Наследие боли

Париж встретил её огнями и шумом. Город, живущий в своём ритме, не обращающий внимания на одинокую вампиршу с пустотой в глазах и свободой в кармане. Свободой, которая на вкус была горькой, как пепел. Она сняла номер в отеле с видом на Сену. Стоя у окна, она смотрела на огни города, но не видела их. Внутри по-прежнему была тишина. Побег не заполнил пустоту. Он лишь подчеркнул её. И тогда ею овладела новая, отчаянная мысль. Если она не может чувствовать, она сможет имитировать чувства. Если внутри пустота, она заполнит её шумом. Она надела короткое чёрное платье, нанесла макияж, подчеркнув алое свечение глаз. Она нашла тот самый клуб — «L’Oubli» («Забвение»). Место, где собирались её сородичи, искавшие острых ощущений. Воздух здесь был таким же, как в «Проклятии» — густым от крови, пота и звуков агрессивной электронной музыки. Но здесь не было страха. Не было его. Она подошла к бару. — «Золотая кровь». Двойная. Бармен, вампир с уставшим лицом, кивнул. Скоро перед ней стоял бокал с мутной золотисто-алой жидкостью. Она выпила его залпом. Огонь абсента и сладковатый металлический привкус крови ударили в голову. «Золотая кровь» не могла опьянить вампира по-настоящему, но могла дурманить разум, обострять чувства, которые она так старалась заглушить. И это сработало. Лёд внутри треснул. Пустота начала заполняться гулом музыки, яркими всполохами света, призрачным возбуждением толпы. Она чувствовала каждый удар басов, отдававшийся в её костях. Она заметила его через полчаса. Высокий, темноволосый вампир, с изящными чертами лица и насмешливыми глазами. Он стоял у стены и наблюдал за ней. В его взгляде не было подобострастия или страха, лишь лёгкий, заинтересованный интерес. Даниэлла усмехнулась — первая настоящая, не вымученная улыбка за долгие месяцы. Она медленно, с нарочитой небрежностью, подошла к нему, её бедра покачивались в такт музыке. — Скучно одному? — её голос прозвучал хрипло, с той самой вызывающей ноткой, что когда-то сводила с ума и пугала всех вокруг. Мужчина улыбнулся в ответ, обнажив белые клыки. — Мгновенно стало интереснее. Я Ален. — Дани, — солгала она, опуская имя, которое связывало её с ним. — Что привело такую яркую особу в наш скромный уголок забвения, Дани? — он сделал глоток из своего бокала, не отрывая от неё глаз. — Скука, — она подошла ближе, положила руку ему на грудь. Через ткань рубашки она чувствовала прохладу его кожи. Чужую. Не его. — И желание… развлечься. — Развлечение — моя специальность, — он наклонился к её уху, его дыхание коснулось кожи. — Может, сменим обстановку? В этот момент воздух в клубе не просто сдвинулся. Он застыл. Музыка не прекратилась, но будто ушла куда-то далеко. Толпа инстинктивно расступилась, образовав проход. Даниэлла медленно обернулась. В дверном проёме, залитый алым светом неона, стоял он. Кай Вольтури. Он был в длинном чёрном пальто, его волосы были слегка растрёпаны ветром. Он не был яростен. Он не был холоден. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но в глазах горел такой концентрат абсолютной, безраздельной власти, что даже опьянённая «Золотой кровью» Даниэлла почувствовала, как по её спине пробежал ледяной холод. Его взгляд скользнул по Алену с таким презрением, что тому стало не по себе, и он невольно отступил. Затем этот взгляд уставился на Даниэллу. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. И в этом взгляде было всё: ярость за побег, презрение к её попытке забыться, и то самое, всепоглощающее собственничество, которое она знала так хорошо. Он сделал шаг вперёд. Толпа молча расступалась перед ним, как перед лавиной. Даниэлла стояла, парализованная. Её пьяная бравада испарилась, сожжённая адским пламенем его присутствия. Она снова была той, кем была — пленницей, трофеем, вещью. Он остановился перед ней. Его рука с молниеносной скоростью впилась в её запястье. Та самая рука, на которой несколько часов назад был браслет. — Хватит игр, Даниэлла, — его голос был тихим, но он прорезал грохот музыки, как лезвие. — Пора домой. Она попыталась вырваться, но его хватка была обжимающей сталью. Она увидела в его глазах не просто гнев. Она увидела обещание. Обещание, что та небольшая свобода, которую она вкусила, обойдётся ей очень, очень дорого. И в глубине души, под страхом и яростью, она с ужасом осознала, что где-то в самой глубине… она ждала этого. Потому что в его присутствии, даже в этом ужасе, она снова чувствовала себя живой. А в свободе — лишь пустотой.