«Hochzeit am Dunklen Bach»

15.05.2025 год.

Санкт-Петербург, окрестности.

Воздух был густым и влажным, пах мокрой хвоей, прелыми листьями и сырой землей. Туман, поднявшийся после недавнего дождя, цеплялся за стволы сосен призрачными лохмотьями, скрадывая звуки и очертания. - я тебе когда-нибудь ноги переломаю, двуногий мутант бестолковый! - выдохнула Ангелина, с силой отводя колючую ветку ели, которая норовила оцарапать ей лицо. ноги гудели от усталости, будто налились свинцом. - мы уже второй час идём по кругу, я клянусь! я этот пенёк-уродец в пятый раз вижу! Левин резко остановился, и она с размаху ткнулась лицом в его мокрую от тумана куртку, - че встал, как истукан ошалелый? увидел кого? - она, потирая ушибленный нос, попыталась заглянуть ему за спину, но ее взгляд упирался лишь в молочно-белую пелену. - Ангел, ради всех лесных духов, успокой свой язычок, - с ноткой усталого авторитета в голосе покачал головой Максим. Говорил он медленно, с протяжной уверенностью, будто раздавал «крыши» в лихие девяностые, - спокойствие, только спокойствие. я ж тебе сказал – маршрут проверен. терпение, золотая моя, - он перекинул рюкзак на грудь, порылся в нем и извлек бутылку с жидкостью цвета крепкого чая, - будешь? нервные клетки успокаивает. - нашептал на нее, небось, чтоб последние силы у меня отобрать, а? - фыркнула она, но бутылку взяла. сделала долгий глоток и закатила глаза от наслаждения, чувствуя, как приятная прохлада разливается по уставшему телу, - брусничный, ё-моё... это ж мой любимый. - я твой любимый? - хихикнул он, забирая бутылку и засовывая ее обратно в недра рюкзака, - давай руку, детка. скоро на месте будем. Колдовка с пораженным видом протянула руку. Он переплел ее пальцы со своими, и на его лице расплылась ухмылка торжествующего чеширского кота. Но пройти удалось недалеко. Ноги Ангелины окончательно подкосились, и она, сгребя с ближайшего пня мох, без сил плюхнулась на него. - всё. каюк. дальше меня может перемещать только эвакуатор для бегемотов. иди один, герой-одиночка, а я тут кости свои отмолю. Максим посмотрел на нее, покачал головой, но в глазах мелькнула усмешка, - не царское это дело, барыня моя, на пнях отсиживаться, - с этими словами он легко подхватил ее на руки, как перышко. - ой! - вскрикнула она от неожиданности, - Макс, нет, опусти! ты же сейчас грыжу заработаешь, дурень плечистый! а тащить потом твою тушу обратно? нет уж, опускай! Он, покряхтывая, но с театральным вздохом, тут же опустил ее обратно на землю, - ну, ты заказывала музыку, танцуй, - проворчал он, но тут же взял ее под локоть, помогая подняться, - совсем чуть-чуть осталось. не ной. Ей и правда нравилась эта природа. Сквозь усталость начало пробиваться странное умиротворение. Воздух, чистый и пьянящий, обжигал легкие после городской гари. Пение невидимых птиц и шелест мокрой листвы складывались в убаюкивающую мелодию. Максим снова остановился, на сей раз мягко, дав ей подготовиться, - прибыли, Ангел, - он повернулся к ней, и в его обычно колючих глазах плавала редкая, мягкая улыбка, - ну, как тебе? Прямо перед ними лес расступился, открывая поляну, подступавшую к узкому, стремительному ручью. Вода, темная и прозрачная, с тихим шепотом бежала по камням, а последние лучи солнца, пробиваясь сквозь туман, золотили ее поверхность. - красиво... - выдохнула она завороженно и, сама не помня как, оказалась у воды, опуская ладони в ледяную, живительную влагу. - где ты откопал это место, а? - не отрывая взгляда от танца воды, спросила она, - как хорошо... тишина. душа, бляха-муха, отдыхает. Он подошел сзади, обнял ее, прижавшись щекой к ее волосам, - шаманили тут во сне. картинка этого ручья прямо в мозгу встала, будто кто-то арканом за сердце дернул. вот и нашел. - а мне-то за что такая честь, о, великий колдун? - она обернулась к нему, и на ее лице сияла самая что ни на есть настоящая, беззащитная улыбка, - решил похвастаться перед смертной али в свое логово посвящаешь? - ты ведь в курсе, я с тобой всегда всем делюсь, - он поцеловал ее в висок, и она на мгновение прикрыла глаза, купаясь в этой простой нежности. Рядом с ним она могла позволить себе быть просто