Невзначай на тёплый новогодний чай

Давно уже ни с кем не общался. Может, Комаэда и был прав: меня окружает всюду аура отчуждения. Да, абсолютная надежда, ага. Никто никогда не осмеливался озвучить, но все повсеместно считают меня лидером. Всё равно я чувствую себя чужим повсюду. Наверное, нет смысла отказываться от своей роли, и менять что-то тоже не хочется. Бесполезно. В общей сложности прошёл час, второй. Каждый раз, когда закрываю глаза, накрывает какая-то пелена. Темнота, что-ли, или усталость от одиночества. Надоело. Встав, накинул зелёный свитер на рубашку. Променадная палуба казалась спасением от пустоты. Автоматически прихватил тёмное пальто – всё-таки сумерки. Волны постоянно бились о палубу, их рокот едва проникал сквозь стены. Зато в помещении очень даже уютно. Порой, сквозь панорамное стекло проносились крупицы снега, сталкивались с гладкой поверхностью, оставляли за собой микроскопический след влаги. Внимание привлёк неестественный свет снаружи. Обычно он появляется, если кто-то находится на открытой палубе. Но сейчас же не время там находиться... Чёртовы очертания. Какая-то тонкая, неестественно худая фигура маячила в глухом свете прожектора. Я прислонился к прохладному стеклу, всматриваясь повнимательнее. Нет, быть не может... это же Нагито. Что он там делает, идиот?! Он что, совсем свихнулся? О себе не заботится, кого это вообще волнует… Пусть катится к чертям, если хочет. Нет. Нельзя так. В конце концов, он может умереть от переохлаждения. И тогда это будет на моей совести, его глупая, бессмысленная смерть. А я не могу позволить, чтобы на моём имени был ещё один провал, ещё одно нелепое окончание. Нет выбора. Я рванул к ближайшей двери. Она вела на открытую палубу. Порыв ледяного ветра ударил в лицо, заставив инстинктивно прикрыть ладонями уши. Как оглушающе шумно снаружи! Лучше бы это оказалось галлюцинацией, но… Чёрт. Это он. — Комаэда! Ты что, совсем с ума сошёл? Или идиот?! — Слова вырвались сами собой, достаточно резкие. Не знаю, злюсь ли на него... на его безрассудность или на себя, за то, что не могу просто пройти мимо. А вдруг он в сознании, увидит мою тревогу? Ну уж нет. Это вынужденные меры. Он сам ничего не вспомнит, когда придёт в себя. Да и плевать. Главное – вытащить. Я ухватил его за обе руки. Какой же неподатливый… Всегда думал, что у него лёгкий вес, но не в таком ослабленном состоянии, и, похоже в обмороке. Его тело обмякло. Ветер проникал под одежду , обжигая открытые участки кожи. Что-то подсказывает, что он одет куда легче... Пришлось обхватить Комаэду за подмышки, прижимая к себе, чтобы хоть как-то уберечь от порывов. Потом разберусь. Сейчас не важны чувства, эти дурацкие, внутренние препирательства. Нас постоянно отталкивало назад, шатало. И как только Нагито столько времени провёл на морозе? О чём он вообще думал? Нет, не «думал», а «философствовал о надежде», как всегда. Хорошо, что сейчас он не видит моего выражения лица: панику, ярость. Хорошо, что не ощущает прикосновений. Потому что схватил я его очень плотно, почти до боли, по одной причине. Из-за метели, а ветром уже сложно назвать... Тащить за запястья – непосильная задача. Каждый шаг ощущался борьбой. Я накинул на него своё тёмное пальто, что нёс в руках. Не зря взял. Какой же он ледяной... будто мертвец. Наконец-то удалось. Последний рывок, и я затащил его в закрытую галерею, где как раз таки и гулял, мгновенно захлопнув за собою дверь. Нет гула метели, нет раздражающего ветра. Разве что приглушённый рокот волн, что бились до сих пор о борт. Я осторожно опустил хрупкое тело на ближайшую скамейку. Иронично: внешне он кажется таким беззащитным, но характер... Коснулся его фалангами пальцев. От влаги, что пропитала одежду, непроизвольно дёрнулся. Слишком