Его третий титул
24 ноября 2025 г., 02:04
***
Тинген. Два часа дня. Солнце бьёт прямо в зенит, асфальт плавится, воздух дрожит над трассой, будто над реактивным двигателем. Вокруг — гул моторов, шум оборудования, легкие уже отсюда заполняются запахом паленой резины, моторного масла и, прости Богиня, кисло-противного пота. Чёрный автомобиль резко тормозит у VIP-входа в паддок. Дверь открывается, и Клейн Моретти выходит одним движением: никаких пауз, никаких фотосессий. Просто выходит и идёт. Чёрная футболка, чёрные джинсы, чёрные кроссовки. Как будто ночь решила прогуляться днём. Фанаты взрываются за барьером. Местная охрана и телохранители Клейна от их «Клуба Таро» едва сдерживает порыв девушек, парней и детей. «KLEIN! KLEIN! EMPEROR!» Телефоны вверх, вспышки, крики. Он не машет. Он просто чуть поднимает два пальца к виску — короткий салют. Этого хватает, Клейн знает. Не первый сезон он катается, не первый раз он в статусе чемпиона. И он прав, потому что от этого простого жеста толпа ревёт ещё громче. Контроль. Стюард FIA уже ждёт, сканер наготове. В руке у Клейна его персональный пропуск, который не то, чтобы сильно нужен — его тут знает почти каждая собака, но без него никуда не пройти. В прошлом году это принесло немало трудностей — Клейн помнит, как у Элджера Уилсона, пилота «моряков», не работал кьюар и его не пропускали в паддок. Не то, чтобы это помешало перепрыгнуть сканнер и добежать до паддока, но из колеи все равно выбивает. — Welcome back, champ! — раздается приветственный возглас стюарда FIA. Клейн кивает и прикладывает карточку. Раздается заветный «ПИИИП» и… все. Зелёный свет. — Try for three? — спрашивает стюард, сияя. Клейн наклоняется ближе, почти шёпотом: — I’m not trying. I’m doing. И проходит. Быстро. Плечи расправлены, шаг ровный, но внутри — пружина, готовая выстрелить. Паддок взрывается движением. Люди расступаются сами, будто он магнит. Механики «моряков» замирают с колёсами в руках. Журналисты из Тингена пытаются сунуть микрофон — Клейн проходит в полуметре, даже не поворачивая головы. Ему сейчас не до этого, да и нагнать величественности и пафосности на свою персону никогда не помешает. Хотя бы для профилактики. Взгляд — прямо, сквозь толпу, к своему моторхоуму. Oracle Taro Club. Чёрно-золотой монстр в конце аллеи. Над входом — гигантский «The Fool» светится неоном даже днём. Бенсон уже стоит у двери, скрестив руки, ухмыляется, как кот, который три месяца ждал, когда можно будет снова играть с лазером. — Опаздываешь на три минуты, ваше высочество, — бросает он. Клейн не сбавляет шаг. Подходит вплотную, останавливается в сантиметре. — Три минуты — это сколько кругов я тебе дам на тестах, если будешь дальше выёбываться. Бенсен ржёт и хлопает его по спине так, что звук отдаётся в груди. — Пошёл в гараж, чемпион. Машина уже рычит. Мелисса, кстати, тоже. Серьезно, еще чуть-чуть — и она даже меня, своего родного брата, сожрет. Ну а тобой закусит. Клейн делает шаг внутрь — и дверь моторхоума захлопывается за ними с тяжёлым металлическим лязгом. За пределами — шум, жара, три тысячи глаз. Внутри — только он, Бенсон и запах победы, который никуда не уходил. Мелисса что-то модернизирует в днище болида, чтобы он соответствовал новому регламенту FIA Сезон начался. А ведь казалось, что финальная дождевая гонка в Кукаве, где он буквально выгрызал свою победу из лап главного соперника — Леонарда Митчелла из «наблюдателей». Это была красивая гонка, все внимание было приковано к ним… Клейн хмурится, вспоминая огонь в глазах Леонарда и свое сбитое дыхание, граничащее с каким-то странным, безумным удовольствием. И было что-то в этом личное, а не просто радость от победы. Клейн быстро ухмыляется и бежит надевать комбинезон «Клуба Таро», желая скорее оказаться на трассе. Сейчас — практика, потом — все остальное.***
Тот же день, точнее вечер. Квалификация. Солнце уже клонится к горизонту, но жара не спадает, только становится гуще, липкой, оседая на шлеме, комбинезонах и болидах. Трасса плавится, все вокруг покрыто легкой дымкой из-за пара, и Клейн улыбается. Уже родная, знакомая поворотами и прямыми для обгона со всеми коварствами, трасса превращается в раскалённую сковороду, шины деградируют за пять кругов, а ветер несёт песок прямо в визор. Клейн сидит в кокпите. Шлем уже надет, визор опущен. В наушниках — только дыхание Бенсена и цифры. Впереди последний сегмент квалификации, из двадцати пилотов на трассе всего десять: Клейн и его напарник Амон, Леонард и Данн из «наблюдателей», Элджер и Данитц из «моряков», Альфред из «паладинов», Азик из «охотников», Дерик из «солнышек» и Ингл из «меринов». Будет интересно — весь топ десять прошлого сезона собрался в этом сегменте, оставив позади новичков. — Температура трассы 48. Передние 108, задние 112. Давай, Император. Покажи им, кто здесь бог. Первый быстрый круг в Q3. Выход из последнего поворота, полный газ, машина рычит так, что вибрирует позвоночник. Сектор 1 — фиолетовый. Сектор 2 — снова фиолетовый. Прямая перед первым поворотом — 327 км/ч. Торможение на 68 метрах. Время: 1:27.412. Клейн улыбается — он побил свой рекорд прошлого года. Мелисса может радоваться — ее махинации дали нужный результат. Бенсон в эфире орёт так, что динамики трещат: — ПОУЛ! ПОУЛ, МАТЬ ТВОЮ! Ты только что выебал всю решётку на три десятых! Ты черт, братишка. Второй выезд — Леонард. «Наблюдатели». Зелёно-серебристый болид вылетает на трассу, будто его выстрелили. Леонард всегда едет красиво, слишком красиво, словно он не за победой приезжает, а только, чтобы себя показать. Та еще звездочка. Позер чертов. Клейн, вылезая из болида в гараже, смотрит на время Леонарда: 1:27.689. У него второе место. 0.277 позади. Клейн ухмыляется — до конца сегмента осталось восемь минут, но делать на трассе ему уже нечего. Его время не обойдет никто. Третье — Элджер Уилсон. 1:27.891. Он матерится в радио так громко, что слышно даже в боксах Oracle. Клейн, Бенсон и Мелисса не могут сдержать хохота. В этот момент Клейн понимает — за три месяца он успел по всему этому соскучиться. По-настоящему. Финальный флаг. Клейн снимает шлем медленно, будто корону, смахивает челку назад, вальяжно подходит к болиду, нежно гладит кокпит, оставляя невесомый воздушный поцелуй. Свой болид он любит, и ни за что никому не отдаст. К черту правила FIA с их практиками для новичков — в этом году пусть страдает Амон. Зона интервью. Толпа журналистов, вспышки, микрофоны. Волосы мокрые, лицо у Клейна спокойное, Леонард недовольно хмурится, но в глубине зрачков Клейн видит что-то нетипичное, темное и более глубокое. Элджер и вовсе не сдерживается — его злость сочится отовсюду, окутывая пространство вокруг. Но злится он на себя — потому что снова не смог. А потом смотрит на Клейна, поджимая губы. Клейн выглядит почти виноватым, пожимает плечами. Он знает. Все знают. Сначала Клейн. — Клейн, поул в первой гонке после дубля. Это послание? Он смотрит прямо в камеру. Глаза под светом прожекторов чёрные, как нефть, с горящим в них ожиданием завтрашнего дня. — Это не послание. Это факт. Потом Леонард. Подходит вплотную, почти плечом к плечу. — Леонард, 0.277 — это близко. Догоните завтра? Леонард улыбается. Улыбка острая, как нож. — Завтра я не буду догонять. Я буду впереди. И он это знает. Элджер просто машет рукой: «Третье — не плохо для команды, но я пришёл сюда не за бронзой, мать вашу». Журналисты уходят. Толпа редеет. Остались только они — Клейн и Леонард — в тени моторхоума, под гул генераторов и далёкий вой двухтактных движков картинга где-то за паддоком. Симуляторы для тренировок. Леонард прислоняется спиной к стене, скрещивает руки. — 0.277, Клейн. Ты стал медленнее. Или я быстрее? Клейн подходит ближе. Очень близко. Между ними — меньше метра горячего воздуха. — Ты всегда был быстрым, Лео. Только вот в Дейзи ты плакал в шлеме, когда я прошёл тебя по внешке на 47-м круге после пит-стопа. Помнишь? Леонард щурится. В глазах — тот же огонь, что и тогда под дождём. — Помню. И помню, как ты смотрел на меня на подиуме. Не как на соперника. Как на добычу. Клейн наклоняется ещё ближе. Голос ниже, почти шёпот: — Завтра я стартую первым. Ты — вторым. И когда я уйду в первый поворот, ты будешь смотреть мне в заднее антикрыло всю гонку. И знаешь, что будет самым сладким? Леонард не отводит взгляд. Губы чуть приоткрыты. — Что? — Когда ты поймёшь, что тебе это нравится. Быть вторым. За мной. Или подо мной. Думай, как хочешь. Леонард смеётся. Тихо, хрипло, с каким-то странным надрывом. Потом вдруг хватает Клейна за ворот футболки и притягивает вплотную, едва не ударяясь носом, так, что между ними не остается даже воздуха. — Завтра я тебя сделаю, Моретти. На трассе. А потом… посмотрим, кто кого сделает вне её. Клейн не отстраняется. Наоборот, наклоняется к самому уху Леонарда: — Докажи. Оба замолкают. Воздух между ними трещит, как перегретый асфальт. Где-то вдали Бенсон орёт: «Клейн, мать твою, брифинг через пять минут!» Клейн отстраняется первым. Улыбается. Медленно. Опасно. — До завтра, Звездочка. — До завтра, Шут. И уходит. Не оглядываясь. Но оба знают: завтра будет не просто гонка. Это будет охота.***
