Наследие боли

Она была живым воплощением кошмара, ходячим предупреждением о том, что случается, когда бессмертие попадает в руки того, кто ищет в нём не мудрости, а вечных возможностей для услады собственных пороков. Даниэлла Хелингстон. Её имя шептали в тёмных подворотнях вампирских анклавов и с придыханием произносили на светских раутах древней нежити. Но за этим шёпотом всегда скрывался страх. Гордость, жёсткость и безжалостная жестокость — вот её фамильные драгоценности, отточенные за две тысячи лет существования. Внешне она была обманчива. Её рост едва ли достигал ста шестидесяти сантиметров, что делало её миниатюрной на фоне многих сородичей. Но в этой миниатюрности таилась смертоносная грация разъярённой кошки. Каждое её движение было отточенным, экономным и полным скрытой силы. Она не заполняла собой пространство — она его подчиняла, заставляя воздух сгущаться вокруг её фигуры. Её фигура была тем, о чём поэты слагали бы оды, а художники сходили с ума, пытаясь запечатлеть. Идеальная, соблазнительные грудь, тонкая талия, которую хотелось обвить рукой, и бёдра, хранящие память о тысячелетних танцах и убийствах. Она носила одежду как вторую кожу — чаще всего это были дорогие, бесшовные наряды тёмных тонов, которые подчёркивали каждую линию её тела, одновременно скрывая и демонстрируя смертоносную сущность внутри. Но её истинной визитной карточкой были волосы и глаза. Русая грива, цвета спелой пшеницы и солнечного света, которого она больше не могла касаться, ниспадала тяжёлыми, шелковистыми волнами. Она казалась неестественно яркой для существа тьмы, живым напоминанием о том, что она когда-то была человечной, — напоминанием, которое она с наслаждением стирала каждый день. Её глаза горели ярко-алым пламенем, цветом свежей артериальной крови. В них не было ни капли человечности, ни намёка на сожаление. Это были глаза хищницы, видящей мир лишь в двух ипостасях: добыча и помеха. А её дар… её проклятие и её величайшее оружие. Одного её взгляда, направленного с концентрацией, было достаточно, чтобы самое сильное существо на земле корчилось в муках. Она могла обрушить на разум и нервную систему жертвы шквал такой невыносимой боли, что физические пытки казались бы лёгким щекотанием в сравнении. Этот дар, подобный способностям печально известной Джейн из Вольтури, но, как поговаривали, ещё более изощрённый и мощный, вознёс её на вершину пищевой цепи. Он же окончательно стёр в ней всякое понятие о сострадании. Зачем идти на хитрость, тратить силы на уговоры, когда можно просто заставить другого испытывать агонию одним лишь взглядом? Она не искала власти над миром. Ей было скучно. Мир был её игровой площадкой, а его обитатели — игрушками. Она — избалованный, капризный ребёнок с абсолютной силой, который ломал куклы не из злобы, а от пресыщения. Она была Стервой. Сучкой. Жестокой убийцей с отличной фигурой и лицом ангела. И именно в тот момент, когда она, потягивая «Золотую кровь» в баре «Проклятие», свела с ума и разорвала на части трёх вампиров Вольтури, её личная игровая площадка должна была столкнуться с Волей, которая была сильнее. С Владыкой, для которого её дар был не угрозой, а интересной диковинкой. С Каем Вольтури, для которого она сама была желанной игрушкой, которую только предстояло сломать и забрать в свою коллекцию. Но пока Даниэлла Хелингстон облизывала окровавленные губы, чувствуя знакомое опьянение от боли, которую она подарила другим, она об этом ещё не знала. Она лишь улыбалась, предвкушая новый хаос.