влажно. Он выглядел жалко: дрожащий, причём организм, скорее всего, автоматически пытался согреться. Бледное лицо, губы посинели, словно чернила. — И как тебе в голову это пришло..? Совсем обморозился! — Слова в никуда. Он не слышал, не реагировал. Как же удачно, что под свитером рубашка. Верхнюю часть одежды – свитер – пришлось снять, накидывая на него, пытаясь хоть немного согреть. Его собственный плащ был насквозь мокрым, бесполезным, как и остальная одежда. Нужно найти кого-нибудь, кто бы мог тебя осмотреть. Надеюсь Микан сейчас в состоянии это сделать. Я не могу взять на себя такую ответственность. Определённо не собираюсь здесь оставаться. Обхватив, сжал его запястье, растирая ледяную кожу своими ладонями. Пульс слабый, почти неощутимый. «Какой же ты придурок,» – пробормотал я, не зная, к кому обращаюсь – к нему или к себе, за то, что ввязался в это. Не могу перестать смотреть на его лицо. Безмятежное. Не могу, просто не могу с него, с этой невинности. Чёрт, голова раскалывается. Не сказал бы, что естественная боль, странная она. — Лобно-височная деменция. Что? Это же не Нагито говорил, да же? Неужели это отголоски Изуру... или я просто схожу с ума. Иногда его шёпот сильно мешает жить. Вплоть до тревожности, что комментирует каждое действие. В последнее время почти что утих. Почти что. Об деменции ещё доводилось слышать из уст Микан. Она говорила о прогрессировании, о физическом дискомфорте, стрессе, лишении сна; всё это – обостряет симптомы. Поведение может стать ещё более непредсказуемым. Смотря на его лицо, никогда не забуду саморазрушительные порывы, его странные, нездоровые идеи. Я пытался сравнить температуру, но без толку. Вдруг его веки слегка дрогнули. Неужели он начинает приходить в себя? Я задержал дыхание. Если он очнётся в этом дезориентированном состоянии, он может запаниковать. Хотя навряд ли. Иногда он до жути спокоен, когда ситуация этого не требует. Тащить его через весь корабль до лазарета? Ну уж нет. Он слишком слаб, я не могу гарантировать, что не наврежу ещё больше. К тому же он вздрогнул, и если увидит меня... Не могу рисковать. Я выполнил главную часть – вытащил его из холода. Теперь моя задача – привести того, кто может сделать больше. Оставил его, прикрытого своим пальто, и поспешил прочь. Я просто несу ответственность. За всех. Снова поправил пальто на Нагито, плотно, хоть и нелепо. Не вздумай умереть, идиот. Нужно действовать. Не хочу быть слабым, или быть парализованным своими же эмоциями. Палуба соединена через закрытую галерею. Каждый знал маршрут к своей каюте наизусть. Резкие, отрывистые рывки. Практически бросился к двери, ведущей во внутренние коридоры. Перед глазами постоянно мелькала картина, я почти бежал. Каюта Микан. Несколько ударов пальцами об её дверь. Нет дела, спит ли она. Пусть только откроет. Секунды казались часами. Наконец, дверь распахнулась. Она потирала глаза ото сна. Наверное как только кто-то встаёт, всегда изображение размывается перед собой. — Хаджиме-кун?! Что... что случилось? — Нагито... — выдохнул я, — у него переохлаждение на променадной палубе. Я оставил его в галерее. Она схватила небольшой медецинский чемодан, что был недалеко от двери. Не позволил себе зайти за порог дверного проёма, но часть помещения всё же заметна. Её руки дрожали, но движения отточенны. — Г-гипотермия? О-он без сознания? — она прослезилась, ссутулив плечи. — Я... говорила о прогрессировании... его состояние... Микан, спотыкаясь, едва поспевала за мной, её чемодан качался из стороны в сторону. А если с ним уже что-то случится? Мы не успеем? Не потерплю этого подонка, если он пропадёт и уйдёт. Ну уж нет. За это время обморок не должен так легко пройти. Не думать об этом. Нельзя. Как человеку, что идёт на тонкой верёвке чрез