gasoline

Какой же самодовольный пидор, а. Холеный, лощеный, красивый такой – ну истинно ангельское создание. Взмахнет ресницами – свалит наповал женщин, посмотрит в глаза – не оставит равнодушным мужчин. Хоть и падший, но всё такая же въедливая блядина с змеиными глазами. Адаму хочется их выдавить. Впиться пальцами в глазницы, надавить на них и давить до тех пор, пока не польется под пальцами золотая кровь – она же у тебя всё еще золотая, верно? – не окропит золотом алый румянец на чужих щеках, не коснется собственного слуха ангельский вой. Сделать больно ему хочется. Отомстить за ебанное предательство, за уведенную Лилит, за оскверненную Еву. Невыносимая мразь. Рука подпирает подбородок со скукой и Адам не сдерживает зевка, маска позволяет делать это незаметно, а если и звуков не издавать, то точно не спалится, что все это собрание пиздокрылых унылое до блевоты. Еще и клоун этот. Сссука блядская, что же ты забыл в этом ангельском зале прямо сейчас, если ты давно уже должен гнить в аду, король, радоваться своим поданным – и никогда больше не пересекать ворот рая. Взгляд чужих глаз он ловит не то чтобы специально – сложно не наткнуться на взгляд, когда своего-то толком и не отводишь, но на мгновение кажется, что его лицо не спрятано маской – так глубоко забирается взгляд пронзительных змеиных глаз, выжигая изнутри. Блядь. Блядь. Блядь. Тупорылая паскуда. Адам нервно дергает ногой под столом, выстукивая ритм знакомой мелодии в голове, отвлекается, прячет взгляд, словно его застали за чем-то невыносимо постыдным и сейчас обязательно настучат по рукам! Вот только стыдить его некому, все ангельские чины ему не ровня, он – первый человек на Земле, важная шишка, самый главный хуй в этом ангельском райончике. Попробуйте только ему хотя бы слово сказать. Когда заканчиваются бессмысленные по своему существу разговоры, ему бы самым первым съебать в закат, но Адам чинно ждёт, когда в огромном зале закончатся ангелы, но ангелы не хотят заканчиваться – теперь на него смотрит, не моргая, Люцифер – и как же разнится этот взгляд со всеми, кого когда-то касался Падший. Клоун по натуре, депрессивная сучка, а смотрит, как на врага народа – это тебе-то надо на него злиться, правда что ли? — Как ты спишь по ночам? — От неуместности вопроса собственная бровь изгибается в резком надломе, но голос продолжает. — Как ты закрываешь глаза, когда на твоих руках – чужие жизни? — С кайфом, Люци, — почти что причмокаивая от удовольствия, скалится Первый Человек, обнажая зубы, пусть этого и не видно. Его маска – барьер, защита от чужой настойчивости, цепкая скрытность – ну кому стоит знать, что истребитель – это Ваш папаша в самом первом своем поколении – первый, мать его, человек. Хуй в штанах не удержал и вот тебе – человечество. А виноватой ведь Еву считают, первородный грех, гордыня, все дела – да это просто этот мудозвон крылатый себя самым умным посчитал. Попробуй, говорит, плод познания, всё-всё узнаешь. Послушай, говорит, меня, ты – первая женщина, ты – равная ему. Любитель же хуйню нести, ну? — Перестань на меня смотреть так пристально каждый раз. Дрожь, пробравшаяся по спине, липко лизнула в загривке. — Пошел нахуй, — будто бы плевком в душу отвечает Адам, закатывая глаза. Ты пиздишь, Светоносный, ты этого даже не видишь. Даже не знаешь, да вот только сам себя же с потрохами выдает, огрызаясь первым же делом в защите, — больно мне надо на тебя смотреть. Склоняется голова в цилиндре к плечу, улыбаясь так заискивающе, так хитро, клоунить снова собрался перед ним? Не поможет тебе ни твоя харизма, ни смазливое личико, только вот движения Адам уловить не успевает – Люцифер оказывается неподалеку, занимает свободное место напротив и переговорный стол кажется сейчас таким удушающее тесным. — Я пойду, если мы закончили, — поднимаясь из-за стола излишне резко, снова и снова сдает сам себя – так вот зачем тебе маска. Иначе бы всё давно было написано на твоем ублюдском лице. Если Адам и был слеплен по образу и подобию господнему, то красавчиком тот точно никогда не был – не то что этот. В запястье впивается железная хватка цепких пальцев и рыком недовольным почти срывается собственный голос, застревая в тот же миг вместе с дыханием где-то в глотке. Люцифер тянет его запястье к себе, в сгибе, между перчаткой и широким рукавом золотистого одеяния виднеется человеческая кожа – широкое запястье. Когда раздвоенный змеиный язык влажно скользит по коже, за край перчатки, Адама прошивает разрядом тока. Он знает, что делает Люцифер – и одновременно не хочет знать. Ебанный искуситель, эта адская шалава просто хочет снова попробовать на языке сладковатый вкус, почувствовать этот запах – запах Первого Человека. Того, кто ближе всех был к Богу. Выдирая руку из хватки – ему, сука, пришлось приложить к этому немало усилий и это страшно раздражает! – Адам недовольно рычит, брезгливо отирая собственную руку. — Какая же ты жадная блядь, Светоносный, мало тебе моих баб, так ты свой язык за зубами удержать не можешь, да? Мудак, какой же ты мудак невозможный, — ругается, чертыхается, ощущая, что сжимающая невидимая рука не отпускает загривок – дрожь в собственном теле уже не кажется единоразовой акцией. — Ты уже давно на вкус, как дешевый бордель, Адам. Женщины, сигареты и поганая музыка, — смеется заливисто Падший, прежде чем исчезнуть в кратком реверансе – вежливый какой, ёбнуться можно. Когда Первого Человека уже колотит по-настоящему, в кабинете никого не остается, и к горлу подступает удушливая тошнота, невозможный стыд и абсолютное поражение. Ты не пахнешь Богом, Адам. Ты пахнешь собой. Тогда нахуя это ему?