Следующий день, гонка. Всего 57 кругов. Трасса уже остыла до терпимых +28, но асфальт всё ещё отдаёт накопленным за день жаром, заставляя шины шипеть и дымить на каждом торможении во время круга прогрева. В воздухе — густой микс резины, масла и адреналина. Наконец, все двадцать пилотов на месте, каждый занял свою позицию на решетке. В ушах раздается гул, улыбка сама лезет на лицо, губы сохнут, а глаза внимательно следят за тем, как пять красных огней зажигаются один за другим, а потом гаснут разом, как выстрел стартового пистолета. Клейн срывается с поула так, будто его болид — это пуля, выпущенная из револьвера. Передние колёса на миг отрываются от земли, машина подпрыгивает на стартовой прямой, но он мгновенно ловит баланс. Леонард рядом, стартует чисто, почти бампер в бампер — их зеркала заднего вида практически целуются. Первый поворот: Клейн ныряет внутрь, закрывает дверь жёстко, красиво, без единого шанса на просвет. Леонард пытается зайти по внешке, но выходит слишком широко, теряя драгоценные метры. «Clean start,» — коротко бросает Бенсен в радио, голос спокойный, но с ноткой триумфа. «Как всегда,» — отвечает Клейн ровным тоном, и его болид уже уходит в горизонт, набирая скорость на прямой, где скорость переваливает за 320 км/ч. Первые круги проходят в относительном спокойствии: Клейн строит отрыв, наращивая по 0.2-0.3 секунды за круг. Леонард держится вторым, отбиваясь от наседающего Элджера Уилсона, который на «моряках» выглядит голодным после зимнего перерыва. Амон, этот черноволосый ублюдок, висит на четвёртом, как тень — тихо, незаметно, но всегда где-то рядом. Клейна это не особо волнует, но он почти доволен своим напарником в этом сезоне. Пусть это и первая гонка — Амона терпеть трудно даже на тренировках. Круг 12. Драма разворачивается в четвёртом повороте — том самом, где трасса делает резкий правый крюк после короткой прямой. Элджер на третьем месте идёт плотно за Амоном, пытаясь использовать DRS для атаки. Амон, этот хитрый лис, внезапно сбрасывает скорость на входе: тормозит слишком рано, будто забыл, что у него под правой ногой акселератор. Может, ошибка расчёта, может, грязная игра — в паддоке потом будут спорить неделями, а стюарды и руководство FIA будут разводить руками. Элджер не ожидает подобного, его болид несётся на полной, и — бам! — нос «моряка» втыкается в заднее антикрыло Амона. Искры, обломки летят во все стороны: антикрыло Элджера складывается как карточный домик, машина теряет прижимную силу, разворачивается на 180 градусов и вылетает в гравийную ловушку. Амон тоже получает удар — его болид дёргается, но он удерживает контроль, выезжает на трассу и продолжает, хоть и с повреждённым диффузором, падая на восьмое место. Жёлтые флаги машут по всей трассе. Машина безопасности выезжает, сбивая темп. Радио Элджера взрывается таким матом, что цензоры трансляции в панике выключают звук, а комментаторы краснеют в прямом эфире. Кажется, в этом сезоне FIA все же запретят пилотам материться в эфире. Клейн, привыкший к таким выходкам Элджера за несколько лет соперничества, лишь давится неслышным смехом. — ЭТОТ ЕБАНЫЙ АМОН! Я ЕГО СЕЙЧАС ПРИДУШУ! РУКАМИ! БЕЗ ПЕРЧАТОК! СУКА! ДА Я ЕГО В ПЕСОК ЗАКОПАЮ, БЛЯДЬ! — орёт Элджер, вылезая из кокпита и ждет машину безопасности. Он срывает шлем, швыряет его в песок с такой силой, что тот отскакивает, как мячик. Камеры берут крупный план: лицо красное, как у быка на корриде, вены на шее пульсируют, кулаки сжаты до белых костяшек. Он стоит там, в гравии, дыша как дракон, и смотрит, как Амон спокойно проезжает мимо, даже не взглянув. Механики бегут, но Элджер только плюёт в песок, машет рукой — мол, пошли на хуй — и садится в скутер, чтобы уехать в гостиницу. Придушить не придушил. Может, через неделю в Серебряном городе попробует. Или в суде FIA, если они сподобятся позвать пилотов на разбирательство. Рестарт на круге 16. Клейн снова уходит чисто, но Леонард теперь на хвосте — отрыв сократился из-за машины безопасности. Середина гонки: пит-стопы. Клейн заезжает на 25-м, меняет на хард, выходит вторым за Леонардом, который тянет стратегию. Два круга — и Клейн обходит его на выходе из пит-лейн, используя андреркат. Леонард матерится в радио: «Этот ублюдок снова меня подрезал!» Бенсен в радио говорит «Отличная работа», а Клейн отвечает: «Я знаю». Последние двадцать кругов — чистая дуэль. Леонард на более свежих шинах (он заехал позже на пит-стоп), DRS открыто на каждой прямой. Круг 42: первая серьёзная атака. Леонард ныряет внутрь в шестом повороте, том, где трасса петляет как змея. Клейн видит в зеркалах, как зелёно-серебристый болид приближается, и закрывает траекторию идеально — не рано, не поздно, оставляя ровно столько места, чтобы Леонард не рискнул. «Too close,» — бормочет Леонард в радио, выходя широко и теряя время. Круг 48: вторая попытка, на прямой перед первым поворотом. Леонард набирает 330 км/ч, DRS даёт ему преимущество, открытое крыло манит пилота, и он кидается по внутренней. Клейн обороняется мастерски — смещается чуть внутрь, заставляя Леонарда тормозить позже, рискуя вылететь. Между ними — ширина сигаретной бумаги, искры от касания шин. Леонард выходит на внешку, но Клейн держит позицию, отрываясь на выходе. Круг 52: третья атака, в комплексе поворотов 9-10. Леонард фейкует внешку, потом резко меняет траекторию внутрь. Клейн читает его как открытую книгу — блокирует, их машины почти трутся бортами, визор Клейна запотевает от напряжения. «Push, push,» — орёт Бенсен. Клейн отвечает: «He's desperate. I got this.» Последний круг: апофеоз. Леонард на хвосте, 0.2 секунды. В первом повороте он кидается внутрь снова, полный газ, DRS на максимуме. Клейн закрывает дверь в последний момент, их колёса почти цепляются, болид Леонарда дёргается, но он не лезет на бордюр — умный, знает, что это конец. Клейн выходит первым, и на финишной прямой отрыв — 0.317 секунды. Финиш. Клейн первым, флаг машет над его болидом. Леонард вторым, бьёт по рулю в ярости. Подиум. Шампанское льётся рекой. Гимн Лоена (или что там у них вместо гимна — какая-то мистическая мелодия с нотками таро). Клейн стоит на верхней ступени, мокрый от пота и шампанского, улыбается редко и страшно, как император, который только что завоевал ещё одну провинцию. Леонард рядом, второй, кусает губу до крови, глаза полны огня, а журналисты уже тут как тут, готовые брать интервью у довольных и не очень пилотов. Первая гонка в сезоне после перерыва была долгожданной. — Клейн, третья победа подряд в Тингене. Это уже традиция? — Традиция — это когда ты выигрываешь, потому что ты лучший. Остальное — статистика. — Леонард, 0.317. Больно? Леонард смотрит прямо на Клейна, стоящего в двух метрах. — Больно — это когда ты почти касаешься, но не можешь взять. Я привыкаю. Камеры уходят. Журналисты расходятся. Пилоты тоже спешат, чтобы скрыться от душащей трассы и множества взглядов в комнату видеоанализа гонки. Там их встречает полумрак, только свет от огромного экрана. На диване — Клейн и Леонард, Азик, приехавший третьим, сидит на полу в стороне и пытается отдышаться — для него жара была испытанием на выживание. Между двумя врагами — полметра и три месяца невысказанного. На экране — повтор последнего круга. Замедленная съёмка. Первый поворот. Их машины почти касаются. — Ты мог дать мне пройти. Два сантиметра, Клейн. Всего два, — шипит Леонард, хрипло и устало. Клейн поворачивает голову, медленно, как хищник: — Два сантиметра? Звездочка, ты же знаешь, я жадный. Я не даю даже миллиметра… если только ты не попросишь очень красиво. Леонард наклоняется так, что их плечи соприкасаются. Горячие: — А если я попрошу не на трассе? — Тогда я, может, и подумаю. Но цена будет высокой, — Клейн ухмыляется, почти не разжимая губ. — Назови цену, Шут, — Леонард неосознанно кладёт ладонь на бедро Клейна, прижимаясь ближе, почти нависая. Пальцы твёрдые, горячие даже сквозь ткань. Клейн смотрит вниз на руку, потом поднимает глаза. Чёрные, блестящие. — Ты будешь смотреть мне в глаза, когда я финиширую первым… и скажешь «спасибо», что позволил тебе быть так близко. — А если я скажу «пожалуйста» прямо сейчас? — Леонард сжимает пальцы сильнее. Клейн наклоняется вплотную. Их губы в сантиметре. Дыхание смешивается. — Тогда я, может, позволю тебе догнать меня… где-нибудь вне трассы. Без DRS. Без шин. Только ты, я и 300 километров в час между нами, — выдает Клейн и облизывает свои губы. Леонард почти рычит, голос низкий, вибрирующий: — Ты играешь грязно, Моретти. — Я всегда играю грязно. Особенно когда приз — ты на коленях, — Клейн проводит кончиком языка по нижней губе, медленно, демонстративно. Леонард хватает его за ворот футболки, притягивает так, что стул под Клейном скрипит: — Серебряный город, Клейн. Через неделю. Я тебя сделаю на прямой старт-финиш. И на спринте, и в гонке. А потом… я не обдам тебя даже шампанским. Клейн шепчет прямо в его губы: — Пообещай мне это ещё раз. Медленнее. И я, может, даже дам тебе поцеловать трофей… после того, как поцелую тебя сам. Леонард уже не сдерживается, пальцы в волосах Клейна, тянут голову назад: — Ты невыносимый сукин сын. Потом встаёт, отстраняется, оставляя его задыхаться в темноте. Экран всё ещё показывает 0.317. Клейн сидит, сжимая подлокотники, глаза горят, губы искусаны. Сезон только начался. И теперь ставки — уже не просто титул.***
