Искра среди пепла

Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом пыли, влажной земли и неуловимой примеси озона, предвещающего грозу. Денёк был паршивый, как и большинство в последнее время, с тех пор как учитель "вдруг" объявил, что Изуку собирается поступать в Юэй. Для Кацуки Бакуго это было оскорблением, вызовом, предательством всего, что он, Кацуки, считал их негласным порядком вещей. Они оказались одни на заднем дворе школы после уроков, там, где обычно никто не ходил. Кацуки прижал Изуку к обшарпанной стене, его ладони с лёгким дымком упёрлись по обе стороны от головы Деку. Рубиновые глаза горели яростью, но Изуку, который когда-то съёживался от одного взгляда Каччана, теперь находил в себе силы смотреть в ответ, пусть и с дрожью в коленях. — Ты, чёртов Деку! — прошипел Кацуки, его голос был низким, почти звериным. — Ты правда думаешь, что можешь просто так засунуть свой нос туда? Зачем ты это делаешь? Хочешь посмеяться надо мной?! Изуку мотнул головой, его зелёные глаза были полны непонимания и какой-то странной, невысказанной боли. — Нет, Каччан! Я никогда не смеялся над тобой! Я... я просто хочу стать героем, как ты. Я хочу стоять с тобой рядом! Слова прозвучали наивно и искренне, и Кацуки вздрогнул, будто его ударили. Ему всегда было трудно принять эту искренность Изуку. Она была как шип, застрявший в горле, одновременно раздражающий и необъяснимо притягательный. — Стоять со мной? — голос Кацуки сорвался на крик. — Ты хочешь стоять со мной, когда ты — ничтожество без причуды?! Ты что, издеваешься надо мной?! Его рука, та, что была ближе к Изуку, непроизвольно напряглась, и крошечные искры затрещали на его ладони. Изуку зажмурился, ожидая удара, взрыва, но ничего не последовало. Вместо этого Кацуки тяжело выдохнул, и весь его гнев, казалось, превратился в отчаяние. — Почему ты такой упрямый? — спросил Кацуки уже тише, и в его голосе проскользнула такая боль, которую Изуку слышал очень редко. — Почему ты не можешь просто сдаться? Почему ты всегда... всегда смотришь на меня так? В этот момент Изуку открыл глаза. Кацуки был так близко, что он мог видеть каждую веснушку на его лице, каждую трещинку на губах. В его глазах не было привычной злобы. Была только сырая, неукротимая растерянность, перемешанная с чем-то ещё, чего Изуку не мог понять, но что заставляло его сердце бешено колотиться. — Потому что... — начал Изуку, и голос его дрожал. — Потому что ты... ты невероятный, Каччан. Ты всегда был таким. Ты мой... мой идеал. Я не могу сдаться, когда у меня есть такой пример. Слова повисли в воздухе. Идеал. Пример. Что-то в этих словах, сказанных с такой непоколебимой верой, ударило по Кацуки сильнее любого взрыва. Он всегда считал Изуку жалким, слабым, но сейчас, глядя в эти зелёные глаза, полные обожания и решимости, он почувствовал, как что-то внутри него сломалось. Барьеры, которые он строил годами, начали рушиться. Гнев, который всегда был его щитом, начал таять, обнажая что-то более глубокое: страх, ревность, но и странное, невыразимое влечение к этому человеку, который отказывался быть сломленным. Кацуки опустил взгляд на губы Изуку. Они были чуть приоткрыты, влажные от нервного дыхания. Рука, которая готова была взорваться, медленно опустилась, и его пальцы машинально нежно коснулись щеки Изуку. Изуку замер, его дыхание сбилось. Он чувствовал горячую кожу Каччана, грубость его пальцев и необычайную мягкость прикосновения. Он инстинктивно прильнул к этому теплу, ему этого так не хватало. Кацуки мотнул головой, будто пытаясь прогнать навязчивую мысль, но было уже слишком поздно. Он наклонился. Медленно. Так медленно, что каждая секунда