Завод, миша

Голова 1 Он возвращался под утро, когда сон города самый крепкий. Ключ скрипел в замке, как укор. В прихожей пахло щами и старостью. —Это ты, Мишенька? — голос матери доносился из-за двери, хриплый от сна. —Я, мам. Спи. Он ставил на табуретку пачку денег, завернутых в полиэтилен. Они пахли чужим потом, табаком и кровью. Он слышал, как мать молча пересчитывает купюры. Ее молчание было тяжелее любого крика. —Опять с ночной смены? — спрашивала она, зная, что он врет. —Да, — он отворачивался, снимая куртку. — На заводе аврал. Его «ночная смена» была в заброшенном цеху того же завода, что когда-то похоронил здоровье отца. Теперь там Миша хоронил себя. Он был своим среди ржавых станков и теней. Призраком. Его звали Миша Головин. Фамилия обязывала быть крепким, но его голова была слишком заметной — белые волосы, бледная кожа. Альбинос. В их районе это было клеймом. Дразнили «крысой», травили. Он научился драться так, чтобы больше не дразнили. Бинты на руках стали второй кожей. Его нашел Шеф — человек в слишком чистой обуви для грязных улиц. —Ты драться умеешь, — констатировал Шеф, глядя на разбитые костяшки Миши. — Зачем это пропивать, если можно продать подороже? Так Миша стал «Призраком». Терновый венец для боев — идея Шефа. —Страдание должно быть зрелищным, парень. Ты и так страдаешь, так покажи это. Пусть это будет твоя корона. Он встретил Аню в заброшенной библиотеке. Она пряталась там от шумной семьи. У нее были волосы цвета пыли и спокойные руки. —Почему ты всегда ходишь в синяках? — спросила она однажды, проводя пальцем по его заживающей ссадине. —Я неуклюжий, — соврал Миша. —Врешь, — улыбнулась Аня. — Ты выглядишь так, будто постоянно за что-то сражаешься. Она была единственной, кто видел за синяками бой, а не позор. Она говорила, что его белые волосы похожи на лунный свет, а не на болезнь. Он впервые поверил, что может быть чем-то большим, чем тень. Но однажды вечером Аня ждала его у подъезда. Он возвращался от Шефа, с деньгами и свежими швами на душе. —Кто это тебя так? — ее голос дрогнул. —Никто. Упал. —Опять врешь! Я слышала, про тебя говорят... про эти бои... Это правда? Он молчал. Это молчание было хуже любого признания. —Я думала, ты... лучше, — выдохнула она, и в ее глазах было не отвращение, а жалость. Это было больнее любого удара. А потом был сегодняшний вечер. Миша вернулся домой, двигаясь как тень. Лицо было землистым, под глазом цвел свежий синяк, пальцы в бинтах не разгибались до конца. Он молча прошел в свою комнату и рухнул на кровать, не в силах даже снять куртку. Аня заметила это сразу. Она подошла, села на край кровати и мягко коснулась его волос. —Миш, ты как? —Я в порядке, Ань, — его голос был глухим и пустым. — Просто устал немного. Полежу, посплю, и всё норм. —Хорошо, — она поцеловала его в лоб. — Отдохни. На кухне мать Миши, Лидия Ивановна, нервно протирала одну и ту же тарелку. —Как он? — выдохнула она, увидев Аню. —Нормально. Устал, просто спит, — успокоила её Аня, принимаясь резать лук для ужина. Некоторое время они работали молча, под звук ножа и закипающего чайника. Но тягостное молчание висело между ними. Аня не выдержала первой. — Тётя Лена… Вы же понимаете, что такими темпами он себя убьёт? И… вы никогда не рассказывали про его отца. Где он? Что с ним случилось? Ложка, которую Лидия Ивановна мыла, со звоном упала в раковину. Она обернулась к Ане, и в её глазах не было ни злости, ни укора — только бесконечная, копившаяся годами усталость. — Знаешь, Анечка… Его отец не погиб на работе. Несчастный случай — это сказка, которую я придумала для сына. Она вытерла руки о фартук и медленно опустилась на стул. — Пришёл к нему тогда один человек. Со стороны. Предложил драться. Деньги большие. А у нас долг… после рождения Мишеньки… больница… Он согласился. Говорил, «всё будет хорошо, скоро всё закончится». А через неделю его нашли. В канализационном коллекторе. Она смотрела куда-то мимо Ани, в своё прошлое. —А теперь мой сын… мой мальчик… Надел эти же кандалы. И я молчу. Потому что если я буду кричать и запрещать… — её голос дрогнул, — его найдут в канаве, как отца. Лучше уж эта полужизнь, чем никакой. Аня застыла с ножом в руке. Лук щипал глаза, но слёзы текли не от него. Она смотрела на сломленную женщину и понимала, что стоит на пороге чужой семейной могилы. Теперь она знала правду. И эта правда была страшнее любой лжи. А за тонкой стенкой, притворяясь спящим, лежал Миша. И слушал. И впервые за долгие годы по его щекам текли не пот и кровь, а тихие, горькие слёзы. Слёзы по отцу, по матери, по себе. И по тому пути, с