Зубочистка

Вечер выдался на удивление спокойным. Даже почти идиллическим, если такое слово вообще можно было примерить к их сосуществованию. Они пили чай. Репортёр свой крепкий и сладкий, согревающий ладони о шершавую керамику кружки. Бледный – свой, который Он держал в длинных пальцах скорее по выученному ритуалу, чем по искреннему желанию. Гость не чувствовал вкуса как такового, не различал тонких нот бергамота или терпкости заварки, для Него это была просто горячая травяная жидкость определённой температуры, просто очередной элемент странного человеческого быта, которому подражал. Но Он пил, не отказываясь и не возмущаясь, принимая эту часть их совместного вечера с привычным безразличием. Потом Гость переместился на диван и развалился на нём с той же небрежной грацией, с какой огромный кот растягивается на подоконнике после сытной трапезы. Он лёг на спину, вытянув Свои непропорционально длинные конечности, и уставился в потолок, погружённый в какие-то бездонные, чуждые мысли. Телеведущий, собрав посуду, направился на кухню. Но вместо того чтобы идти, он замер на полпути, глядя на распластанную фигуру. В горле першило, в висках стучало – начинался тот самый грипп, что гулял по городу, плюс накопившийся за неделю стресс давал о себе знать. Тело было горячим, ломота медленно расползалась по мышцам, сознание слегка размытым, затуманенным жаром и усталостью, будто он плыл куда-то сквозь плотную пелену. Бледный лежал, раскинувшись с той хищной грацией, что была Ему свойственна. Длинные ноги были широко расставлены, одна даже свешивалась с подлокотника, обнажая тонкую, костистую лодыжку. И в этом ракурсе, в этом непринуждённом, почти вызывающем положении, ткань тех самых тёмных штанов натянулась в области промежности, обрисовывая… нечто. Чёткий, недвусмысленный рельеф, который Репортёр знал слишком хорошо, и который всегда заставлял его сердце биться чаще от смеси страха и запретного влечения. Он знал Бледного. Не просто как соседа по квартире или источник постоянной тревоги, а в буквальном, физическом, сексуальном смысле – касался губами той ледяной, гладкой кожи на шее и плечах, обнимал руками Его угловатое тело в попытках хоть как-то согреть, даже чувствовал под пальцами вес и странную, слишком упругую текстуру плоти, скрытой под теми самыми штанами. Телеведущий помнил, как холод Его кожи прожигал язык, когда он в порыве странной нежности или отчаяния ласкал её. Помнил неуклюжие, но настойчивые прикосновения Гостя в ответ, Его длинные пальцы, впивающиеся в спину. Репортёр оставлял робкие, почти невесомые поцелуи на той странной, гладкой плоти, водил дрожащими ладонями по её поверхности, пытаясь запомнить каждую деталь, каждый изгиб. И всегда оставалась последняя, незримая, но прочнейшая черта, которую он боялся переступить. Мечтать об этом в тишине, сжимая простыни и елозя по кровати в самые тёмные и одинокие ночи, представляя, как это могло бы быть, как эта чужая плоть могла бы заполнить его рот, его тело – это было одно. А вот отдаться на милость, принять в себя эту инопланетную, пугающую анатомию, позволить ей войти в самые сокровенные, уязвимые части его тела... Ну уж нет, этого Телеведущий всегда избегал, отступал в последний момент, находя удобный предлог. Но сегодня всё было иначе. Лихорадочный жар пожирал его обычные страхи, размывая острые углы тревоги. Усталость делала Репортёра податливым, а моральное опустошение кричало, что терять уже нечего, он стоял, не в силах пошевелиться, его больное, разгорячённое тело вдруг отозвалось на это зрелище глубоким, постыдным сжатием внизу паха. Телеведущий чувствовал, как по его шее и щекам разливается жар, на этот раз