Вся неделя после Тингена — как мучительный турбо-лаг в болиде: томительное ожидание, нарастающее напряжение, а потом внезапный, ослепляющий рывок адреналина, который бьёт по венам, как топливо под высоким давлением. Клейн не может выкинуть из головы тот вечер в комнате анализа — Леонард, его сильные пальцы, запутавшиеся в мокрых от пота волосах Клейна, хриплый, низкий голос, полный обещаний, и это почти касание губ, которое висит в воздухе, как неразорвавшаяся бомба, готовая разорвать его на части. Он просыпается посреди ночи в роскошном отеле Серебряного Города, простыни пропитаны потом, тело напряжено до предела, как тетива лука, готовая сорваться. Сердце колотится бешеным ритмом, дыхание сбивается, и он бормочет в подушку: «Чёрт, Лео, что ты со мной делаешь? Ты влез в мою голову, как вирус, и теперь я не могу думать ни о чём другом». Образ Леонарда не уходит: эти тёмные глаза, полные дикого огня, его мускулистое тело под облегающим комбинезоном, которое Клейн представляет себе в мельчайших деталях — рельеф мышц на груди, капли пота, стекающие по шее, и этот голос, который шепчет «поцелую тебя сам», эхом отдаваясь в ушах. Это не просто возбуждение от гонки — это что-то первобытное, острое, как нож в груди, ранящее и одновременно манящее. Хотелось бы ворваться в его номер, схватить за ворот футболки, прижать к холодной стене и наконец-то сорвать эту проклятую маску соперника, почувствовать вкус его губ — солёных от пота, жгучих от желания, — услышать его стон, низкий и сломленный, когда он сдастся. Клейн трясёт головой, пытаясь отогнать видение, но мысль бьёт током по всему телу: «Я хочу поцеловать его. Сам. Сейчас. Хочу почувствовать, как он дрожит под моими руками, как его тело прижимается ко мне, горячее и жадное». Желание пульсирует внизу живота, заставляя его сжимать кулаки, чтобы не прикоснуться к себе прямо здесь, в темноте. Медиа-день? К чёрту его. Клейн выключает телефон, игнорируя настойчивые звонки от команды, и лежит в номере, уставившись в потолок, где тени пляшут от уличных огней. Сердце колотится, как на стартовой решётке, когда пять красных огней вот-вот погаснут, а внутри — настоящая буря эмоций: смесь ярости, желания и отчаяния. «Пусть Амон отдувается, этот ублюдок обожает камеры, — думает он, но мысли снова скользят к Леонарду. — А если он там? Если он смотрит в объектив и улыбается той своей улыбкой, которая сводит меня с ума? И снова распевает стихи поэтов, выдавая их за свои наивным девчонкам? Глупый звездочка-поэт». Он не может выйти к людям, когда всё тело гудит от невысказанного желания, когда каждый случайный взгляд на фото Леонарда в соцсетях — его напряжённое лицо после гонки, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, — заставляет кровь приливать ниже пояса, член тяжелеет, и Клейн вынужден переворачиваться на живот, чтобы подавить стон. Субботний спринт — чистый хаос, адреналин хлещет через край. Трасса — длинные прямые, где скорость зашкаливает за 330 км/ч, ветер ревёт в ушах, а ночь освещена огнями города. Клейн стартует с поула, болид срывается с места как зверь, но мысли разлетаются, как обломки после жесткого краша. Леонард атакует сразу, в первом повороте: его зелёно-серебристый болид ныряет внутрь траектории, как голодный хищник, преследующий добычу. Клейн чувствует вибрацию через руль — их машины трутся бортами с визгом металла, искры летят фейерверком в ночь, и на миг, в этом безумном моменте, он представляет, как это Леонард прижимается к нему, а не холодный металл к металлу: горячее тело, тяжелое дыхание, руки, сжимающие его талию. «Чёрт, Лео, ты везде!» — мысленно рычит Клейн, сердце пропускает удар от этой фантазии. Он поздно реагирует, и Леонард выходит вперёд, уходя в горизонт с ревом мотора. «Чёрт!» — рычит Клейн в радио, голос полный ярости и… возбуждения? Второй на финише, отрыв в 0.8 секунды, но это жжёт. На подиуме они стоят плечом к плечу, шампанское льётся, но не смотрят друг на друга. Только взгляд Леонарда — обжигающий, как выхлоп из турбины на полной мощности, прожигает затылок. Клейн сжимает кулаки до боли, чтобы не повернуться, не схватить его за руку, не притянуть ближе и не прошептать: «Ты выиграл спринт, но я хочу, чтобы ты проиграл мне в другом». Воскресная гонка — реванш после спринта, полный эмоций и удачный благодаря квалификации: все-таки свой поул Клейн забрал. И вот, огни загораются, а Клейн рвёт с места, как ракета на запуске, болид набирает скорость молниеносно, шины визжат на асфальте, отрыв нарастает круг за кругом — 0.5, 1 секунда, 2… Но внутри — вихрь: «Звездочка там, позади, смотрит на моё антикрыло, и это заводит меня сильнее, чем любая победа». Леонард держится вторым, агрессивно отбиваясь от преследователей, его болид петляет в поворотах, как тень, всегда близко, слишком близко. Пока на 38-м круге Азик не влетает в него сзади в четвёртом повороте: тормозит поздно, бампер в диффузор с грохотом, обломки летят веером, искры и дым. Леонард разворачивается, вылетает в гравий с визгом шин, машина дымит, как раненый зверь. Он выскакивает из кокпита, срывает шлем, швыряет перчатки в песок, орёт: «Сука! Азик, ты труп! Я тебя разорву!» — голос полный ярости, лицо искажённое. Азик получает 10 секунд штрафа и минус три позиции на следующей стартовой решётке — слабое утешение для Леонарда. Клейн финиширует первым, пересекая линию с отрывом в 15 секунд, мотор ревёт триумфально, но радости нет — он видит в зеркалах, как Леонард уходит в моторхоум, плечи напряжены, походка тяжёлая, и сердце Клейна сжимается болью: «Чёрт, Звездочка, ты в порядке? Хочу подойти, обнять… стоп что? ладно, главное — сказать, что это ничего не меняет… но я не могу». Интервью, очередной брифинг и прочие почести с обливанием шампанским проходят мимо Клейна: он участвует в этом празднике, улыбается в камеры, фотографируется с фанатами и даже что-то отвечает брату и сестре, но все его мысли занимает один конкретный пилот «Ночных Наблюдателей».***
Они не общаются всю неделю. Ни слова, ни сообщения. Но взгляд Леонарда — везде, как невидимый огонь: в паддоке, когда он проходит мимо, в пресс-центре, где их столы рядом, даже в лифте отеля, где воздух густеет от напряжения, становясь почти осязаемым. Клейн ловит его краем глаза — силуэт в командной форме, поворот головы, лёгкая ухмылка, — и каждый раз тело реагирует предательски: пульс ускоряется до 200 ударов, кожа горит, как от перегрузки в повороте, а в голове: «Он смотрит. Он знает, что я чувствую. Знает, как его тело сводит меня с ума — эти широкие плечи, сильные руки, которые могли бы прижать меня к стене». Это сводит с ума, заставляет Клейна кусать губы до крови, чтобы не сорваться. Он психует, но снаружи остается невозмутимым — лишние «открытые» эмоции вызовут ненужное внимание и вопросы. А ему бы самому для начала понять что к чему.***
Следующие гонки — как в густом тумане адреналина, где каждый круг — битва не только с трассой, но и с собой. Байман, жара +35, асфальт плавится, шины деградируют за 10 кругов. Клейн рвёт всех с поула, обходя в первом повороте двух соперников, болид летит по прямым на 315 км/ч, ветер ревет, сердце стучит в унисон с мотором. Финиширует с отрывом в 12 секунд, но на пресс-конференции — настоящее мучение: колено Леонарда касается его под столом — случайно? — и Клейн еле сдерживается, чтобы не схватить его руку, не сжать пальцы. — Ты сегодня был агрессивен на старте, — шепчет Леонард, наклоняясь ближе, дыхание горячее на ухе. — А ты всё ещё за мной,» — отвечает Клейн, голос низкий, полный подтекста, глаза в глаза. Напряжение висит, как дым от сгоревших шин, — можно резать ножом, и Клейн думает: «Его прикосновение — как DRS, ускоряет всё внутри до предела». Ленбург: дождь хлещет, трасса скользкая, как лёд. Амон неожиданно берёт поул и гонку, обходя всех в хаосе — его болид петляет в поворотах, как призрак, уносясь вперед, чем удивляет всех, но только не Клейна: если сам он скользкие и дождливые гонки не переваривает и не слишком хорошо с ними справляется, то его напарник чувствует себя как рыба в воде и выносит всех. Клейн третий, Леонард второй, отставая на 2 секунды. — Ты поскользнулся на повороте в самом конце, — говорит Леонард, глаза сверкают, как мокрый асфальт под фонарями, пока они проходят по территории паддока, готовые уехать в гостиницы. — А ты смотрел? — ухмыляется Клейн, подходя ближе, чувствуя жар его тела. — Всегда смотрю. За тобой. За каждым твоим движением, за тем, как ты поворачиваешь, ускоряешься… Ты говнюк, но это не отменяет, что ты хороший гонщик. Пусть я и лучше, — кидает Леонард и оказывается вплотную перед лицом Клейна. Стюарды непонимающе смотрят на пилотов, но им сейчас не до этого. Их дыхание смешивается, руки почти касаются, пальцы Клейна дрожат от желания схватить его, но они останавливаются — снова, на грани, и Клейн думает: «Ещё секунда — и я сорвусь, прижму его к столбу, почувствую его губы». Фейнапоттер. Дождь хлещет немилосердно, трасса — сплошной каток, где каждый поворот — лотерея. Клейн ведёт с первого круга, обходя всех в хаосе старта, болид скользит по лужам, шины визжат, вода брызжет фонтанами, адреналин бьёт в виски, как молот. Он отбивает атаки Леонарда в 1-м и 7-м поворотах — их машины почти целуются бортами, искры в воде, и Клейн думает: «Лео, ты так близко, я чувствую тебя через руль». Но на последнем круге, в 14-м повороте, задние колёса скользят на мокром асфальте — он борется отчаянно, руль вибрирует в руках, как живое существо, но поздно: болид разворачивает, бьёт в отбойник с оглушительным грохотом, металл гнётся, искры летят в дождь. DNF. Первый сход за два года. Клейн вылезает из кокпита, адреналин всё ещё пульсирует, тело ноет от удара, но внутри — странная, теплая радость: экраны показывают Леонарда первым, Элджера вторым, его болид пересекает финиш под овации. «Он выиграл. Чёрт, он заслужил это, — думает Клейн, улыбаясь сквозь боль в плече, сердце сжимается от нежности. — Хочу увидеть его на подиуме, мокрого от шампанского, с этой победной улыбкой, которая делает его неотразимым». По радио врывается взволнованный Бенсен: — Ты в порядке, Клейн? Мы с тобой, держись! — Клейн, главное — ты цел. Машина — херня, починим. Ты наш чемпион, слышишь? Без тебя мы ничто, — добавляет Мелисса, и ее голос буквально сочится грустью, желанием поддержать и переживанием. Их голоса — как якорь в буре, тянут из тумана отчаяния, и Клейн чувствует ком в горле: — Спасибо, ребята. Без вас я бы сломался. Ладно, жду машину безопасности и иду в душ, чтобы прийти в себя.***