высоту и не наклоняет голову вниз, так и мне нужно оставаться спокойным, не надумывать. Я распахнул дверь галереи. Нагито лежал на скамейке, точно там, где я его оставил. К счастью, всё не так плохо, как казалось. Вспомнил. Ненавижу свои параноидальные мысли. Ведь Нагито не то, что ушёл, не шевелился. Микан бросилась к нему, опускаясь на колени. Её пальцы, несмотря на дрожь, точны. Как при осмотре трупов. Верх тела Комаэды без одежды. Я отвернулся, не желая видеть его жалкий вид, но остался на месте, скрестив руки на груди. Хотя так интересно, что она скажет. Вот если будет всё нормально, уйду поскорее и в жизни не вернусь на это проклятое место. От Комаэды абсолютно всегда одни проблемы. Она бормотала что-то про пульс, дыхание, температуру тела. Слышен грохот, а именно от приборов, которые она доставала. Я вновь не видел всей картины, как тот случай с дверью. Ещё больше бесит, что никогда не вижу полной картины во всём. Её брови сужались и хмурились, губы поднимались. Не уверен, что это хороший знак. — Мне нужно срочно перенести его в лазарет. Её зрачки стали меньше, она смотрела прямо на меня. Отчего по телу пробежался холод. — Но я... я не могу поднять его одна. Он такой... хрупкий... Эм, ну конечно она не сможет его нести. Опять на мне вся ответственность, опять этот идиот. — Ладно. Показывай дорогу. Подхватив его, я перекинул безвольное тело через плечи, он повис у меня за спиной. Как же хочется сбросить его. Но нет же, вдруг у него резко начнётся аритмия из-за обморожения. Я был практически вынужден обхватить его за лодыжки, нужно же хоть как-то удерживать. Удалось словить себя на мысли, что не могу отстраниться. Просто прижимаю его сильнее, лишь бы он не умер. Его ледяное дыхание щекочет, прямо как влажные и ломкие волосы. — Микан, иди вперёд пожалуйста. И быстрее. — Мне удавалось говорить с трудом, почти что сквозь стиснутые зубы. Каждый шаг давался нелегко, но не из-за веса Нагито, а из-за факта всего происходящего. Хотелось же просто прогуляться. Спотыкаясь, она вела нас по коридорам. Прослушал мимо ушей, что она болтала о его состоянии и осторожности. Неинтересно. Главное донести его, не уронить, не позволить умереть. Сколько бы ни пытался игнорировать, а его тело настолько ледяное, что холод распространяется и на меня. Чёрт, хочу очень его сбросить. Тошнило и от его запаха – морская вода, металлический привкус крови и что-то ещё. Приторно-сладкое. Как сироп, который давали в больничной палате после коматозного состояния. И всё повторилось: Микан распахнула дверь, но теперь же тело сзади покинуло меня: я опустил его на одну из коек. Она достала из чемодана фонендоскоп, шприцы и прочее. Дрожь в свою очередь исчезла. Вот и славно, я могу не беспокоиться, что он выживет. «Он будет жить?» — хотелось спросить, но слова сами застряли в горле. Просто стоял как вкопанный, пока не были предприняты критические меры, пока он не был подключён к капельнице и в конце концов пока дыхание не стало более ровным. — Д-думаю он будет жить благодаря тебе... — Только тогда позволил себе расслабиться, глубоко выдохнув. — Понятно. Лицо Комаэды не такое синие, как прежде, просто бледное. Он жив. Чёрт бы его побрал. Захлопнув дверь лазарета, я вышел. Бесконечные коридоры, а после оставалось только рухнуть на кровать. Снова потолок. Уже полночь, если не потерял счёт времени. Скорее всего не смогу навещать Нагито. Он хотел покончить с собой. Хотел умереть. Наверняка, чтобы создать «надежду». Как можно так равнодушно относиться к себе? Ненавижу. но желание помочь... в конце концов все прошли стабилизацию, но что с ним не так? Как на зло сон не приходил, только его образ. Рано или поздно он всё равно найдёт способ послужить надежде и меня не окажется рядом. Какая досада...

