папайя

Гулкий бас музыки все еще отдавался в ушах Ландо, смешиваясь с пульсацией в висках. Клубная вонь, приторная и едкая, впиталась в одежду, в кожу, засела под ногтями. Он вышел из такси, чуть пошатываясь, и ночной воздух, резкий и свежий, лишь ненадолго прочистил голову, прежде чем ее снова накрыла мутная пелена алкоголя. Девушки, смеющиеся и слишком близкие, остались где-то там, в тумане ночного веселья. Их руки скользили по его спине, их шепот обещал все, что угодно, их взгляды были полны необузданного желания. Но каждый раз, когда чьи-то губы приближались, а чье-то тело прижималось слишком плотно, Ландо чувствовал невидимую, но нерушимую границу. Он не мог. Он не смел. Потому что ни одна из них, со всей их красотой и доступностью, не могла сравниться с тем, что ждало его дома. С тем, кто заставлял его сердце биться совершенно по-другому – больно, надрывно, но так безнадежно. Оскар. Его имя было как клеймо, выжженное на сердце, не дающее покоя ни днем, ни ночью. Даже когда Ландо пытался заглушить его алкоголем, даже когда он позволял себе флиртовать, смеяться в ответ на чужие комплименты, образ Оскара стоял перед глазами. Его спокойные, почти холодные глаза, его сдержанная улыбка, его молчание, которое давило сильнее любого крика. Никто не притягивал его так, как Оскар. Никто не вызывал такого сумасшедшего, разрушительного желания быть рядом, несмотря на всю боль, которую они причиняли друг другу. Ландо с трудом нашарил ключи в кармане, руки дрожали. Дверь открылась с тихим щелчком, впуская его в идеальную тишину квартиры. В отличие от хаоса его ночи, здесь царил порядок, почти стерильная чистота. На кухне горел тусклый ночник, освещая пустую, но идеально чистую столешницу. И Ландо знал. Он знал, что Оскар не спит. Оскар сидел в гостиной, спиной к двери, с книгой в руках. Или делал вид, что читает. Его поза была напряженной, плечи немного опущены. Ландо скинул обувь, стараясь быть бесшумным, но каждый его шаг в этой тишине казался громом. — Ты пришел, — голос Оскара был ровным, безэмоциональным, но в нем звенела сталь. Он не повернулся. Ландо проглотил ком в горле, чувствуя, как алкоголь сжимает его легкие. — Привет. — Уже утро, Ландо. Час. Ландо сжал кулаки. Вот оно. Началось. — Какая разница? Я же не разбудил тебя. Оскар наконец повернулся. Его глаза, обычно спокойные, сейчас были темными, глубокими, полными невысказанной боли и усталости. — Разница в том, что я не спал. И не собирался спать, пока ты не вернешься. Как и каждую чертову ночь. — Ты мог лечь, — огрызнулся Ландо, чувствуя, как защитный механизм включается на полную. — Мог? — усмешка Оскара была горькой. — Ты действительно думаешь, что я могу спать, зная, что ты где-то шляешься, пьешь до беспамятства, флиртуешь со всеми подряд? — Я не флиртовал! — это было ложью, и Ландо это знал, но отрицание было его единственным щитом. — И я не изменял тебе, Оскар. Никогда. — А это должно меня успокоить? — Оскар медленно поднялся, его взгляд был пронзительным. — То, что ты так отчаянно ищешь внимания, так отчаянно пытаешься заполнить пустоту кем угодно, лишь бы не быть со мной? Но потом возвращаешься? Ты возвращаешься ко мне, Ландо. В хлам, воняя чужим парфюмом, с глазами, полными вины, но ты все равно приходишь ко мне. Почему? Ландо задохнулся. Вопрос был острым, как нож, и попадал прямо в цель. — Потому что... потому что я не могу без тебя, — вырвалось у него, пьяно и искренне. Слова, которые они никогда не произносили трезвыми. — Ложь, — выплюнул Оскар, медленно подходя ближе. — Ты можешь. Ты это делаешь каждую ночь. Каждую ночь ты выбираешь кого угодно, кроме меня. Ты выбираешь алкоголь, шум, чужие прикосновения, чтобы только не быть здесь. Не быть со мной. — Это неправда! Я просто... я запутался. Мне плохо, Оскар. Голос