не только от болезни. В ушах зазвенело, а в размытом сознании зародилась единственная, навязчивая мысль: «А что, если?.. Сейчас?.. Пока я не опомнился?..». Это было возбуждающе и жутко одновременно. Это же был Гость. Не человек, а существо, от которого постоянно веяло холодом и смертью, чьи длинные пальцы могли в мгновение ока сжать его горло, а неестественная сила разорвать на куски без малейших усилий. Особенно сейчас, в таком состоянии – горячечном, ослабленном болезнью, морально истощённом. Мысль о том, насколько он будет уязвим в момент соития, полностью открытый, беззащитный, принимающий в себя эту чужеродную плоть, должна была бы отпугнуть. Но парадоксальным образом, эта чудовищность лишь подливала масла в огонь. Репортёр стоял, не в силах пошевелиться, с чашками в онемевших пальцах, и смотрел. Смотрел на эту чёткую линию, на этот вызывающий изгиб, на эту немую, но такую красноречивую выпуклость, обещающую нечто пугающее и невыразимо желанное. Его дыхание сбилось, стало прерывистым и хриплым от болезни, да, горло саднило, а лоб пылал, но сейчас это смешивалось с совсем иным состоянием. Сердце колотилось где-то в основании горла, выстукивая бешеный ритм. Он понимал, что это чистейшее безумие. Что сближаться с Бледным в таком ключе, особенно сейчас, в своём ослабленном состоянии, – всё равно что подставлять горло спящему тигру, соблазняя его теплом своей крови. Один неверный жест, одно неверное движение и эта хищная грация могла обернуться настоящим насилием. Но искушение, рождённое лихорадкой и долгими месяцами тайного желания, было слишком сильным. С неловким движением, будто конечности Телеведущего вдруг стали чужими, он поставил звенящие чашки на журнальный столик. Его пальцы дрожали, но он заставил их успокоиться, медленно вытирая мокрые ладони о пижамные брюки. Он сделал шаг, потом другой, приближаясь к дивану. Ноги были ватными, в висках пульсировало, но теперь это было смешано с пьянящим, опасным возбуждением. Он опустился на самый краешек дивана, так близко, что мог чувствовать исходящий от Гостя холод, контрастирующий с его собственным горячим телом. Бледный не шелохнулся, его взгляд был всё так же был устремлён в никуда, но Репортёр чувствовал – Его внимание, тяжёлое и безразличное, теперь сфокусировалось на нём. «Знаешь… – голос Телеведущего прозвучал тихо и сипло от болезни и сдавленного волнения. Он заставил себя улыбнуться, мягко, по-домашнему. – Я сейчас смотрю на тебя и думаю… а ведь они все преувеличивают. Судят по первому впечатлению». Он осторожно, почти робко, протянул руку и коснулся костяшками бледной, прохладной щеки. Гость не отреагировал, но и не отстранился. «Не такой уж ты и страшный, если присмотреться. Скорее... уникальный, и оттого лишь более… завораживающий». И в этом была величайшая ирония, – промелькнуло где-то на дне воспалённого сознания. Самый настоящий извращенец. Ни один человек в здравом уме, не обременённый этой странной, противоестественной привязанностью, не повёлся бы на такого уродца. Не находил бы изящества в этих слишком длинных конечностях, красоты в этой худобе и гадком, животном поведении: «А я вот нахожу. И даже больше – хочу этого. Господи, я действительно безнадёжно болен. Причём на голову» Его пальцы медленно скользнули вверх, к виску, касаясь гладких, чёрных как смоль волос. Он видел, как уголок тонкого рта Бледного дрогнул. Ещё не улыбка, но нечто, её предвещающее. «А твоя сила… – Репортёр продолжил, опуская руку ниже, проводя ладонью по плечу, ощущая выпирающие кости. – Когда ты рядом, я… я чувствую себя в полной безопасности. Как будто за самой надёжной, самой высокой каменной стеной. Никто и ничто не