Моторхоум. Душ. Дверь захлопывается с лязгом, вода хлещет горячим, обжигающим потоком, пар заволакивает всё, как дым от выхлопа. Клейн срывает мокрый комбинезон с яростью, ткань шлёпает по плитке, обнажая разгорячённое тело — мышцы напряжены, кожа покрыта синяками от удара, но желание сильнее боли. Он встаёт под струю, вода бьёт по плечам, смывая грязь, пот, адреналин, но образ Леонарда не смывается: его глаза на подиуме, полные триумфа, улыбка победителя, тело в комбинезоне, облегающем каждую мышцу — рельеф пресса, сильные бедра, которые Клейн представляет под своими руками. «Лео… чёрт, Лео,» — стонет он тихо, голос эхом отдаётся в парной комнате, рука скользит вниз по мокрой, скользкой коже живота, пальцы обхватывают член — уже твёрдый, пульсирующий от воспоминаний, венозный и горячий. Он начинает двигать рукой медленно, дразняще, потом быстрее, сжимая сильнее, представляя: Леонард здесь, под душем, прижимает его к холодной стене плитки, губы на шее — жгучие, жадные укусы, руки везде, скользящие по мокрому телу, пальцы проникают глубже, заставляя выгибаться. «Поцелуй меня, Звездочка,» — бормочет Клейн хрипло, ускоряя темп, тело выгибается дугой, мышцы напрягаются до предела, бедра толкаются вперёд, вода стекает по груди, смешиваясь с потом. Визия усиливается: Леонард на коленях перед ним, губы обхватывают член — горячие, влажные, язык кружит по головке, глаза смотрят вверх — голодные, полные желания и подчинения, стон вырывается из его горла. Дыхание Клейна сбивается, становится прерывистым, стон вырывается громче, вода заглушает, но внутри — взрыв: «Леонард! Чёрт, Лео, да!» — кричит он, кончая резко, волнами удовольствия, сперма смешивается с водой, тело трясётся в конвульсиях, ноги подкашиваются от интенсивности оргазма. Он опирается о стену ладонями, тяжело дыша, слёзы смешиваются с водой — не от боли, от эмоций, от этого безумного, всепоглощающего желания, которое жжёт душу, как огонь в двигателе на полной мощности. Он проиграл гонку. Еще и так глупо. Но внутри — неугасимый огонь. Леонард выиграл. И это делает всё только острее, заставляя Клейна желать его ещё сильнее, с каждой клеткой тела.***
Летние каникулы по регламенту FIA — это как пауза в разгар бури: четыре недели тишины, когда моторы умолкают, а мир Формулы-1 замирает в ожидании. После Шанхая Клейн возвращается домой, в тихий дом на окраине Тингена, где воздух пахнет старыми книгами и свежесваренным кофе. Бенсен и Мелисса с ним — брат и сестра, как всегда, его якорь в этом безумном мире. Дни сливаются в ленивый ритм: утром они бегают по парку, смеясь над шутками Бенсена о том, как Клейн «слишком по-королевски» пьёт воду — одним глотком, без пауз. Вечерами — барбекю на заднем дворе, где Клейн жарит стейки, пока Мелисса делится идеями о том, как улучшить машину, потому что «FIA разрешили нам в эти каникулы сделать апгрейды, если это не изменит полностью конструкцию болида, а значит я могу тебе поправить мотор и поменять настройки, надо будет чекнуть это сразу как сезон продолжится, и для Амона есть пара идей», а Бенсен просто сидит, глядя на брата с сетрой, и чувствует, как напряжение, которое в последнее время витало в воздухе рядом с Клейном уходит. Сам Клейн погружается в свои ритуалы: читает исторические рукописи из семейной библиотеки — пожелтевшие страницы о древних империях, где правители и завоеватели выигрывали не гонки, а войны, и думает: «А если моя война — это Леонард?» Гадает на Таро, раскладывая карты на кухонном столе под насмешливым взглядом Бенсена. — Возлюбленные? Опять? Клейн, ты влюбился в свою машину? — подшучивает брат, но Клейн только улыбается, а внутри — укол: карты шепчут о выборе, о страсти, о том, что не отпустит. Общается с соседом, стариком Нилом, — тот сидит на крыльце с трубкой, рассказывает байки о старых гонках, когда «машины были железными, а пилоты — стальными», и Клейн слушает, кивая, но мысли улетают к зелёно-серебристому болиду. Встречи с друзьями — отдушина. Одри приходит с бутылкой вина и историями о её «психологических экспериментах» на работе, Каттлея — с новыми татуировками и рассказами о путешествиях, Форс — с книгами и шутками о «мистике в моторах». Они сидят допоздна, смеются, играют в карты, и Клейн на миг забывает, но только на миг. Днём он листает новости про другие команды — на телефоне мелькают заголовки: «Моретти заберет третий титул?», «Клуб Таро тестируют новые аэро-обновления», «Сизероны Моря меняет пилота». Он читает, анализирует, думает о стратегиях, но в голове: «А что с 'Наблюдателями'? Леонард тренируется? Думает обо мне?» Новости жгут, как напоминание, что мир не остановился. А вот ночами… Ночи во время каникул — это отдельный ад, где реальность размывается, а желания, подавленные днём, вырываются на свободу с такой силой, что Клейн просыпается, задыхаясь, с простынями, пропитанными потом, и телом, дрожащим от неутолённого голода. Сны приходят каждую ночь, яркие, как вспышки на старте гонки, и каждый раз они эволюционируют, становясь всё более детальными, интенсивными, почти реальными. Клейн лежит в темноте своей спальни, уставившись в потолок, где тени от уличных фонарей пляшут, как огни на трассе, и ждёт, когда сон настигнет его снова. «Лео… почему ты везде? — шепчет он сам себе, сжимая подушку, но знает: это не просто сны. Это его подсознание, кричащее о том, что он не может сказать вслух. В первом сне, который повторяется чаще всего, Леонард на коленях перед ним — в моторхоуме, под тусклым светом лампы, воздух густой от запаха пота и адреналина после гонки. Леонард смотрит вверх, глаза тёмные, полные вызова и желания, губы приоткрыты, дыхание горячее на коже Клейна. Он медленно расстёгивает комбинезон Клейна, пальцы дрожат — или это Клейн дрожит? — и берёт член в руку, сжимая твёрдо, но нежно, проводя большим пальцем по венам, которые пульсируют в ритме сердца. «Ты мой, Клейн,» — шепчет Леонард хрипло, наклоняясь ближе, и его губы обхватывают головку — горячие, влажные, как летний дождь на асфальте. Язык кружит медленно, дразняще, по кругу, слизывая предэякулят, и Клейн стонет, запуская пальцы в его волосы, тяня ближе, глубже. Леонард берёт глубже, губы скользят вниз по стволу, щёки втягиваются, создавая вакуум, который заставляет Клейна выгибаться, бедра толкаться вперёд инстинктивно. Звук — влажный, непристойный, эхом отдаётся в комнате, — и Леонард стонет в ответ, вибрация проходит по всему члену, заставляя Клейна задыхаться: «Леонард… да, вот так… глубже, сукин сын». Он ускоряет темп, голова двигается вверх-вниз, рука сжимает основание, другая скользит по бёдрам Клейна, пальцы проникают между ягодиц, надавливая на простату — лёгкое давление, которое усиливает всё в десять раз. Клейн чувствует, как оргазм накатывает волной, тело напрягается, мышцы живота сокращаются, и он кончает в рот Леонарда — резко, обильно, сперма заполняет его, и Леонард глотает, не отрывая глаз, губы блестят. Клейн просыпается с криком, рука уже на члене, и доводит себя до конца в реальности, стоня имя Леонарда в подушку. В другом сне — более горячем, где Клейн берёт контроль, — они в отеле после гонки, комната освещена только луной через окно. Леонард лежит на кровати, обнажённый, тело — сплошные мышцы, покрытые потом, член твёрдый, прижатый к животу, глаза полуприкрыты, губы искусаны. «Возьми меня, Клейн,» — просит он хрипло, и Клейн не медлит: раздвигает его ноги, пальцы смазаны лубрикантом (откуда он взялся во сне? Неважно), проникают внутрь — сначала один, медленно, растягивая, чувствуя, как Леонард сжимается вокруг него, стонет низко, выгибается. «Ты такой тесный… для меня,» — бормочет Клейн, добавляя второй палец, двигая ими в ритме, надавливая на простату, заставляя Леонарда дёргаться, член его подскакивать, предэякулят стекать по стволу. Леонард хватает простыни, пальцы белеют, и шепчет: «Быстрее… пожалуйста, блять, быстрее». Клейн входит резко, одним толчком, чувствуя жар и тесноту, которая обхватывает его как