***

Серые сумерки, в глазах жжение и саднящая боль. В столовой душно, пришлось прикрыть уши, лишь бы не слышать раздражающую пустую болтовню. Место Комаэды пустое, кусок не лез в горло. Нужно проверить состояние активов Фонда. Не хватало ещё, чтобы один из нас загнулся из-за собственной тупости и испортил общую статистику. Нужно поспешить в лазарет. Это формальность, обязанность лидера. Нужно узнать, вменяем ли он, не более. Столько ответственности накатилось за последние сутки, а прогресс почти не виден. Я старался сделать всё как можно лучше, но у меня получалось только хуже. Неужели я настолько никчёмный лидер, что не могу уследить за состоянием каждого? Дверь лазарета отворилась от грубой силы. Хотелось всё крушить или сорваться на ком-либо. Ненавижу себя. Что ж, Комаэда единственный, кто попал под горячую руку, вчера же он стал последней каплей. — Ну и? — Стерильная тишина палаты нарушилась. — Надеюсь, ты не собираешься отлынивать здесь вечно? У нас много дел, твоё «самопожертвование» всё усугубляет. Не знаю, слышит ли он. Лучше пусть не слышит, а лучше сотрите ему кто-нибудь память. Обо мне. Вообще всем. Нагито выглядел белее простыней, под которыми лежал, но его глаза открыты. Эти мутные, полубезумные глаза, в которых сейчас из-за обострения деменции, осталась лишь пустота. Вовсе не волнуюсь, но навязчивая дрожь в пальцах появлялась как и прежде. Я прислонился спиной к стене, спрятав за ней руки. Раз он не в состоянии что-либо услышать, могу поговорить немного. Микан пока что на завтраке, а остальные... кто вообще чёрт возьми наблюдает за ним? Неважно, я здесь пока что один. — Ты хоть понимаешь сколько лишней работы всем добавил? — У меня хватило смелости подойти на несколько шагов. Неловко выйдет, если беспечно и импульсивно поведу, а он запомнит мои слова. Хотя я уже ни в чём не разбираюсь, а сердце... оно так бешено бьётся, что слышен стук и заглушает слова. Но его слабое дыхание не даёт покоя. Когда он впервые оказался в больнице, точнее, в виртуальном мире, казалось, что ему удастся выжить. Чертовски хорошая удача тогда сыграла свою роль. Но когда осталось совсем немного времени и риск стал слишком высоким, то мир вокруг стал искусственным, ненастоящим. Не думаю, что только эта ситуация входит в поле зрения. На днях отказался от общения со многими. Образ Чиаки, Изуру... Навязчивые образы. Так больно их видеть. Чёрт, да у меня уже проблемы. — Если решил сдохнуть, выбери способ, который не заставит меня бегать по кораблю посреди ночи. Да, я твёрдо решил – не буду бояться своих мыслей. Хотя бы буду честным наедине с собой. Точнее проговаривать мысли, не избегая их. Нагито не ответил сразу. Он медленно, почти что мучительно мотнул головой. В его взгляде помимо пустоты тяжёлая взвесь. Он смотрел на меня так, будто пытается понять, кем я являюсь. — Ха...джи...ме? Ах... это ты. Прости... мозг работает так медленно. Он попытался улыбнуться, но уголок губ жалко дёрнулся. Это не та обычная улыбка, а выраженная беспомощность. — Зачем ты здесь? — Он тихо спросил, глядя мне куда-то за плечо. — Ты же Абсолютная Надежда. Не должен смотреть на мусор, который гниёт. Снова эта заезженная пластинка, даже когда он едва дышит. — Не неси чушь про мусор. — Внутри будто скрутило органы от его ничтожного вида. — Я здесь, потому что мне нужен отчёт о твоём самочувствии. Ты помнишь, что вчера произошло или мозги в кашу превратились? Деменция явно мешала ему выстроить логическую цепь. — Вчера... — Он шептал. — Было холодно. Я почти увидел её. Надежду. Мои воспоминания стираются, но отчётливо помню тепло. Пахло чем-то живым. Неважно, не обременяй себя моими историями, Хаджиме. Он вдруг посмотрел прямо на меня и в его взгляде промелькнуло что-то осознанное. — Почему ты не оставил меня там? Ты ведь злишься, верно? Злишься, потому что я заставляю тебя ощущать себя человеком. Тебе это не нравится. — Не льсти себе, Комаэда. — Процедил я, с оставшимся на ладони следом от ногтей. — Я злюсь, потому что ты – дефектный в команде. И если ты ещё раз выкинешь что-то подобное... Глядел на его запястье, поверх которого нависла капельница. Слова опять застряли в горле. Мне хотелось