казалась вечностью, наполненной невысказанными словами, годами непонимания, болью и необъяснимой привязанностью. Их губы встретились. Это был нежный, но в то же время решительный поцелуй. Неумелый, немного жёсткий. Губы Кацуки были тёплыми, а Изуку почувствовал, как через него проходит ток. Он ответил сразу, его глаза закрылись, а руки несмело легли на плечи Кацуки. Это был поцелуй, полный противоречий: ярости, превратившейся в нежность; отрицания, ставшего принятием; многолетней вражды, обернувшейся внезапным, ошеломляющим признанием. Для них обоих это было как открытие нового мира, мира, где их отношения могли быть чем-то совершенно иным. Кацуки углубил поцелуй, его губы двигались с нарастающей требовательностью, будто он пытался выцедить из Изуку все его секреты, всю его упрямую преданность. Изуку тихо стонал в поцелуй, чувствуя, как его сердце колотится в груди, отдаваясь эхом в ушах. Но так же внезапно, как он начался, поцелуй закончился. Кацуки отстранился, его дыхание было прерывистым. Рубиновые глаза уставились в зелёные, полные шока и смущения. На щеках Кацуки проступил румянец, и это было настолько неожиданно, что Деку не мог поверить своим глазам. На секунду повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием и слабыми звуками доносящихся издалека голосов учеников, покидающих школу. Кацуки резко отшатнулся, словно только что обжёгся. Его лицо исказилось в гримасе, которую Изуку не мог прочитать. Это был не гнев, не отвращение, а что-то более сложное, более запутанное. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Затем, не говоря ни слова, Кацуки развернулся и бросился прочь, его шаги гулко отдавались по асфальту. Он исчез за углом здания, оставив Изуку одного, прислонившегося к стене, с дрожащими губами и огнём в груди. Изуку медленно коснулся своих губ кончиками пальцев. Он чувствовал привкус Кацуки, его тепло. Что это было? Что это означало? Он не знал, но одно он знал точно: мир только что перевернулся. И теперь он никогда не будет прежним. Искра, зажжённая среди пепла их давней вражды, могла либо сжечь всё дотла, либо разжечь пламя чего-то совершенно нового. И Изуку был готов узнать, что именно.  Изуку стоял, прислонившись к стене, пока холодный ветерок не заставил его вздрогнуть. Губы всё ещё покалывало, а в груди горел странный, обжигающий огонь. Кацуки убежал. Он убежал, оставив за собой вихрь эмоций, которые Изуку совершенно не мог разложить по полочкам. Это был не гнев, не привычная злость. Это было нечто иное – смущение? Паника? Или... что-то ещё, что-то, что заставило сердце Изуку болезненно сжаться от предвкушения и страха одновременно. Всю дорогу домой Изуку шёл как в тумане, вновь и вновь прокручивая в голове каждую секунду. Прикосновение к его щеке, его необычайно мягкий голос, и, наконец, сам поцелуй. Неумелый, полный невысказанного, но такой... настоящий. Могло ли это означать то, о чём Изуку втайне мечтал годами, но боялся даже подумать? Что Кацуки... Каччан чувствует что-то к нему? Следующий день в школе был пыткой. Изуку постоянно оглядывался, ловя взгляды Кацуки, но тот мастерски избегал его. В коридорах, на уроках, даже на обеде – Кацуки либо отворачивался, либо бросал на него быстрые, почти испуганные взгляды, а затем вновь отводил глаза, его челюсть была сжата, а плечи напряжены. Друзья Кацуки, казалось, ничего не замечали, но Изуку чувствовал напряжение в воздухе, густое и невыносимое. К концу дня Изуку понял: он не может просто так это оставить. Это было слишком важно, слишком сильно, чтобы позволить Кацуки просто убежать от этого. Он должен поговорить с ним, даже если это будет означать новый взрыв