перчатка, и начинает двигаться — жёстко, глубоко, бедра шлёпают о кожу Леонарда, каждый толчок выбивает стон из его горла. «Ты мой… только мой,» — рычит Клейн, наклоняясь, целуя его шею, кусая кожу, оставляя следы, рука обхватывает член Леонарда, двигает в такт. Леонард кончает первым — сперма брызжет на живот, тело содрогается, мышцы сжимаются вокруг Клейна, и это толкает его за грань: оргазм накрывает, заполняя Леонарда внутри, горячее и липкое. Просыпаясь, Клейн чувствует пустоту, рука скользит по своему телу, имитируя то, чего нет, и кончает с тихим всхлипом, слёзы на глазах от интенсивности. А в третьем сне — самом пугающем, потому что здесь Клейн сдаётся, — роли меняются. Они в душе после практики, вода хлещет, пар густой. Леонард прижимает его к стене, тело твёрдое, член упирается в бедро Клейна. «На колени,» — приказывает он тихо, и Клейн опускается, вода стекает по лицу, сердце колотится. Он берёт член Леонарда в руку — тяжёлый, венозный, головка блестящая — и проводит языком по длине, от основания до кончика, пробуя вкус: солёный, мускусный, возбуждающий. «Хороший мальчик,» — хрипит Леонард, запуская пальцы в волосы Клейна, направляя. Клейн берёт в рот — губы растягиваются, щёки втягиваются, язык кружит по головке, слизывая каждую каплю. Он двигает головой, беря глубже, чувствуя, как член касается горла, слёзы смешиваются с водой, но это только усиливает желание. Леонард толкается вперёд, трахает его рот — медленно сначала, потом быстрее, стоны эхом в душе: «Да… вот так, Клейн… глотай меня». Клейн стонет в ответ, вибрация заставляет Леонарда рычать, и он кончает — горячо, обильно, заполняя рот, сперма стекает по подбородку, и Клейн глотает, жадно, не отрывая глаз. Просыпаясь, Клейн лежит, тяжело дыша, член ноет от возбуждения, и он доводит себя рукой, представляя вкус, запах, — оргазм бьёт резко, оставляя его опустошённым и полным мыслей: «Я влюблён. Не просто хочу — люблю его. Это пугает, но… чёрт, это настоящее». Эти сны повторяются, варьируясь в деталях — иногда в машине, иногда на подиуме, — но всегда оставляют послевкусие: смесь блаженства и боли. Клейн не паникует, но переживает глубоко, ком в горле, когда днём видит новости о Леонарде: «Он тренируется в симуляторе. А если… если думает обо мне так же? Хотя бы иногда? Вскользь?» Это жжёт, заставляет гадать на Таро чаще, карты шепчут «Луна» — иллюзии, желания, скрытое. Каникулы кончаются, и гонки возвращаются, но сны остаются, эхом в голове во время квалификаций.***
Мир Формулы-1 снова взрывается звуком, скоростью и адреналином. Но для Клейна всё это теперь звучит глухо, будто через толстое стекло. Он возвращается на трассу, но внутри него — только Леонард. Только его глаза, его голос, его запах, его тело в комбинезоне, его улыбка, которая должна принадлежать только ему. Титул? Очки? Подиумы? Всё это становится фоном. Клейн едет, но не живёт гонкой. Он живёт мыслью о нём. Даже Амон с его идиотскими шуточками и стратегиями из серии «давай просто всех вынесем и будем катать вдвоем» Клейн пропускает мимо ушей, едва ли не отмахиваясь от напарника, словно от назойливой мухи. Интис. Он стартует первым. Ветер хлещет по прямой, болид дрожит на 340 км/ч, но Клейн не чувствует ничего. В голове, вместо трассы, оптимальных линий и слежки за открытым крылом раздается одно: «А если сегодня после финиша я просто подойду и скажу? Скажу, что не могу больше? Что он мне нужен больше, чем воздух?» И в этот момент Леонард обходит его в повороте — чисто, красиво, безупречно. Клейн даже не борется. Он просто отпускает педаль газа на долю секунды и позволяет ему пройти. Потому что видеть Леонарда впереди — это уже почти как быть рядом с ним. Финиш: Леонард первый, Клейн второй. На подиуме он смотрит на него снизу вверх и думает: «Ты выиграл. Я проиграл. И мне всё равно. Только бы ты посмотрел на меня». Хорнакис. Снова поул у Клейна. Снова ветер, снова узкие стены, снова запах горячего асфальта. Он ведёт первые сорок кругов, но в голове — только одно: «А если я сейчас сброшу скорость в восьмом повороте, он пройдёт меня, и я увижу его глаза в зеркалах?» Он делает это. Леонард проходит. Клейн улыбается под шлемом. Финиш — снова Леонард первый. Второй раз подряд Клейн отдаёт победу. — Что ты творишь?! — слышится по радио команды недовольный крик Бенсена. — Всё в порядке. Я получил то, что хотел, — тихо отвечает Клейн, и не видит, как его брат с сестрой хмурятся, переглядываются и непонимающе разводят руки в стороны — их брат всегда был немного странным, но даже для него это слишком. И так продолжается, пока не наступает Дейзи. Одна из самых коварных трасс и ночная гонка. Вот только жара никуда не уходит, а влажность — 90%. Ветер несёт запах дождя, который так и не прольётся, оседая странным предчувствием грядущего ужаса или трагедии. А может, вылетов с трасс и множества красных флагов. Гонка — мясорубка. Клейн второй, Леонард третий. Элджер выигрывает — неожиданно, жёстко, красиво. И вот подиум. Элджер на высшей ступени. Леонард рядом. И тут это случается: Элджер кладёт руку Леонарду на затылок, притягивает к себе, почти касаясь лбом, и шепчет что-то, смеясь. Леонард улыбается в ответ — открыто, тепло, той самой улыбкой, которую Клейн видел только во снах. Улыбкой, которую он считал своей. Мир для Клейна сужается до этой точки. Кровь стучит в висках. Руки дрожат. Внутри — взрыв. Чёрная, ядовитая, невыносимая ревность. Он не идёт на пресс-конференцию. Он идёт в общий душ моторхоума. Дверь захлопывается с тяжёлым лязгом, отсекая шум паддока — крики фанатов, рёв моторов, — оставляя только гул воды в трубах и биение сердца Клейна, которое стучит в ушах громче любого V6 турбо. Пар уже поднимается, густой и горячий, заволакивая зеркала, делая воздух тяжёлым, липким, как влажность Марина Бэй ночью. Клейн срывает комбинезон с яростью, которая граничит с отчаянием: ткань шлёпает по мокрой плитке, обнажая тело — мышцы напряжены до предела, кожа покрыта потом и следами от ремней безопасности, которые оставили красные полосы на плечах и груди, как следы от чужих пальцев. Он встаёт под струю, вода хлещет горячим потоком, обжигая кожу, стекая по лицу, шее, груди, животу, бёдрам — смывая грязь гонки, но не смывая образ Леонарда. Тот стоит в голове, как фантом: мокрый от шампанского на подиуме, улыбка Элджеру — слишком интимная, слишком чужая, — и это жжёт сильнее воды. Синяки от ремней на груди и рёбрах — ярко-красные полосы, как следы от чужих зубов. Он хочет, чтобы это были следы Леонарда. Вода хлещет по лицу, по шее, по соскам, по животу, стекает между ног, и он уже твёрдый до боли, член стоит колом, головка горит, вены пульсируют так, что кажется, сейчас лопнут. Он не ждёт. Не дышит. Не думает. Правая рука мгновенно обхватывает ствол у самого основания, сжимает до белых костяшек, левая впивается в стену, ногти скребут плитку. Движение — сразу жёсткое, грубое, без прелюдии. Вверх-вниз, с хрустом кожи о кожу, с влажным шлепком воды. Он трахает собственную руку так, будто это рот Леонарда — глубоко, до упора, до горла, до слёз. «Лео… блядь… Лео…» — имя вырывается с каждым толчком, хрипло, рваное, будто его душат. Глаза закрыты, в голове — только одно: Леонард на коленях прямо здесь, вода стекает по его спине, по заднице, он смотрит вверх, губы растянуты вокруг члена Клейна, глаза красные от слёз и желания, слюна стекает по подбородку вместе с водой, он давится, но не отпускает, глотает глубже, стонет вибрацией, которая бьёт прямо в яйца. Клейн рычит, ускоряет до невозможного, рука — размазанное пятно, бедра толкаются вперёд, будто он реально трахает его горло. Вторая рука отпускает стену, опускается вниз, пальцы впиваются в свои же яйца, сжимают до боли, тянут. Всё тело сводит судорогой. Он кричит — громко, животно, имя Леонарда раз за разом, пока голос не срывается: «Только мой… только мой рот… только мой… Звездочка… Леонард!» Оргазм бьёт как взрыв топливного бака: сперма выстреливает мощными толчками, белые струи бьют по плитке, по воде, по его же ногам, он продолжает дрочить сквозь оргазм, выжимая всё до последней капли, пока не становится больно, пока член не начинает дрожать от перегрузки. В какой-то момент его колени подгибаются, он падает на стену лбом, задыхаясь, слёзы текут вместе с водой, смешиваясь с остатками спермы на губах — он сам себя укусил до крови. Тишина. Только вода. И его собственное дыхание — рваное, разбитое, будто он только что прошёл 58 кругов без остановки. Он стоит так ещё минуту, две, три. Голова кружится. Сердце колотится так, что кажется, сейчас вырвется из груди. За дверью — Леонард. Стоит, прижавшись лбом к холодной стене, кулаки сжаты до хруста костей. Слышал каждую секунду. Каждый стон. Каждое «Леонард». И молчит. Потому что если сейчас откроет рот — закричит в ответ. И тогда всё рухнет прямо здесь, в этом пару, на мокрой плитке, под струями воды. Он просто уходит. Тихо. Как тень. А Клейн остаётся — разбитый, опустошённый, и всё ещё безумно, до дрожи влюблённый.***