посмеет меня тронуть, если ты рядом. Даже этот дурацкий грипп кажется такой ерундой». Он льстил, он подыгрывал, он чесал Его бесконечно большое эго, зная, что это верный способ разыграть аппетиты Гостя. Бледный медленно, с театральной неспешностью, повернул голову. Его губы растянулись неестественно широко, обнажая идеальный ряд слишком белых зубов. Улыбка была жуткой, застывшей маской удовольствия, почти карикатурной, Он даже слегка закатил глаза, словно вкушая нечто невероятно вкусное, и тихий смешок вырвался из его груди. Это сработало. Ободрённый, Телеведущий продолжил свои опасные ухаживания. Его рука, горячая от волнения и температуры, скользнула с плеча на грудь. Он водил ладонью по плоской, твёрдой поверхности, чувствуя под пальцами рёбра, ощущая ту самую, скрытую мощь, о которой только что говорил. Его движения были плавными, соблазняющими, полными немого вопроса. Он не давил, не требовал, просто предлагал. Выказывал почтение. «Я всегда восхищался Тобой, – прошептал он, наклоняясь ближе, так что его дыхание, горячее и неровное, смешалось с ледяной аурой Гостя. Его пальцы дрожали, когда он опустил их ниже, к животу, едва касаясь ткани штанов. – Мне… – он сглотнул, чувствуя, как горит лицо. – Мне иногда так хочется… быть ближе. Понять Тебя во всех аспектах… Если ты понимаешь о чём я». Он не говорил прямо. Произнести вслух что-то вроде «войди в меня» или «возьми меня» было бы слишком пошло, грубо и неуместно для них обоих. Такая прямолинейность разрушила бы весь этот флёр загадочности, который их окружал. Вместо этого каждый его жест, каждый его вздох, каждый его трепетный, немного испуганный, но полный решимости взгляд – всё это было одной большой, развёрнутой немой просьбой. Он давал понять, что готов. Что жаждет этого, несмотря на страх. Что его манит и одновременно леденяще пугает та самая, скрытая под грубой тканью инопланетная анатомия, обещающая либо невыразимое, запредельное наслаждение, либо самый мучительный и болезненный опыт в его жизни. Бледный вдруг поднял свою длинную, костлявую руку и медленно, почти лениво, провёл холодными кончиками пальцев по раскрасневшейся щеке Репортёра: «Любопытный ты. Слабенький, больной… а всё чего-то хочешь». Его пальцы соскользнули со скулы на шею Телеведущего, легли на горячую кожу, чуть сдавили. Не больно, но властно, напоминая, кто здесь хозяин положения. «И чего же ты хочешь, мой милый Виктор? Чтобы я… защитил тебя? Остудил? Или…» Репортёр, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнул, коротко, почти незаметно. Дрожащими пальцами он потянулся к поясу тех самых тёмных штанов. Гость не носил ни ремня, ни пряжки – лишь пуговица да ширинка были препятствием. Телеведущий, не отрывая взгляда от Его лица, вопросительно замер у металлической пуговицы. Взгляд сквозил одним-единственным вопросом: «Можно?» Бледный наблюдал за ним, не двигаясь, лишь Его зрачки расширились, словно у кошки, готовящейся к прыжку. Медленно, преувеличенно выразительно, Он провёл длинным языком по Своим тонким губам. Затем, не сводя с него глаз, едва заметно приподнял таз, давая молчаливое разрешение. Сердце Репортёра бешено заколотилось. Он не стал стаскивать с Него штаны, не хотел полностью обнажать его – это показалось бы слишком откровенным, слишком унизительным в данный момент. Вместо этого он лишь расстегнул пуговицу, спустил молнию и засунул руку внутрь, нащупывая скрытую плоть. Его пальцы коснулись чего-то гладкого, прохладного и… непривычно мягкого. Он обхватил это и вытащил наружу. Оно было таким, каким Телеведущий знал по предыдущим, более осторожным ласкам, но от осознания, что сейчас оно окажется внутри, все его черты казались