ярости. Он должен узнать, что это было. Когда прозвенел последний звонок, Изуку собрал свои вещи быстрее обычного и направился к выходу, держа Кацуки в поле зрения. Кацуки шёл быстро, почти бежал, словно пытаясь скрыться. Изуку поспешил за ним, сердце колотилось в груди от волнения. — Каччан! — окликнул Изуку, когда они оказались на тихой улице за школой, той же, по которой они вчера шли. Кацуки резко остановился, его спина напряглась. Он не обернулся сразу. — Чёрт возьми, Деку, отвали! — прорычал он, но в его голосе было меньше злости, чем обычно, и больше усталости. Изуку подошёл ближе, его руки дрожали. — Нет. Я не отстану. Мне нужно... мне нужно с тобой поговорить. О вчерашнем. Кацуки медленно повернулся. Его глаза встретились с зелёными, и в них плескалось столько всего: гнев, растерянность, что-то похожее на стыд, и глубоко-глубоко – что-то, что Изуку не мог понять. — Там не о чем говорить! — отрезал Кацуки, пытаясь пройти мимо него. Но Изуку не отступил. Он сделал шаг в сторону, преграждая ему путь. — Есть! Каччан, что это было? Почему ты... почему ты это сделал? Кацуки фыркнул, скрестив руки на груди. — Что, хочешь, чтобы я сказал, что это была ошибка? Что я тебя ненавижу и просто... просто психанул? Так что ли?! Изуку покачал головой, его глаза были полны слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. — Нет! Я... я не знаю, чего я хочу. Я просто хочу понять. Я не понимаю! Это была шутка? Ты злился? Или... или это было... что-то? Голос Изуку дрогнул на последних словах, и Кацуки вздрогнул. Его гневная маска начала трескаться. Он смотрел в сторону, избегая взгляда Изуку, но его тело было направлено прямо к нему, застывшее в напряжении. — Я... я не знаю, Деку! — выдавил Кацуки, его голос был глухим и необычно тихим. Он звучал так, будто он сам был растерян. — Я... просто... ты всегда... ты всегда был таким, чёртов придурок! Ты смотришь на меня, как на какого-то грёбаного бога, а я... а я... Он замолчал, сжимая кулаки. Изуку почувствовал, как что-то внутри Кацуки ломается. — Что ты, Каччан? — тихо спросил Изуку, сделав ещё один маленький шаг вперёд. Кацуки резко поднял голову, и его глаза, полные какой-то обнажённой раны, встретились с глазами Деку. — Я... я не знаю, что со мной, чёрт возьми! — прошипел Кацуки, его голос был полон отчаяния. — Ты... ты раздражаешь меня. Ты бесишь меня до чёртиков. А потом ты смотришь на меня так... и я... я просто не могу... Он замолчал, его слова зависли в воздухе. Он не мог найти нужных слов, чтобы выразить то, что чувствовал. Но Изуку понял. Он понял то, что Кацуки не мог произнести вслух. Это было не просто раздражение. Это было что-то гораздо более глубокое, более запутанное, более сильное. Это было то, что заставило Кацуки перешагнуть через все свои барьеры и поцеловать его. — Это... это не было шуткой, верно? — спросил Изуку, его голос был едва слышен. Кацуки тяжело выдохнул, его плечи немного опустились. Он снова отвернулся, глядя на свои ботинки. — Нет, Деку, — пробормотал он, и это признание было таким хрупким, таким несвойственным Кацуки, что Изуку почувствовал, как его сердце сжимается. — Это... это не было шуткой. Наступила тишина. Тяжёлая, но теперь уже не такая давящая. В ней был намек на что-то новое, на возможность. Изуку подошёл ещё ближе, протянул руку и нерешительно коснулся предплечья Кацуки. Тот вздрогнул, но не отстранился. — Я... я тоже не знаю, что это было, Каччан, — тихо сказал Изуку, его пальцы слегка сжали ткань его школьной формы. — Но... я не жалею. Кацуки медленно поднял голову и снова посмотрел на Изуку. В его глазах по-прежнему была растерянность, но теперь в них не было той