Клейн выходит через десять минут, мокрый, пустой, не зная, что его услышали. — Пойдём в город, отпразднуем хоть второе место! — предлагает Бенсен, а Мелисса, уже привыкшая к тому, что им не нужно переживать из-за каждого фунта, согласна качает головой и с предвкушением ждет прогулки по городу. — Нет. Устал. Но вы повеселитесь. И прикупите сувениров — нужно же что-то ребятам привести. И старику Нилу, — отвечает Клейн и уезжает в отель, где ложится в темноте и впервые за долгое время не видит снов. Следующие гонки он выигрывает. Холодно, механически, безупречно. Его как подменили, подселили паразита в голову, который перекрыл все чувства, оставив только одно желание — забрать третий титул. Он не смотрит на Леонарда. Не говорит с ним. Не подходит. На пресс-конференциях — ноль эмоций. Взгляд в пол. Леонард пытается поймать его глаза — Клейн отводит, словно перед ним ничем не примечательная стена. Вместо всех разговоров — одиночество рядом с болидом, одиночество в номере или прогулки по ночному городу в те недели, когда гонок нет. Даже новости Клейн больше не читает, журналистов в большинстве своем игнорирует, не забывая только о фанатах — не важно, что у него внутри, они должны его любить. Восхвалять. Боготворить. В остальном он закрывается. Даже от семьи и друзей, даже от Дейли, которая обычно читает его как открытую книгу. Потому что если откроется — сломается полностью. Он играется с таро, но даже карты, чувствуя настроение владельца, показывают несусветную чушь, бросаясь крайности в крайность. И впервые за долгое время Клейн задумывается о том, не выбросить ли ему их? Или, хотя бы, сжечь? Для профилактики.***
Несколько месяцев Клейн слышит отовсюду о том, что он — точно выиграет третий титул, что команда «Клуба Таро» уже забрали Кубок Конструкторов, потому что и сам Клейн, и Амон показывают невероятные результаты в сезоне, попадая не просто в очковую зону, а стабильно находясь в топ-5, из-за чего количество их очков оказалось доминирующим. И вот — последняя гонка сезона. Кукава. Снова городская вечерняя трасса. Снова жара, которая душит даже вечером. И самое неприятное — это песок в воздухе, в вещах, на болиде. Одним словом — везде. Клейн никогда не любил эту трассу, но стабильно, из сезона в сезон, забирает на ней поул и на спринте, и на гонке. Леонард — второй. И там, и там, но на этот раз Клейна это не волнует. Совсем. Точнее, он хочет так думать и пытается заставить себя в это поверить. В воскресенье вечером они стоят рядом на стартовой решётке. Впервые за два месяца — плечом к плечу. Леонард поворачивается к нему, тихо, чтобы никто не услышал: — Я всё слышал, Клейн. В Дейзи. — И что? — сухо бросает Клейн, махая рукой журналистам и натягивая дежурную рабочую улыбку. — После гонки… поговорим. По-настоящему. Только ты и я, — Леонард же упрямо смотрит прямо, голос дрожит, да и сам он весь выглядит весьма… удрученно? нервно? Зато Элджер сияет улыбкой со своей пятой позиции. Надо будет потом сказать Амону спасибо — именно он «отбросил» Элджера подальше, заняв стратегическую третью позицию. Четвертым встал Данн Смит, сосредоточенный и отреченный одновременно. Клейн поймал его взгляд, уважительно кивнул и сел в болид, закрываясь. Пять красных огней загораются. Клейн вдыхает. Сердце колотится громче любого V6 турбо. Огни гаснут. Гонка начинается. И на этот раз на кону уже не титул. На кону — всё. Клейн смотрит на Леонарда через визор, сердце колотится так, будто это не гонка, а первый поцелуй. Леонард кивает — коротко, но в глазах огонь. «Поговорим по-настоящему,» — эхом в голове у обоих. С первого поворота они вцепляются друг в друга, как два хищника в смертельной схватке. Клейн срывается с поула, болид дергается и почти летит над трассой, едва ли виляя по всей ширине дороги, набирая 330 км/ч на прямой, но Леонард на DRS сразу на хвосте, ныряет внутрь в пятом повороте — их зеркала заднего вида почти целуются, искры летят в ночь, шины визжат на асфальте. Клейн закрывает дверь жёстко, но Леонард не сдаётся, выходит по внешке, и на 8-м круге обходит — чисто, красиво, безупречно. «Он меня сделал,» — думает Клейн, и внутри смесь ярости и возбуждения: «Но чёрт, как он едет… для меня?» Небо темнеет сильнее, и на 10-м круге начинается дождь — сначала редкие капли, потом ливень, хлещущий по трассе, как из ведра, асфальт становится скользким катком, вода брызжет фонтанами из-под шин, видимость падает до нуля. «Rain! Rain!» — орёт Клейн в радио, адреналин бьёт в виски. «Box, box» — отвечает ему в туже секунду сосредоточенный голос Бенсена — благо они предусмотрели этот момент, памятуя прошлый сезон, и запаслись дождевыми шинами. Леонард тоже сворачивает с трассы на питлейн, потому что стратеги «Наблюдателей» позвали его и Данна, перекидывая шины на дождевые. Вылет с этой трассы может быть чреват смертью. Ну так, самую малость. Трасса превращается в ад: болиды скользят, как на льду, в 11-м повороте Леонард чуть не вылетает, но держится, контратакует в 14-м — их машины трутся бортами под ливнем, искры смешиваются с брызгами, и Клейн возвращает лидерство в 19-м повороте, блокируя траекторию так, что между ними остаётся ширина сигареты. «Ты мой, Лео,» — отпуская эмоции и возвращая себе себя шепчет Клейн под шлемом, сердце рвётся из груди. Круг за кругом они меняются позициями под дождём: 27-й — Клейн впереди, агрессивно обходя по внешке в 8-м повороте, вода стекает по визору, видимость нулевая, но он чувствует Леонарда инстинктом; 41-й — Леонард снова первый, используя андеркат после второго пит-стопа, где механики меняют шины под ливнем, скользят по мокрому асфальту. Вся трасса гудит, толпа ревёт под зонтами, комментаторы теряют голос: «Это дуэль титанов! Моретти и Митчелл рвут друг друга!» Параллельно, под шумок, Амон творит своё обычное. Элджер, после второго пит-стопа Данна, идёт третьим и давит, но Амон закрывает дверь в 6-м повороте под дождём, тормозит на 0,2 секунды позже обычного — чистая провокация. Элджер влетает в него сзади, антикрыло складывается как бумага, машина разворачивается, вылетает в барьер с грохотом, вода брызжет веером. Жёлтые флаги машут, Элджер орёт в радио так, что снова выключают звук: «Этот ублюдок Амон! Я его придушу! А если бы тут не было барьера?!» Амон спокойно едет дальше — теперь третий, потом первый, когда лидеры заезжают на третий пит под ливнем. Последние пять кругов — апофеоз под проливным дождём. Клейн и Леонард идут нос к носу, вода хлещет по визорам, трасса — сплошной акваплан. На 54-м круге Клейн делает финт в 9-м повороте, Леонард открывает дверь на долю секунды — и Клейн ныряет внутрь, их колёса почти цепляются, болид скользит, но он держит. Леонард пытается контратаковать на прямой, но Клейн закрывает траекторию намертво, под дождём, где каждый манёвр — на грани краша. Последний круг. Последний поворот. Клейн выходит из 21-го первым и держит позицию до флага, вода брызжет из-под шин, финишная линия — как спасение. 0,187 секунды. Титул его. Третий подряд. Паддок взрывается криками, дождь всё ещё хлещет, но это уже не важно. Клейн вылезает из машины, срывает шлем, волосы мокрые от пота и дождя, глаза горят триумфом и облегчением. Журналисты окружают мгновенно, микрофоны суют в лицо под зонтами. — Клейн, третий титул подряд! Как ощущения под этим дождём? А пилот улыбается — впервые за долгое время искренне, вода стекает по лицу: — Это не титул. Это победа над самим собой. Дождь сделал её слаще — как и весь сезон. Спасибо команде, спасибо соперникам… особенно одному, — и его взгляд скользит к Леонарду, который стоит в стороне, мокрый, уставший, но глаза полны того же огня. Бенсен и Мелисса бросаются к нему сквозь дождь, обнимают так, что рёбра трещат, вода с их курток смешивается с его потом. — Ты сделал это, чёрт возьми, брат. Мы горды, — шепчет сестра сквозь слезы. Бенсен просто держит за плечи, кивает — всё сказано в этом взгляде, полном любви и облегчения. Амон подходит, протягивает руку под ливнем: — Красиво ехал, Шут. Дождь тебе к лицу. Клейн пожимает крепко, улыбается: — Спасибо, что убрал Элджера. Должен тебе одну — снова.***
Церемония награждения. Три ступени под навесом, но дождь всё равно пробивается, капает на подиум. Клейн на высшей, Леонард — второй, Амон — третий. Гимн Лоена звучит под шум ливня, шампанское льётся рекой, они обливают друг друга, как дети, смеются, мокрые, счастливые, пузырьки шипят на коже, смешиваясь с дождём. Клейн смотрит на свой болид внизу — чёрно-золотой монстр, покрытый водой, красуется под огнями, символ всего, что он завоевал. Но между Клейном и Леонардом — электричество, которое видно даже на трибунах, молнии в воздухе, как дождь. Когда шампанское заканчивается, толпа начинает расходиться, а персонал убирает подиум под дождём, они остаются вдвоём. Тишина, только стук капель по асфальту и их дыхание, тяжёлое, полное напряжения. Леонард подходит первым, вода стекает по его лицу, глаза тёмные, как ночное небо. — Дейзи. Душ. Я всё слышал. Каждое слово. Каждый стон, — бормочет парень, и кусает губы. Клейн замирает, сердце пропускает удар, дождь холодит кожу, но внутри жар. — И?.. — все, на что его хватает. Леонард, явно борясь с самим собой и тараканами в голове, делает шаг ближе, глаза в глаза, голос низкий, дрожащий от эмоций: — И я тогда ушёл, потому что если бы остался — отдался бы тебе прямо там, на мокрой плитке, пока ты ещё дрожал. Я не мог, Клейн. Не там. Не так. Клейн выдыхает, будто его ударили под дых, слёзы, неожиданные и нежданные, непонятные