преувеличенными, почти гротескными. Пенис был невыносимо длинным и достаточно толстым, пугающе внушительным. Цвет, в отличие от мертвенно-бледной кожи всего тела, был глубокого угольно-черного цвета, а сама форма сужалась к концу, точно щупальце. Под пальцами плоть казалась крепкой, но при этом какой-то студенистой, упруго-податливой, совершенно не такой, как человеческая. Она блестела, покрытая тонким слоем прозрачной, слегка тягучей слизи. Репортёр не стеснялся вида, он уже целовал этот «аппарат», водил по нему языком, ласкал руками, привыкнув к его чужеродной текстуре. Но сейчас, держа его в руке и чувствуя, как та холодная, упругая плоть пульсирует в его ладони, он осознавал всё окончательно. Это не просто очередная ласка. Это точка невозврата. Мысль, что эта пугающая вещь сейчас окажется внутри него, заставило кровь прилить к лицу и одновременно бросить в холодный пот. Перед глазами поплыли чёрные пятна, смешиваясь с лихорадочным жаром. Страх сдавил горло, но одновременно с этим заструился дикий, неконтролируемый спазм желания. Репортёр, словно обожжённый, поспешно вскочил на ноги. Пальцы его дрожали, когда он схватился за пояс пижамных штанов и стянул их вниз, едва не споткнувшись о комок ткани у своих ног. Следом полетели и трусы, одним резким движением, сброшенные с дрожащих лодыжек. Он стоял перед распластанным Гостем, полностью обнажённый ниже пояса, дрожащий и горячий. Его собственный член стоял колом, напряжённый и ярко-алый от прилива крови. Он блестел от возбуждения, его кожа сияла влажным жаром. Стыд был где-то далеко, смытый волной болезненной решимости. Он не стал медлить. Опустившись на колени, уже между расставленных ног Бледного, он попытался приноровиться. Телеведущий оседлал Его бёдра, ощущая под собой твёрдые кости и холодную кожу сквозь ткань штанов. Одной рукой он приподнялся, другой взял тот самый чёрный, студенистый член и приложил его к своему животу, от основания собственного паха. Репортёр водил им вверх-вниз, пытаясь прикинуть масштаб. Плоть, скользкая от слизи, оставила влажный след на коже. Головка возвышалась чуть выше пупка. «Невыносимо большой. Чудовищно длинный». Картина того, как этот «аппарат» должен будет целиком скрыться внутри него, на мгновение лишила дыхания. Сердце заколотилось в паническом ритме. Но странным образом, этот страх лишь подстегнул его, он был уверен, что справится. Его тело горело, умоляя об этом, даже если разум кричал об обратном. Он откинулся назад, опираясь руками о диван по бокам от торса Гостя, взгляд был полон решимости и животного страха. «Ладно… – выдохнул он, больше для себя. – Давай… попробуем». Он смог опуститься лишь на пару сантиметров. Мышцы бёдер дрожали от напряжения, а внутренности непроизвольно сжались в паническом сопротивлении. Ощущение было странным: давление, растяжение, чувство вторжения чего-то абсолютно чужеродного. Телеведущий замер, тяжело дыша, его пальцы впились в диван, а глаза были зажмурены. Дальше – не получалось. Тело отказывалось, страх сковывал. «Не… не выходит…» – прохрипел он, и в голосе его звучало отчаяние. Бледный, всё это время молча наблюдавший за его робкими попытками с тем же выражением холодного любопытства, наконец, решил вмешаться. Его длинные, костлявые пальцы с железной, не оставляющей возражений хваткой впились в бока Репортёра, чуть ниже талии. И прежде чем он успел что-либо понять или попытаться сопротивляться, Гость одним резким, мощным рывком приподнял его и с силой насадил на Себя. Пронзительный, высокий скулёж вырвался из груди Телеведущего. Его спина непроизвольно выгнулась дугой, голова запрокинулась, а пальцы, ища хоть какую-то опору, впились в