его ударить и вместе с этим укрыть одеялами, поговорить откровенно, дабы ему стало легче. Что угодно, лишь бы он пошёл на поправку. Это противоречие душило изнутри. — Короче, — я отвернулся к окну, что покрылось инеем, — Микан за тебя отвечает и мне плевать, как она это делает. Но через два дня ты должен стоять на ногах. Нужно уйти. Прежде, чем я сорвусь, прежде чем его болезненный взгляд затмит остатки самообладания. Дёрнул дверь лазарета на себя, едва не захлопнув её с грохотом. Звук звонкий и отрезвляющий, как пощёчина. В последнее время ненависть туманит рассудок. Что к себе, что к остальным... Бесит его слабость; беспомощность; идиотское, навязчивое беспокойство. Почему я вообще сюда пришёл? Он сам напросился, сам хотел умереть. Но я не мог оставить его там. Не мог оставить одного, зная, что он просто сдастся. Голова гудела, оттого шаги тяжёлые. Дрожь стихала, но на её место приходила пустота, вперемешку с раздражением. Лучше сконцентрироваться на чём-то более стоящем: на графике, на предстоящих задачах для Фонда, какая угодно, но другая мысль. А вместо этого... Его лицо. Синие губы. Его рассуждения о надежде вместе с самоуничижением. Да, его слова являлись правдой. И что? Бесит, как легко он может понять. Бесит, что он всегда выводит из равновесия, заставляет сомневаться в себе. Я должен быть сильным и непоколебимым. А он постоянно навязывает трещины против всей защиты. В собственной каюте дверь закрылась с тихим щелчком. Пальто брошено на стул. Это закончилось. Теперь я могу вернуться к своим делам. В тумбочке лежала папка с отчётами о состоянии секторов. Нужно проверить данные, но скользнув по строчкам, не удалось зацепиться за смысл. Что мне с ним делать? Фонд Будущего не может позволить себе таких дефектных элементов. Его деменция означает, что он может стать более опасным. Но и бросить его после того, как спас – верное ли решение? Это предательство себя. Он как сорняк, который пророс в центре сада, более того, я не знал, как его вырвать. Или, что ещё хуже, хотел ли я его вырывать? Целый день проведён в рутине. Отчёты, своды, графики – вот в чём погряз, стараясь не позволять маячить тому бледному лицу в разуме. Но стоило на мгновение отвлечься, как вспыхивал его образ. Как спичка: едва держусь, но если резко облить бензином, не смогу выдержать давления. Почему это не смогу? Через многое пришлось пройти. Я выдержу, чего бы это не стоило. Ближе к вечеру голова вновь гудела. Лучше пойти в столовую, а то совсем засиделся. По пути в одном из коридоров шла Цумики. Она выглядела измученной, под глазами тонкая с кругами кожа, прямые прежде волосы сейчас же имели обратный эффект. В руках несла поднос из-под еды. — Х-Хаджиме-кун! — Она чуть не уронила поднос. — Я только что из лазарета. Комаэда... он такой странный. О-отказывается есть, если меня нет рядом и постоянно что-то бормочет про надежду. Я уже устала, не спала со вчерашнего дня. Устала? Конечно, она устала. А я? Не спал всю ночь, а потом весь день пытался забыть этого идиота. И теперь она ждёт, что я... — А как он? — слова вырвались раньше, чем успел себя одёрнуть. — Ну, в смысле, для отсчёта. Его состояние. — О-он немного пришёл в себя. Но его дезориентация усилилась: путается в словах, иногда называет меня... не так. И очень-очень неспокойный. Мне нужно ещё кое-что проверить, но я боюсь его там оставить. — Девушка склонила вниз голову, а лицо покрылось румянцем, вероятно, от стыда. Челюсти сжались. Чёрт бы его побрал! Снова он, снова я. — Ладно. Иди проверь свои... эм... дела. Я зайду. Посмотрю, что он вытворяет, но только на пару минут. Её испуганные глаза полны нескрываемой благодарности. — П-правда? Ты сделаешь это для меня, Хаджиме-кун? Спасибо! Я быстро! — Даже не отдала мне поднос... Она поспешила прочь, оставив меня наедине с ещё большей головной болью. И почему я не могу отказать... не могу пройти мимо. Но Нагито остался один в лазарете, с его прогрессирующей деменцией, не давал мне покоя. Он же может натворить глупостей. Придётся снова направляться в ту палату. Внутри погас свет, за окном сгущаются сумерки. А? Время так быстро летит... Или оно скоротечно за счёт зимы? В разгар Нового