по сути своей, смешиваются с дождём: — Я влюблён в тебя, Звездочка. Не просто хочу. Люблю. До дрожи. До боли. Каждый круг, каждый сон — о тебе. Ты в моей голове. Леонард хватает его за ворот командной куртки, притягивает так, что их лбы стукаются, дыхание смешивается под дождём: — Тогда поехали. Сейчас. В мой отель. И если ты думаешь, что я отпущу тебя после этой гонки — ты ошибаешься. Он почти рычит, голос полный страсти и отчаяния: — Сегодня ты мой чемпион. И я собираюсь праздновать это всю ночь. До утра. И потом, я должен встать на колени, верно? Клейн улыбается — хищно, облегчённо, счастливо, слёзы текут по щекам: — Веди. Пора исполнять свои обещания. Они уходят с трассы вдвоём, рука об руку, не скрываясь больше, дождь хлещет по плечам, но они не замечают. Оклики команд остаются где-то сзади, желание праздновать с кем-то другим эгоистично задавленно необходимостью разобраться в своих чувствах и провести ночь так, как давно хотелось — вдвоем, в смазке, сперме и со стонами. В машине — чёрный автомобиль, тонированные стёкла, водитель отвозит в отель, но они не ждут. Леонард тянет Клейна на заднее сиденье, захлопывает дверь, и сразу — поцелуй. Жадный, яростный, полный всех невысказанных эмоций сезона: губы Леонарда на губах Клейна, солёные от дождя и шампанского, язык проникает глубоко, руки в волосах, тянут голову назад, стон вырывается из горла Клейна. — Чёрт, Лео… наконец-то, — шепчет он, кусая его нижнюю губу, чувствуя вкус крови и желания. Леонард рычит в ответ, прижимает его к сиденью, целует шею, кусает кожу, оставляя следы: — Ты мой. Всегда был. Я ждал этого момента еще с нашего первого совместного сезона, с той самой гонки в Тингене. Поцелуи переходят в лихорадку — руки под курткой, пальцы скользят по мокрой коже, Клейн выгибается, стонет тихо, чтобы водитель не услышал, но эмоции переполняют: слёзы радости, облегчения, любви. — Я люблю тебя, — шепчет Клейн в его губы, и Леонард отвечает поцелуем, глубоким, полным обещаний: — И я тебя. Больше, чем трассу. Больше, чем титул. Машина останавливается у отеля, они вываливаются под дождь, смеясь, мокрые, обнимаясь, и бегут в номер.***
Номер Леонарда в отеле — роскошный пентхаус с панорамным видом на ночную Кукаву, где огни города мерцают за огромными окнами, как далёкие звёзды, а дождь стучит по стеклу монотонным, гипнотическим ритмом, эхом отзываясь в их ускоренных сердцебиениях, полных облегчения, страха и долгожданного счастья. Они вваливаются внутрь, мокрые от ливня, одежда прилипла к телам, подчёркивая каждый мускул, каждую линию — комбинезоны гонщиков, пропитанные потом, шампанским и дождём, облегают рельефные торсы, бедра и пах, где уже заметна выпуклость возбуждения, пульсирующая от адреналина гонки и этой наконец-то разрядившейся напряжённости. Дверь захлопывается с тяжёлым лязгом, отсекая мир снаружи, и Леонард сразу прижимает Клейна к стене с такой силой, что воздух вырывается из лёгких Клейна стоном облегчения и желания. Их губы сливаются в поцелуе — жадном, яростном, полном всех невысказанных эмоций сезона: Леонард кусает нижнюю губу Клейна, впиваясь зубами до лёгкой боли, пробуя вкус крови, смешанный с солью дождя и шампанским, его язык проникает глубоко, исследуя рот Клейна, как трассу, которую он знает наизусть, но теперь наконец-то может завоевать. — Наконец-то… чёрт, Клейн, ты сводишь меня с ума весь сезон… каждый круг, каждый взгляд — я хотел тебя так сильно, что еле держался, но боялся… боялся, что ты отвергнешь, что это только в моей голове, — рычит Леонард, голос хриплый от желания и эмоций, глаза полны огня, слёзы блестят в уголках — не от боли, а от переполняющего счастья и страха, что это может оказаться сном, что завтра всё вернётся к соперничеству на трассе. Клейн отвечает тем же — его руки в волосах Леонарда, тянут голову назад, обнажая шею, и он кусает кожу, оставляя синяк, шепчет сквозь зубы, голос дрожит от слёз и страсти: — Лео… я думал, сойду с ума… каждый сон о тебе, каждая ночь — ты в моей голове, в моём сердце… люблю тебя, чёрт возьми, так сильно, что болит, но ревность… эта чёртова ревность жгла меня, когда ты улыбался Элджеру, когда обнимал его… я думал, что потеряю тебя навсегда. Слёзы текут по щекам Клейна, смешиваясь с дождём на коже, но это слёзы радости, облегчения и боли от всех подавленных эмоций — он наконец-то может сказать это вслух, но страх всё ещё грызёт: «А если это только на одну ночь? А если завтра ты вернёшься к соперничеству, и я останусь с разбитым сердцем?» — В душ. Сейчас. Хочу тебя мокрым, как под тем дождём на трассе… хочу видеть, как вода стекает по твоему телу, пока ты на коленях… для меня, только для меня, — хрипит Клейн, в голосе ни намека на мягкость, только подчинение, но глаза, полные мольбы и отчаяния, горят и выдают состояние хозяина полностью, эмоции переполняют — любовь, желание, облегчение от того, что Леонард отвечает тем же, кивает, целует его снова: — Да… всё для тебя, Шут… только для тебя… я боялся, что ты никогда не скажешь… что наша борьба на трассе разлучит нас. Леонард целует его с дрожью в губах, слёзы смешиваются на их лицах: — Люблю тебя… прости, что заставил ждать… прости за все эти взгляды, которые были только для тебя, но ты не знал. Они раздеваются по пути в ванную, оставляя хаотичный след из мокрой одежды на ковре — куртки летят в угол с треском, штаны срываются с бёдер, бельё цепляется за возбуждённые члены, и Клейн стонет от облегчения, когда его член высвобождается, твёрдый, пульсирующий, головка уже блестящая от предэякулята, венозный и горячий. — Смотри, что ты со мной делаешь… весь сезон я был таким из-за тебя… каждый раз, видя тебя на подиуме, я представлял это, — шепчет Клейн, голос дрожит, руки не слушаются, в голове непривычный (хаха, нет, уже привычный) хаос и неразбериха. Леонард смотрит на него с голодом, его собственный член стоит колом, венозный и тяжёлый, и он толкает Клейна под душ, включая воду одним движением. Горячий поток хлещет сверху, пар заволакивает зеркала мгновенно, воздух становится густым, липким, пропитанным запахом их возбуждения — мускусным, солёным, смешанным с ароматом шампанского на коже и слезами счастья. Леонард прижимается сзади, его член упирается в ягодицы Клейна, скользит между ними, горячий и твёрдый, руки обхватывают торс Клейна, пальцы щипают соски, крутят их жёстко, заставляя Клейна выгнуться дугой, стонать громко, эхом отдаваясь в парной: — Лео… да… трогай меня… я так ждал этого… люблю тебя, чёрт, так люблю… но страх… этот страх, что ты не чувствуешь то же, что это соперничество сильнее… Эмоции переполняют — облегчение от того, что это реальность, не сон, слёзы смешиваются с водой на лице Клейна, сердце колотится так, будто он всё ещё на трассе, в последнем повороте, но теперь с Леонардом рядом, и это пугает и радует одновременно. — Ты мой… только мой… скажи это, Лео… скажи, что никто другой не имеет права, — как в бреду бормочет Клейн, но голос наполнен ревностью и почти скрипит от любви и уязвимости, поворачиваясь, целуя Леонарда под водой, слёзы текут: — Я видел, как ты обнимал Элджера, и это разрывало меня… думал, что я для тебя просто соперник. Леонард целует его с дрожью в губах, слёзы смешиваются на их лицах: — Твой… всегда был твоим… с первого круга… прости, что заставил сомневаться… люблю тебя, Клейн… только тебя… Элджер — ничто по сравнению с тобой. — Не отпускай меня… никогда, — шепчет Клейн, и чувствует, как весь ломается, внутри все содрогается. И Леонард опускается на колени, как и обещал еще в начале сезона, пусть тогда это и была глупая шутка напополам с флиртом, под струёй, вода стекает по его спине, по мускулистым плечам, по заднице, делая кожу блестящей, как полированный болид. Он смотрит вверх на Клейна, глаза тёмные, полные вызова, нежности и слёз: — Ты мой чемпион… позволь мне отпраздновать… позволь мне показать, как я люблю тебя… как ждал этого момента, боясь, что ты отвергнешь. Губы приоткрыты, дыхание горячее на мокрой коже бедер, и он берёт член Клейна в рот — резко, глубоко, без прелюдий, губы обхватывают ствол туго, горячие и влажные, как тропический ливень, язык кружит по головке, слизывая предэякулят жадно, щёки втягиваются, создавая вакуум, который заставляет Клейна задыхаться, хвататься за стену, ногти царапают плитку: — Чёрт… Звездочка… твои губы… они созданы для этого… да, глубже… люблю тебя, сукин сын, так сильно… прости за все эти ночи, когда я представлял это и ненавидел себя за слабость. Клейн запускает пальцы в мокрые волосы Леонарда, тяня ближе, трахая его рот толчками — медленно сначала, чувствуя, как член скользит по языку, касается нёба, потом быстрее, глубже, до горла, где Леонард давится, слёзы смешиваются с водой на его лице, но не отпускает, стонет вибрацией, которая бьёт по всему телу Клейна, заставляя мышцы живота сокращаться, яйца подтягиваться. — Да… вот так… глотай меня… ты такой хороший… мой Лео… только мой, — стонет Клейн, голос рвётся от эмоций, слёзы радости и любви текут, сердце разрывается от счастья. Звуки — влажные, непристойные, эхом в парной: шлепки бедер о лицо, хрипы, стоны, вода хлещет по их телам, усиливая ощущения. Леонард сжимает яйца Клейна, тянет их вниз, заставляя Клейна кричать: — Да… вот так… глубже, Лео… я