бархатную обивку дивана, бессознательно царапая её, пытаясь перенести на что-то хоть крупицу этого невыносимого ощущения. Он никогда не позволил бы себе вцепиться в самого Бледного без разрешения, даже в такой момент предельной уязвимости и испуга срабатывал глубинный, вбитый месяцами сосуществования неписаный запрет: не причинять Ему вреда, не рисковать вызвать гнев или, что хуже, холодную, расчётливую месть. Диван был безопасной жертвой. Репортёр чувствовал, как его насквозь пронзает, как та самая, пугающая длина вмещается целиком, до самой глубины, которую он не мог даже вообразить. Но затем, сквозь шок и первоначальный ужас, он начал осознавать странные вещи. Ожидаемой раздирающей, разрывающей боли не было. Невероятно, но естественная, обильная смазка, покрывавшая член Гостя, и сама Его упруго-студенистая, податливая структура сыграли свою роль. Это было похоже на то, как его собственное тело уступало, так и плоть Бледного подстраивалась, обволакивая, смягчая вторжение. Ощущение было шокирующим, невыносимо интенсивным, его заполняли, растягивали, занимали всё внутреннее пространство, но это не была агония, которую Телеведущий предсказывал. Это было что-то иное. Что-то, от чего перехватывало дух, а сознание заволакивало белой пеленой. Потребовалось несколько долгих, тяжёлых минут, чтобы дыхание из прерывистых всхлипов превратилось в нечто более-менее ровное, хоть и глубокое, сдавленное. Сознание, затмеваемое шоком, медленно возвращалось, принося с собой осознание невероятного, сюрреалистичного ощущения пульсирующей полноты, распирания изнутри. И тогда он посмотрел вниз. Его собственный живот, обычно плоский и ничем не примечательный, теперь был искажён. Чуть левее пупка ясно выпирал длинный, изогнутый бугор, неестественный и пугающий. Он был достаточно мягкий на ощупь, когда Репортёр дрожащей ладонью коснулся его сквозь тонкую майку. Это был не простой мышечный спазм, а явная, недвусмысленная выпуклость, обрисовывающая контур того, что сейчас находилось глубоко внутри него: и его кишки, и та самая, пугающая длина, что теперь занимала неестественно много места в них. «Меня сейчас… стошнит…» – выдохнул Телеведущий, чувствуя, как волна тошноты подкатывает к горлу от этого мерзкого зрелища. В ответ большая, холодная ладонь Бледного грубо накрыла его лицо, закрыв глаза. Мир погрузился во тьму, и теперь всё его существо сосредоточилось только на звуках и ощущениях. Гость начал двигаться. Небольшие, почти пробные толчки, от которых тот самый бугор на животе Репортёра смещался, пульсируя. «Людская особенность… – прозвучал бесстрастный голос, пока Он ритмично входил в него. – Драматизировать. Вы даже царапины по-настоящему не чувствуете… пока не увидите крови. Пока мозг не получит картинку и не решит, что пора паниковать». Его ладонь всё ещё плотно прижималась к лицу Репортёра, лишая зрения, заставляя его полностью погрузиться в те самые ощущения, которых он так боялся. Ещё один толчок, чуть глубже. «Так что не смотри. Просто чувствуй. Ведь на самом деле… не так уж и плохо, да?» И, к своему собственному ужасу, Телеведущий понимал, что Бледный прав. Лишённый жуткого визуального подтверждения происходящего, его разум начал цепляться за сами ощущения. А они… они и правда были не такими уж плохими. Более того, по мере того как тело, сначала скованное ужасом, начинало привыкать к вторжению, давление сменилось на глубокое, пульсирующее наполнение. Холод странным образом притуплял возможную боль, создавая эффект анестезии. Каждый раз, когда член Гостя достигал самой дальней точки, во всём теле пробегала странная, вибрирующая волна, отзываясь лёгким звоном в ушах и судорожным сжатием