Года очень быстро темнело. Первый раз собирался праздновать и в запасе небольшой срок, но вместо этого обречён хлопотами. Полумрачно здесь конечно. Воздух, что пропитан запахом медикаментов. Он лежал на койке, глядя в потолок. Его тело укрыто одеялом, капельница всё ещё стояла. Он выглядел немного лучше, чем ночью, но всё ещё был истощённым. Мой свитер цвета зелени лежал аккуратно сложенным на прикроватной тумбочке, высох. — Комаэда, Микан попросила меня посидеть с тобой. Но только потому, что она устала. Рискни подумать, что это что-то значит. Не знаю, что с тобой сделаю. Его мутные глаза вновь смотрели прямо на меня. — Ах... Хаджиме... — Его интонация заставила напрячься. — Ты пришёл... Я знал, что ты придёшь. Во мне есть частичка надежды. Ты смог это доказать и она привлечёт твою, даже если ты пытаешься скрыть. — Он подставил свободную руку к губам, закашляв. — Твоя «надежда» привлекала только мои проблемы. Забудь про это. Почему ты не ел? Микан говорит, ты отказываешься. Если продолжишь в том же духе, то никогда не поправишься. Уголок его губ приподнялся вверх, он слабо улыбнулся. — Зачем? Моё тело – оно жалкое. Никчёмная оболочка. Если оно сломается, это только усилит твоё сияние, Хаджиме. И вновь сжал ладони в кулаки, прерывисто дыша. Я чувствовал, как раздражение поглощало лишь сильнее. Какой же он неблагодарный... так хочется уйти, просто захлопнуть дверь и никогда, никогда не видеть его больше. Я тут значит пытаюсь помочь, быть терпеливым... а в ответ? А в ответ все мои старания обесцениваются! — Хватит нести эту чушь! Ты не можешь вот так просто отказаться от собственной жизни! Это проявление полного идиотизма, а не «надежды». В его глазах пропала мутность, уступив место ясности. — Идиотизма... Да. Возможно. Но знаешь, Хаджиме, когда ты находишься на краю, холод проникает в каждую клетку и чувствуешь, как жизнь утекает. Ты начинаешь понимать, что все эти игры, все эти роли, которые мы играем... в них нет смысла, околесица. Ты остаёшься наедине с собой – со своей сутью. Его лёгкие набрались воздуха, он тяжело вздохнул. — Моя суть всегда была в служении. В том, чтобы стать фоном. А твоя суть, Хаджиме в том, чтобы спасать. Спасать даже таких никчёмных как я. Ты не можешь от этого убежать. Не можешь пройти мимо. Он протянул тонкую, костлявую руку и коснулся моего рукава. Его прикосновение настолько невесомое, что почти неощутимо. — Я думал, что умру и был готов, но потом пришёл ты. Не заслуживал этого. Я не понимаю, почему ты тратишь силы на что-то столь ничтожное. Объясни мне, Хаджиме, зачем ты это делаешь, почему не можешь оставить в покое? Эти тонкие пальцы, этот умоляющий тон – всё это было настолько неправильным, настолько выбивающим из колеи, что внутри меня что-то лопнуло. Тишина лазарета внезапно стала невыносимой, душной. — Да потому что ты невыносим! — Я резко вырвал руку, отшатнувшись. — Хватит! Заткнись со своим «почему»! Тебе всегда нужно во всём видеть какой-то высший смысл, какую-то «надежду», но правда в том, что ты просто эгоист, Комаэда! Ты заставляешь меня бегать за тобой, заставляешь Микан валиться с ног, заставляешь меня... Я запнулся, чувствуя, как лицо пылает от гнева и чего-то ещё, что отдалённо напоминало панику. Тревога, которую я подавлял весь день, вырвалась наружу поглощающим комом. — Ты вообще понимаешь, как твоё поведение отвратно выглядит со стороны? — Мой голос повысился от того, что долго терпел. Достаточно долго. Да пусть он сдохнет, что угодно, видеть его не хочу... — Твоя смерть не была «ступенькой». Ты ничтожество, не потому что ты «мусор», а потому что тебе плевать на то, что чувствуют другие, когда смотрят, как ты медленно убиваешь себя! Ты просто издеваешься надо мной! Его тело сотряс резкий, надрывный кашель. Он согнулся пополам, хватаясь за грудь, и этот звук – сухой – заставил побудить ярость лишь сильнее. — Опять? Снова это? — Я схватил его за плечи, почти встряхивая. — Перестань! Перестань кашлять, перестань нести этот бред! Смотри на меня. Взгляд окончательно остекленел, он захлёбывался кашлем, а между приступами звучал сиплый, но до жути лихорадочный шёпот: — Ах, Хаджиме... Твоя ярость