которого уже не было видно съезда. Глава 2 На следующее утро Миша проснулся от того, что в щель между ставнями бил острый солнечный луч. Он лежал неподвижно, слушая, как за стеной на кухне звенят посудой. Голова была тяжелой, веки припухшими. Он помнил всё. Каждое слово. Каждый вздох матери. В дверь постучали. —Миш? Ты не спишь? — голос Ани был тихим, осторожным. —Нет, — он сел на кровати, провёл ладонью по лицу. — Входи. Она вошла с двумя кружками чая. Поставила одну ему на тумбочку, другую взяла себе и села на край кровати, на то же самое место, что вчера. Они молча пили горячий чай. Притворялись, что это обычное утро. — Я всё слышал, — наконец сказал Миша, глядя в кружку. —Я знаю, — ответила Аня. — Я видела, что дверь была приоткрыта. Он поднял на неё глаза. В её взгляде не было ни жалости, ни укора. Была только усталая, взрослая решимость. —Что будем делать, Миш? Он безнадежно махнул рукой. —Что можно делать? Бросать? А на что жить? Мать на таблетках. Долги. Они его убили за попытку выйти из игры. И меня убьют. —Значит, будем молчать? — её голос дрогнул. — Буду я смотреть, как они тебя убивают по частям, и делать вид, что всё в порядке? Как твоя мать? Он резко встал, отвернулся к окну. Его плечи были напряжены. —Ты не понимаешь, Ань! Это не уличная драка. Это система. Шеф… он лишь видимая часть. За ним кто-то стоит. Кто-то, кто расправился с отцом. Они везде. — Я понимаю, — тихо сказала Аня. — Я понимаю, что ты боишься. Но я не могу просто ждать. Не могу. Она подошла к нему сзади,но не прикоснулась. —Давай хотя бы попробуем узнать, кто они. Тот человек, который приходил к твоему отцу… Может, он ещё здесь? Может, кто-то из старых рабочих что-то помнит? Миша обернулся. В её глазах горел огонёк. Тот самый, что когда-то заставил его поверить, что он не призрак. —Это опасно, Аня. Безумно опасно. —Сидеть сложа руки — ещё опаснее, — она тронула его руку, ту, что в бинтах. — Ты не один. Я с тобой. Он посмотрел на её пальцы на своей избитой руке. На хрупкое, но несгибаемое упрямство в её лице. И впервые за долгое время в его груди шевельнулось нечто, отдаленно напоминающее надежду. Страшная, рискованная надежда. — Хорошо, — выдохнул он. — Ладно. Но только узнавать. Никаких резких движений. Обещаешь? —Обещаю. Они стояли у окна, два силуэта против утреннего солнца. Два заговорщика против невидимого врага. Их война ещё не началась. Но перемирие закончилось. Глава 3 Они занялись любовью тихо, почти беззвучно, как воры, крадущие момент покоя перед бурей. Это был не страсть, а что-то другое — отчаянная попытка убедиться, что они еще живы, что их тела могут чувствовать не только боль. За тонкой стеной скрипнула кровать, и тут же послышались осторожные шаги. Мать Миши, Лидия Ивановна, вышла на кухню. Она зажгла газ, поставила чайник и села за стол, слушая, как в комнате сына воцаряется тишина. Чайник засвистел, но она не сразу его сняла. «Углубила мужа, и теперь сын?» — пронеслось в голове. Мысль была горькой и беспощадной. «Он не может уйти — его убьют. Но остаться — значит, дать им убивать его по частям, пока от него ничего не останется. Тупик. А Аня… Добрая девочка. Тянет его к свету, а сама не знает, что свет этот для него сейчас смертелен. Что же делать? Сидеть и ждать? Или…» Она так и не придумала, что может стоять после этого «или». Чай остыл в кружке, не тронутый. Утром Аня, выходя на кухню, застала её сидящей за тем же столом. На щеках Лидии Ивановны блестели слезы. —Тётя Лена, что случилось? — испуганно спросила Аня. —Да так… Грустное вспомнила, — женщина отвернулась, смахнула влагу с лица. —Опять? — тихо уточнила Аня, уже понимая. Та лишь кивнула,сжав пальцы в бессильном кулаке. А вечером того же дня Миша вернулся домой, держась за согнутую в локте и перевязанную самодельным бинтом правую руку. Лицо его было серым от боли и унижения. В левой он сжимал смятую записку. Он молча протянул её Ане. Тот самый корявый почерк Шефа: «Парень. Хоть я и не белый как сова, но скажу тебе одно. Мой Хозяин доволен тобой. Но сильно разочарован сегодняшним боем. Ты держался молодцом, но держался. Тебе нужно отдохнуть. Выздоравливай. Дело за тобой.» Аня подняла на Мишу глаза, полные ужаса. В записке не было ни угроз, ни давления. Было нечто гораздо страшнее — отеческая, почти заботливая уверенность. Уверенность в том, что ему некуда деться. Что этот «отдых» — лишь пауза, после которой он снова вернется в клетку. «Отдохни. Выздоравливай. Дело за тобой.» Эти слова висели в воздухе, звенели в тишине кухни, где сидела его мать и плакала о его отце. Они звучали как приговор.