паники, что раньше. Он посмотрел на руку Изуку, лежащую на его предплечье, а затем вернул взгляд к его лицу. — Просто... дай мне подумать об этом, Деку, — сказал Кацуки, его голос был уже не таким резким, но всё ещё напряжённым. Он осторожно убрал руку Изуку, не отталкивая её, а скорее мягко освобождая себя. — Я... мне нужно разобраться в этом дерьме. Он развернулся и медленно пошёл прочь, но на этот раз не бежал. Он шёл твёрдым, но задумчивым шагом, а Изуку наблюдал за ним. Кацуки не дал ему ответов. Он не сказал, что чувствует. Но он признал, что это было по-настоящему. И он не оттолкнул Изуку окончательно. Изуку остался стоять один, но на этот раз в его сердце теплилась маленькая, но очень важная надежда. Завеса непонимания не рассеялась полностью, но сквозь неё пробился луч света. Теперь он знал, что не один в этом, запутанном чувстве. И этого пока было достаточно. Это было хрупкое обещание, что в будущем, возможно, они смогут найти ответы вместе.  Дни после того разговора были странными. Кацуки не избегал Изуку так отчаянно, как Между ними висело что-то невысказанное, незримая нить, которая связывала их, но одновременно создавала дистанцию. Взгляды Кацуки на Изуку стали более частыми, более долгими, и в них читалась какая-то внутренняя борьба. Изуку ловил эти взгляды и его сердце начинало колотиться, полное надежды и тревоги. Он чувствовал, как Кацуки обдумывает, взвешивает, переваривает. Изуку, в свою очередь, старался не давить. Он давал Кацуки пространство, но всегда был рядом, наготове, если тот захочет поговорить. Каждый вечер он засыпал с мыслью о Кацуки, о его поцелуе, о его растерянных глазах. Прошла неделя. Неделя, которая казалась Изуку целой вечностью. Однажды после школы, когда большинство учеников уже разошлись, Изуку собирался уходить, как вдруг его остановил голос. — Деку. Изуку обернулся. Кацуки стоял в дверном проёме класса, его сумка висела на плече, а выражение лица было... необычным. В его глазах не было ни гнева, ни привычной дерзости. Была только решимость, смешанная с неким подобием уязвимости, которую Изуку видел у него всего пару раз в жизни. — Каччан? — Изуку чувствовал, как у него пересохло в горле. — Пошли, — коротко бросил Кацуки, махнув головой в сторону выхода. Изуку без вопросов последовал за ним. Они молча шли по коридорам, затем по школьному двору, к тому самому месту, где всё началось – задний двор, где их никто не мог увидеть или услышать. Когда они остановились, Кацуки развернулся лицом к Изуку. Воздух был прохладным, осенним, и по телу Изуку пробежали мурашки, но не от холода. Кацуки глубоко вдохнул, словно собираясь с силами. — Я... я подумал, — начал Кацуки, и его голос был тихим, почти неуверенным. Это было так несвойственно ему, что Изуку почти не узнавал его. — О том... о том, что было. И о том, что ты сказал. Изуку кивнул, его глаза были прикованы к лицу Кацуки. Он ждал. Кацуки снова вдохнул, и его рубиновые глаза встретились с зелёными. В них больше не было борьбы. Была ясность, пусть и болезненная, но твёрдая. — Я... я всегда думал, что ты просто чертовски раздражающий, слабый придурок, который всегда лезет под ноги, — проговорил Кацуки, и в его словах не было обычной злобы, а скорее констатация факта. — Я думал, что ты просто хочешь меня догнать, чтобы... чтобы быть выше. Изуку хотел возразить, но Кацуки поднял руку, останавливая его. — Нет, дай мне договорить, — его голос стал чуть твёрже. — А потом... потом ты начал говорить, что я твой идеал. Что ты хочешь стоять рядом со мной. И я... я не мог этого понять. Я не мог понять, почему ты не сдаёшься. Почему ты продолжаешь смотреть на меня