так... прекрасна. Она ведь тоже... часть твоей надежды. — Замолчи, идиот... — Настолько сильно сжаты его плечи в моих руках, что костяшки пальцев побелели. Встряхнуть, заставить заткнуться... да я уже сам не понимаю, чего хочу. И опять она – белая пелена. Стук сердца отдавался где-то в горле от беспомощности. Почему он не может просто взять и согласиться с моим мнением? Нет, ну я понимаю, что уже бесполезно что-либо менять, у него своё мировоззрение, но он такой невменяемый. — Хаджиме-кун?! Визгливый крик девушки заставил замереть. Я даже и не думал, что всё это время давил на его плечи с силой. Она стояла в дверях, выронив какие-то медикаменты. Я медленно разжал пальцы. На больничной рубашке Нагито остались глубокие складки от сжатия. Он всё ещё кашлял, уткнувшись лицом в ладони, а шёпот... он прекратился, сменяясь на учащённое дыхание. Стены, стерильные и безжизненные, как в настоящей больнице. Сжимали пространство, затягивая в маленькую каюту по сравнению с этим коридором. Биение пульса разносилось по всей комнате. Ощущение его костлявых плеч – я едва не задушил его. Первый день, и ни о каком выходе из комнаты не может быть и речи. Разве что пришлось посетить столовую, но лучше не появляться на людях. Они давят. Отталкивают, сжимают сердце в тиски. Необходимость связаться с Макото Наэги по поводу планового отчёта нависала, как галлюцинация, она растягивалась по всей комнате. А может, я просто схожу с ума... Мне действительно стоит уделять больше внимания себе и своему состоянию, но в одиночку это сделать нереально. Я смотрел на экран терминала, что светился лазурным, как волны. Холодный свет отражался в зрачках, пока я уставился в тёмный экран. Досадно, что Нагито стал источником стольких проблем, заполнил все уголки личного пространства. Более того, я сам причиняю не меньше неудобств окружающим. Но сейчас мне необходимо ответить Макото. Может быть, когда Нагито станет лучше, мы попробуем поговорить. Хотя, возможно, это лишь бред. Или, может быть, стоит обсудить всё с Микан — она ведь в курсе происходящего и знает больше остальных. Да, пожалуй, так и поступлю. Так, ладно, не буду отвлекаться. — Состояние Комаэды... стабильное. Физические показатели в норме. Когнитивный процесс ускорился из-за обострения деменции, — старался придать голосу холодный оттенок, как у Изуру. Будто это могло изменить ситуацию... Как же все достали — и Макото в том числе, даже если он находится на другом конце связи. Эти обрывки фраз о «силе духа», о «надежде на выздоровление» — вот бы не слышать всего этого. Слова Наэги — это удар наотмашь, и вновь мне необходимо отвлечься. Прогресс — единственное, чего я сейчас хочу добиться. Звонок сброшен, и к счастью, я не вижу его лица. Ещё немного — и терпение могло бы иссякнуть вовсе. В последнее время далеко не только этот случай тревожит мою душу. Нет, это лишь последствия. Иногда возникает желание причинить максимальный вред, лишь бы заглушить внутреннюю боль и никогда больше не чувствовать её. Хотя я сомневаюсь, что вообще что-либо чувствую. Голова трещит так сильно, что будто Изуру хочет вырваться наружу. Как из-под маски Абсолютной Надежды может вырваться отчаянное существо, озлобленное и жестокое? Так хочется во всех бедах обвинить Нагито, но нет — я сам виноват в том, что не сдерживал себя. Не только при нём. Оттого и хочется избегать контактов с людьми. Хочется, чтобы они все забыли обо мне. По-прежнему ведь не получается вспомнить, почему я сторонюсь всех, а они – меня. Среди чсех только Нагито относился без предвзятости, как и прежде. А может от болезни у него как и у меня провалы в памяти? На второй день пришло бессилие, тело сковано. Нет сил, чтобы надеть более тёплую одежду. Пришлось остаться в каюте наедине с маревом в виде голоса Изуру и с одиночеством. Оно липкое и навязчивое, как паутина. Дни – однообразный поток. Если один день отдохну, ничего серьёзного не произойдёт, но как же ненавижу бездействие... Отдыхать так нелепо, будто предаю себя. И в то же время обидно за собственную слабость. С одной стороны, я причинил немало неудобств другим, вплоть до Комаэды. А с другой не могу нести ответственность за мутные воспоминания.