир способен выстоять против и не истребить сам себя? Кто способен выстроить такой мир? Фаенон? Кто такой Фаенон? Где его найти? Какие земли обойти, чтобы встретиться с ним? Мидей стащил с себя тунику, отбросил ее и залез в воду наполнившейся чаши купальни. Утро наступало, стоило поторопиться со сборами к казармам, но Мидеймос был вялым, не мог сосредоточить свое внимание ни на чем, кроме глупого сна, где он возбудился и эякулировал без чьего-либо присутствия. В голове размывался образ человека, которого тискал и мял, которого целовал и лелеял, с которым как будто прожил долгие годы и которого обожал более, чем свою жизнь. Сердце у принца стало не на месте. Ему стало неспокойно от мысли, что через несколько часов он уже и не вспомнит точеное лицо этого мужчины, забудет он и слова, что они наговорили друг другу в пылу бурной страсти… Фаенон. Фаенон. Нет, Мидей читал, он помнил, как говорили учителя — во снах снится то, что ты видел, но уже похоронил под более важными вещами. Как же он сам умудрился забыть того, кто был ему так дорог, кто так важен был для него? Мидей совсем запутался. Незнакомые, но почему-то выученные повадки — такая странность! Новое имя, но такое уже родное — такая дикость! Мидей пролил себе на лицо холодную воду из кувшина, но в голове не прояснилось. Мир, где произошла свадьба. Мир, где он стал принцем, а не воином своего сумасшедшего бога. Мир, где… Где существует Фаенон? Да кто такой этот Фаенон?.. Рассвет пробился в окно, открытое настежь. И с тем рассветом в душе принца укоренилось чувство потери, невыносимой разлуки, в его мыслях закрепилось имя, о котором ему никто не скажет. С тем рассветом, что осветил его мокрое тело, Мидеймос потерял покой.