так. Он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону, а затем снова вернулся к Изуку, полный какой-то новой, незнакомой эмоции. — Я... я всегда отталкивал тебя, потому что... потому что я не хотел, чтобы ты был рядом. Потому что... потому что ты пугал меня. Твоя грёбаная решимость, твоя улыбка, то, как ты всегда верил в меня... это бесило меня, потому что я... я не заслуживал этого. Изуку слушал, затаив дыхание. Это было самое откровенное, что Кацуки когда-либо говорил ему. — А потом... потом я понял, что всё это время я не хотел, чтобы ты был рядом, потому что я боялся, что ты слишком близко. Я боялся... боялся того, что я чувствую к тебе. Слова повисли в воздухе. "Что я чувствую к тебе". Каждое слово отдавалось эхом в голове Изуку. Его сердце колотилось так сильно, что он думал, оно выпрыгнет из груди. Кацуки сделал шаг вперёд, его глаза были полны муки, но и какой-то странной, новой надежды. — Я ненавижу это, Деку. Я ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать себя таким... таким слабым. Таким... грёбаным. Но я... я не могу это отрицать. Он подошёл ещё ближе, и теперь расстояние между ними было всего несколько сантиметров. Изуку видел дрожь в его руках. — Я... я не знаю, как это назвать. Я не знаю, что это, чёрт возьми. Но когда я тебя... когда я тебя поцеловал... это было... это было не потому, что я злился. Это было... это было потому, что я хотел. Кацуки тяжело выдохнул, его взгляд стал пронзительным, полным отчаяния и мольбы. раньше, но и не приближался. Кацуки тяжело выдохнул, его взгляд стал пронзительным, полным отчаяния и мольбы. — Я не хочу, чтобы ты был ничтожеством. Я не хочу, чтобы ты сдавался. Я хочу, чтобы ты был рядом. Я хочу, чтобы ты... ты был моим. Изуку ахнул. "Я хочу, чтобы ты был моим". Эти слова, сказанные таким хриплым, уязвимым голосом, пронзили его насквозь. Всё, что он когда-либо чувствовал к Кацуки, вся его преданность, восхищение, боль и любовь, вспыхнуло в нём с новой силой. Слёзы навернулись на глаза Изуку, но это были слёзы не печали, а невероятного облегчения и радости. — Каччан... — прошептал он, его голос был едва слышен. Кацуки сжал кулаки, его взгляд был прикован к Изуку. — Я знаю, что я идиот. Я знаю, что я ужасно себя вёл. Но... я не знаю, как по-другому, Деку. Я просто... я просто хочу тебя. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной. И я... я не хочу, чтобы ты смотрел на кого-то ещё так, как смотришь на меня. Это было его признание. Неуклюжее, полное боли и гордости, но искреннее. Признание Кацуки Бакуго. Изуку бросился вперёд, обняв Кацуки так крепко, как только мог. Он уткнулся лицом в его плечо, чувствуя его запах, тепло его тела. — Я тоже, Каччан! — выдохнул он сквозь слёзы. — Я тоже хочу быть с тобой! Я всегда хотел быть с тобой! Кацуки сначала замер, слегка скованный этим внезапным объятием, но затем его руки медленно поднялись и обхватили Изуку в ответ, крепко прижимая его к себе. Его подбородок лёг на макушку Изуку. — Ты чертовски раздражаешь, Деку, — проворчал Кацуки, но его голос был полон нежности, а в объятии была такая сила, что Изуку чувствовал себя самым защищённым человеком в мире. Они стояли так долго, пока последние лучи солнца не начали скрываться за горизонтом, окрашивая небо в оранжевые и фиолетовые тона. В этот момент, среди пыли и увядающих листьев, их мир изменился. Барьеры рухнули. Ненависть превратилась в что-то гораздо более глубокое, сложное и прекрасное. Искра, зажжённая между ними, теперь разгорелась в настоящее пламя. И ничто больше не могло их остановить. Они были готовы покорить мир вместе, не как соперники, а как те, кто всегда был предназначен быть рядом.