кончу… для тебя… только для тебя… люблю тебя! Оргазм накатывает волной — резкой, неконтролируемой, сперма выстреливает мощными толчками в рот Леонарда, он глотает жадно, не отрывая глаз, губы блестят от семени и воды, и Клейн выдыхает, дрожа всем телом, эмоции переполняют, он падает на колени, целует Леонарда: — Ты… невероятный… люблю тебя… прости за всё… за ревность, за молчание… я был идиотом, боялся потерять тебя. Леонард встаёт, целует Клейна глубоко, делясь вкусом — солёным, горьковатым, возбуждающим, — слёзы на их лицах смешиваются: — Не извиняйся… я тоже любил тебя молча… весь сезон… теперь навсегда… прости, что заставил ждать… прости за все эти взгляды, которые были только для тебя, но ты не знал… я боялся, что ты не почувствуешь то же, что наше соперничество разлучит нас. Он тянет Клейна в спальню, на огромную кровать с белыми простынями, где дождь за окном стучит в ритм их сердец, усиливая атмосферу интимности и эмоционального накала. Они падают на матрас, мокрые, горячие, тела скользят друг по другу, Клейн переворачивает Леонарда на спину с рычанием, прижимает всем весом, целует шею, кусает плечо, оставляя красные следы зубов: — Ты мой. Только мой. Никто не имеет права прикасаться к тебе… скажи это снова, Лео… скажи, что я не зря ревновал, что это всё для меня. Леонард выгибается под ним, стонет низко, руки впиваются в спину Клейна, царапают кожу до крови: — Твой… только твой… возьми меня, Клейн… жёстко… покажи, как ты меня любишь… как ревновал… прости, что заставил сомневаться… люблю тебя так, что сердце разрывается. И Клейн послушно исполняет это желание, не без подсказки достаёт лубрикант из тумбочки — холодный гель на пальцах, они доверяют друг другу полностью, оба чисты, без презерватива, как и договорились в машине, — и начинает растягивать: пальцы скользят внутрь медленно, один за другим, крутя, надавливая на простату с такой силой, что Леонард дёргается, кричит, бедра толкаются вверх, член подскакивает, предэякулят стекает по стволу, оставляя блестящие дорожки, слёзы текут по щекам от переизбытка ощущений: — Клейн… да… глубже… ты сводишь меня с ума… пожалуйста, трахни меня… я твой… только твой… — Ты обнимал Элджера… на подиуме… улыбался ему, как мне в снах… это жгло меня… я думал, потеряю тебя навсегда, что ты выберешь его, а не меня, — рычит Клейн, эмоции переполняют, ревность вспыхивает заново, голос ломается, но на этот раз от боли, которая несколько месяцев под замком сидела в сердце, превращая его в камень днем, а ночью разрывая несчастный орган на тысячи мелких волокон, он вынимает пальцы резко, входит одним толчком, чувствуя жар и тесноту, которая обхватывает его член как перчатка, заставляя задохнуться от удовольствия и эмоционального накала. — Прости… это ничего не значило… только ты… всегда только ты… люблю тебя, Клейн… прости, что заставил страдать… трахай меня, покажи, что я твой, — стонет Леонард, руки тянут Клейна ближе, целует его слёзно. Клейн трахает жёстко, грубо, бедра шлёпают о кожу Леонарда с влажным звуком, каждый толчок выбивает стон из его горла, кровать скрипит под ними, простыни сминаются в кулаках Леонарда. — Никто… больше… не прикасайся к нему… он мой… только мой, — бормочет Клейн сквозь зубы, наклоняясь, целуя Леонарда яростно, кусая губы до крови, рука обхватывает член Леонарда, двигает в такт — быстро, жёстко, до боли, большой палец давит на головку, размазывая предэякулят. — Да… твой… кончаю… Клейн… люблю тебя! — кричит Леонард, кончая первым — сперма брызжет на живот, тело содрогается в конвульсиях, мышцы сжимаются вокруг Клейна так сильно, что он рычит от удовольствия, трахает ещё жёстче, глубже: — Люблю тебя… прости… люблю… ты мой… Оргазм накрывает Клейна — горячее, обильное, заполняя Леонарда внутри, семя стекает по бёдрам, смешиваясь с потом, стон вырывается из горла: — Звездочка… мой… навсегда… люблю тебя так, что сердце болит… После первого раунда они лежат, переплетённые, тела ещё дрожат от послевкусия, Клейн гладит спину Леонарда, целует плечо, чувствуя вкус соли на коже, слёзы высыхают на щеках, но эмоции всё ещё бушуют: — Я думал, это никогда не случится… что ты не чувствуешь то же… прости за все эти месяцы молчания. Леонард поворачивается, глаза полные нежности и любви, голос эмоциональный, дрожащий, слёзы на ресницах: — Ревновать нет смысла… мне уже много лет интересен только ты. С того первого взгляда в паддоке, когда ты прошёл меня в Сингапуре… я смотрел на тебя и думал: «Это он. Мой. Не отпущу». Но боялся сказать, боялся, что ты отвергнешь, что для тебя это только трасса… Элджер — просто друг, брат по трассе, но ты… ты мой мир, моя трасса, моя победа. Я люблю тебя, Клейн. Так сильно, что иногда не мог дышать на старте, видя тебя рядом… прости, что заставил страдать. Клейн выдыхает, слёзы текут по щекам, он прижимается ближе, целует Леонарда медленно, эмоционально, губы дрожат: — Чёрт, Лео… я думал, потеряю тебя… ты — всё для меня… прости за ревность, за сомнения… люблю тебя больше жизни, больше титула… ты мой якорь в этом безумии. Их поцелуи разгораются заново, руки скользят по телам, пальцы ласкают чувствительные места — соски, шею, бёдра, — и желание вспыхивает ярче, чем финишные огни, эмоции переполняют: — Не отпускай меня… никогда… обещаешь? — шепчет Клейн, не в силах говорить громко после всех пережитых эмоций, но головой прекрасно осознает: если сейчас окончательно не расставить все точки над «и», то потом червячки сомнений и тараканы безумия замутят такую вечеринку в его голове, что все это закончится самой настоящей трагедией. И он все еще не отпускал мысли о том, что для него это по-настоящему и важно, а для Леонарда лишь игра или секс на одну ночь для закрытия гештальта. Да, он видел и чувствовал, что Леонард не врет, но хотел услышать это вот так, напрямую, без масок и прикрытий. Так, чтобы не страдать и не надумывать. Один раз он уже пошел на поводу своих эмоций, и оказался заперт в ловушке своих мыслей и невысказанных чувств. И повторять он этого не хотел. — Обещаю… навсегда твой, — отвечает Леонард, поцелуем закрепляя свое обещание. Второй раунд — медленнее, но интенсивнее, полон эмоций и слёз любви. Клейн снова сверху, входит плавно, но глубоко, двигается в ритме, надавливая на простату каждым толчком, чувствуя, как Леонард сжимается вокруг него, стонет низко, выгибается дугой: — Клейн… да… сильнее… ты внутри меня… наконец-то… это как сон, но реальный… так хорошо… Слёзы текут по щекам Леонарда от переизбытка чувств, руки впиваются в спину Клейна, ища в нем опору из последних сил: — Трахай меня… как в тех снах… я знаю, ты мечтал об этом… пожалуйста, я не хочу завидовать самому себе! Клейн ускоряет, трахает жёстко, но с любовью, шепчет в ухо, его голос — хриплый, тихий, но властный: — Кончи для меня… ещё раз… покажи, как ты мой… Рука Клейна обхватывает член Леонарда, дрочит в такт — медленно сначала, дразняще, крутя головку, размазывая предэякулят, потом быстрее, жёстче, большой палец давит на уретру, заставляя Леонарда кричать: — Да… Клейн… кончаю… люблю тебя… клянусь Богиней Ночи! Только тебя! Леонард кончает первым — сперма брызжет на живот, тело трясётся в конвульсиях, мышцы сжимаются вокруг Клейна, заставляя его стонать от удовольствия. Голова Митчелла — ватная, а глаза закатываются от удовольствия и закрываются, перед ними взрываются фейерверки, уши закладывает, но он шепчет, едва способный мыслить: — Да… мой… ещё… люблю тебя… Но Клейн не останавливается, словно сорвался с поводка, и продолжает долбить простату глубоко, дрочить член неумолимо, выжимая каждую каплю: — Ещё раз… для меня… покажи, как сильно любишь… прости за всё… Леонард кончает второй раз — сухо, мучительно, крича имя Клейна, тело выгибается дугой. Это толкает Клейна за грань — он кончает в него, горячее, обильное, заполняя Леонарда до предела, семя стекает по бёдрам, смешиваясь с потом. Сердце заполошно бьется, готовое вот-вот остановиться, но с каждым ударом продолжая гнать кровь по организму, заставляя осознать: все, что происходило этой ночью, реально. И одновременно сожалеть: если бы Клейн обо всем рассказал раньше, если бы они поговорили — они могли бы каждый день этим заниматься уже на протяжении многих месяцев! Последнее, что делает Клейн, это ставит себе в голове «задачу»: наверстать все упущенное за этот сезон. А потом они засыпают на кровати, уставшие, переплетённые руками и ногами, тела ещё подрагивают от оргазмов, дыхание синхронизируется, как моторы на старте, слёзы высыхают на щеках, улыбки на губах. — Спокойных снов, мой чемпион. И да, с победой тебя, — шепчет Леонард, целуя Клейна в лоб. — И я тебя… навсегда, — отвечает Клейн, внутренне убеждаясь: эти чувства и эта ночь ему куда дороже третьего титула. Он готов отдать его своей Звездочке, если он попросит. Дождь за окном утихает, утро приближается — первые лучи рассвета уже появляются на линии горизонта, а небо окрашивается в пастельно-оранжевые, розовые тона, пробиваясь яркими пятнами сквозь уже не плотные тучи. Но гонщики этого не замечают — в их мире только они вдвоём, наконец-то вместе, в покое после бури сезона, полный любви, страсти и бесконечных ночей впереди. Сезон закончился, но их любовь — только начинается, яркая, как титул, и вечная, как трасса.