Ландо дрогнул, и он впервые позволил себе показать хоть каплю своей боли. Это всегда срабатывало. Эта уязвимость, которую он прятал за напускным весельем, была ключом к Оскару. Оскар остановился прямо перед ним. От Ландо несло алкоголем, табаком и каким-то сладким, незнакомым запахом, но Оскар проигнорировал это. Он посмотрел в покрасневшие, уставшие глаза Ландо, и его собственная злость начала медленно таять, уступая место той же больной, нежной тоске, которая всегда связывала их. — Ты запутался? Ты запутался, когда каждую ночь убегаешь от меня? От того, что между нами — А ты? — Ландо поймал его взгляд. — Ты каждый раз ждешь меня, чтобы потом сделать больно. Разве это не то же самое? Разве ты не хочешь меня так же, как я тебя? Даже когда мы ненавидим друг друга? Это было правдой, которую они оба знали, но никогда не говорили вслух. Их отношения были сломаны, разъедены ревностью, обидами и неспособностью нормально общаться. Но под всей этой токсичностью лежала первобытная, животная привязанность, которую они не могли разорвать. Оскар сделал еще один шаг, сокращая расстояние. Его рука поднялась, нежно коснувшись щеки Ландо. Пальцы чувствовали жар его кожи, влажность от пота. Ландо закрыл глаза, прислонившись к его ладони. — Почему ты такой? — прошептал Оскар, и в его голосе прозвучала такая отчаянная нежность, что у Ландо перехватило дыхание. — Не знаю, — ответил Ландо, его голос был охрипшим. — Не могу без тебя. Не могу быть хорошим для тебя. И не могу быть плохим без тебя. Оскар глубоко вздохнул. Он наклонился, его губы коснулись губ Ландо. Поцелуй был горьким от алкоголя и усталости, но в нем было столько подавленной страсти, столько отчаяния, что Ландо вцепился в него, как утопающий за спасательный круг. Они не говорили о прощении, не искали решения. Они искали забвения, пусть и временного, в единственном, что еще оставалось у них: в их телах, в их общей боли, которая трансформировалась в дикое, неуправляемое желание. Руки Оскара скользнули под футболку Ландо, пальцы касались горячей кожи, а Ландо отвечал с такой же яростью, обхватывая талию Оскара, притягивая его ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра. Одежда летела на пол, небрежно, на грани агрессии. Они двигались в унисон, нежно, а иногда и грубо, как будто пытаясь стереть боль друг друга через прикосновения, через трение тел, через громкие стоны, которые были единственным звуком, способным заглушить все невысказанные обиды. Ландо целовал его шею, плечи, ключицы, впиваясь зубами в нежную кожу, оставляя красные следы, которые исчезнут через пару дней, как и их ссора. Оскар выгибался под ним, его пальцы впивались в волосы Ландо, тянули, а потом гладили, переходя от ярости к нежности и обратно. Это была их форма общения, их извращенный способ сказать «я люблю тебя», «я ненавижу тебя», «мне больно», «я хочу тебя». Каждый толчок, каждый стон был одновременно актом прощения и наказания, актом отчаяния и глубокой, неразрывной связи. Кульминация наступила резко, как вспышка, оставляя после себя лишь дрожь и мокрое от пота тело. Ландо рухнул рядом с Оскаром, тяжело дыша. Тишина вернулась, но теперь она была другой – тяжелой, наполненной послевкусием греха и облегчения. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, не в силах оторваться, не в силах говорить. Ландо почувствовал, как рука Оскара скользнула по его талии, притягивая его еще ближе. Он знал, что это не решило ничего. Он знал, что завтра утром, когда он проснется, их ссора, их боль, их токсичность никуда не денутся. Но сейчас, в эту минуту, в объятиях человека, которого он так сильно любил и так сильно ранил, Ландо нашел временный покой. До следующей ночи. До следующего клуба. До следующей ссоры, которая неизбежно закончится так же.