пальцев на обивке дивана. И в этот момент Репортёр был бесконечно, истерично рад, что не так уж хорошо знал биологию. Он смутно представлял себе анатомический атлас, где-то там, в глубине, должны были извиваться петли кишечника, располагаться желудок, другие органы… Но без точного, клинического знания, что именно сейчас растягивается, смещается и задевается этой инопланетной плотью, ощущение теряло свой медицински-пугающий контекст. Оно было просто… ощущением. И это позволяло ему, как ни парадоксально, насладиться, позволить этому всепоглощающему чувству заполнить себя. Его стоны стали тише, менее паническими и более… сдавленными, почти блаженными. Когда первый шок от насильственного проникновения начал рассеиваться, сменившись шокирующим волнением, Бледный убрал Свою ладонь с его лица. И тут же холодные руки сместились, они начали скользить по горячему, взмыленному телу Телеведущего, оставляя на коже леденящие следы, которые позже неизбежно превратятся в синеватые пятна. Длинные пальцы впивались в плоть бёдер, ягодиц, талии, не для того, чтобы причинить боль, а от сдерживаемой, почти звериной потребности ощутить его целиком, припечатать к Себе, стирая последние крохи дистанции. Его тело, Его нутро жаждало одного – сжать это хрупкое, содрогающееся существо в тугих, безжалостных объятиях и трахать, как кобель суку, с животной, необузданной яростью, пока от него не останется лишь покорное, бесформенное тело. Но Бледный видел испуг в глазах Репортёра, даже сквозь наслаждение, чувствовал мелкую дрожь в его конечностях. Этот человек, Его человек, был на грани, и добивать его сейчас, вломиться в него с той грубой силой, которой он жаждал, значило рискнуть сломать что-то хрупкое, что только начало формироваться между ними. Сломать и лишиться этого добровольного, такого сладкого в своей уязвимости подношения. Именно потому Гость сдерживался. Его объятия, пусть и сильные, не были сокрушающими. Его толчки, пусть и глубокие, сохраняли размеренный, почти ласковый ритм. Он притворялся терпеливым, притворялся нежным, притворялся тем, кто заботится о комфорте партнёра. Он наклонялся и касался губами его плеча, не кусая, а просто ощущая вкус соли на коже, и этот жест был тщательно выверенной имитацией нежности, рассчитанной на успокоение. Вскоре волны странных, пугающих ощущений достигли пика и выплеснулись наружу судорожной разрядкой. Когда дрожь стихла и дыхание немного выровнялось, первоначальный шок от вторжения уступил место более трезвому, хоть и всё ещё лихорадочному, восприятию. Всего несколько минут назад пенис казался ему чудовищным, почти неподъёмным колом, грозящим разорвать надвое. А сейчас, чувствуя его внутри, всё ещё глубоко, невероятно интимно, Телеведущий с удивлением осознавал: не такой уж он и огромный, как ему казалось. Да, непривычно длинный, да, толще среднего, но… паника явно сделала своё дело. «Зубочистка… – прошептал Репортёр, голос был сиплым, хриплым, и не только от недавних визгов, но и от наступающего гриппа, сдавливающего горло и делающего каждый выдох болезненным. Но сквозь эту хрипоту пробивалась уже знакомая Бледному нахальность, та самая, что появлялась, когда страх отступал, уступая место странной фамильярности. – Я думал, Ты… ну. Больше. Принял бы и побольше, наверное». Одна из тонких тёмных бровей Гостя медленно поползла вверх. На его лице было красноречивое удивление, смешанное с тенью чего-то, что можно было бы принять за уважение к такой наглой, безрассудной дерзости. «Услышал тебя, дорогой, – прозвучал Его ровный, безразличный голос, но в самом звучании чувствовалась опасная игривость. – В следующий раз так и поступим. Проверим твои слова».