женщиной. Не «и швец, и жнец, и на дуде игрец», отбивающей свою правду и свои границы, а просто собой. Спокойной. Ласковой. Смешной. А он... Он был ее скалой, ее неприступной крепостью, всегда готовой подставить плечо. - Ангел, - его шепот был тише шелеста листьев. - м-м? - давай сделаем ритуал. на венчание, - он смотрел на нее так умоляюще, как будто его только что пнули, и он просился на руки, и тут же поцеловал ее ладонь, зажавшую влажную горсть мха. Она резко разжала пальцы, мох упал в воду, - что? что ты хочешь сделать? - ее лицо вытянулось от изумления. - хочу обручиться с тобой. по-нашему, по-колдовскому. я устал, понимаешь? устал прятать то, что костит меня изнутри. устал видеть этого белобрысого хама, который забирает тебя со съемок, будто вещь какую-то. устал молчать, когда на тебя грязь льют, а я должен делать вид, что мне похуй, - он горько усмехнулся. В его голосе была такая неподдельная, выстраданная боль, что у Ангелины сжалось сердце. Он устал от этой игры, от того, что его женщина была рядом, но не его. Она молчала, вглядываясь в бегущую воду, будто ища в ней ответ. А он не торопил, давая ей прочувствовать каждый обрывок мысли, каждую эмоцию. - я согласна. - что? - он не поверил своим ушам. - я согласна, макс, - она повернулась к нему, и в ее глазах стояли слезы, но на губах играла счастливая улыбка. она провела пальцем по старому шраму на его щеке, вглядываясь в родные, такие знакомые глаза, - я согласна сделать это. Улыбка, что расплылась на лице его, могла бы осветить весь этот хмурый лес. Сердце заколотилось в его груди с такой силой, что, казалось, было слышно в тишине. Она согласна. Они быстро разожгли на поляне небольшой, но яркий костер. Пламя весело трещало, отгоняя сырой мрак и комаров. Максим достал из рюкзака всё необходимое: засапожный нож с резной ручкой, пучки сухих трав, небольшую бутыль с темной настойкой и два простых, матовых кольца из какого-то темного металла. Он взял ее ладонь в свою, - не бойся, - прошептал он, и лезвие быстрым, точным движением оставило тонкую алую черту на ее коже. Она, не моргнув глазом, повторила то же самое с его ладонью. Их взгляды встретились, и они начали читать слова в полной тишине, их голоса слились воедино: - мать сыра земля нас венчает, брак наш тёмные силы благословляют! связаны-привязаны мы с тобой навеки вечные, сердца наши одним целым стали, души наши воедино сплетаются. не разрушить сей союз людской зависти, не бывать между нами соперников. до гроба и за гробом вместе будем и не расстанемся. да будет так! Они сжали руки в замок, и капли их крови упали в самое сердце костра. Пламя взметнулось выше с громким хлопком и на секунду опалило их соединенные ладони жарким поцелуем. - клянусь, Ангел мой, что всегда буду твоим. я всегда буду твоей опорой, твоей защитой, твоей заботой и твоей душой, - его голос был низким и твердым, когда он надевал холодное кольцо на ее палец. - клянусь, любовь моя, что буду твоей любовью, твоей нежностью, твоей опорой, твоей душой, - ее голос дрожал от переполнявших ее чувств, когда она в ответ надела второе кольцо на его палец. Наступила тишина, нарушаемая лишь шепотом ручья и тихим потрескиванием костра. Они стояли, смотря друг на друга, их соединенные руки все еще сжимали обручальные кольца. Воздух между ними трепетал от свершившегося, от новой, только что рожденной связи. - ну вот, - тихо выдохнул Максим, его взгляд скользнул с ее глаз на губы, - теперь ты моя ведьма. официально. - а ты мой колдун, - прошептала она в ответ, поднимаясь на цыпочки, - до самого гроба. Он наклонился, и их губы встретились в первом поцелуе, как муж и жена. Он был не жарким и страстным, а каким-то глубоким, окончательным, словно печатью на их только что произнесенной клятве. В нем была прохлада лесного воздуха, солоноватый привкус слез и бесконечная, всепоглощающая нежность. Ангелина почувствовала, как дрожь усталости и волнения в ее теле сменилась теплой, тяжелой волной покоя и абсолютной принадлежности. Он был ее домом. Всегда им был, а теперь это было скреплено и этой темной, древней магией.

«Любовь состоит из одной души, населяющей два тела». — Аристотель.