The Coagulation of Will / Коагуляция воли

      Сонар проебался.       Снова.       Он десять минут плясал на ушах Роберта, пытаясь добиться разрешения на вызов:       — Да брось, Робби, я ж всё порешаю! — голос его был хриплым от адреналинового предвкушения. — С Малеволой мы возьмем их голыми руками, даже не вспотеем. Это ж не операция, а прогулка. Лабораторию накроем, документацию выцепим — подарочек к дельцу, чтоб в суде этих ублюдков полностью пришили.       Роберт, сжав переносицу, в итоге махнул рукой.       — Ладно, Боже! Только без фанатизма, Сонар. Тихо и грамотно.       — Тише воды, ниже травы, — бодро отрапортовал Сонар, молниеносно трансформируясь в более подходящую для быстрого передвижения форму, вылетел из центра, по дороге задев локтем сложенного крыла косяк.       И погнув раму.       И вырвав петли с замка.       Дважды.       Ну так, слову.       Роберт сидел, уставившись в одну точку, сжимая виски пальцами. «Боже, на что я опять согласился». Мысль пронеслась в голове: острая и беспощадная, как осколок.        Снова.        Он снова поддался на его ебучую провокацию.       Задание по зачистке нарколаборатории было отчасти согласовано. В операции участвовала сама Блонди Блейзер и местные полицейские, которые смотрели на них как на цирковых дрессировщиков, выпустивших своих тигров в людное место.       Блейзер, её безупречная улыбка и высоко поднятый подбородок, казались инородными телами в этом хаосе. Она протянула Роберту папку с документами; её пальцы были холодными даже через перчатки.       — Я уверена, ты знаешь, кого лучше отправить, Роберт, — её голос был ровным, как лезвие гильотины. Но потом она наклонилась чуть ближе, и её шёпот прорезал воздух, словно стальная нить. — Только не Сонара.       А в её глазах читалось совсем другое. Яркое, неистовое, чёткое, как приказ на расстрел: ТОЛЬКО БЛЯТЬ НЕ СОНАРА.       Но она, конечно же, проявила свой неоспоримый профессионализм. Не выругалась. Не схватила его за грудки. Просто вложила в этот шёпот всю мощь своего тихого ужаса.       И диспетчер кивнул.       Словно под гипнозом.       Словно идиот.       Теперь он сидел и смотрел в стену, прислушиваясь к нарастающему гулу в своей голове. Гулу, который кричал только одно: «Ну ты и мудак, Роберт. Настоящий, безнадёжный мудак».       Час спустя их героический дуэт доставили обратно. Практически под руки приволокли местные копы, лица у которых были красными от бешенства. Оказалось, безупречная синергия Сонара и Малеволы не просто провалила миссию. Они устроили ад. Сонар, решив, что вход через крышу — это слишком скучно, проломил стену, приняв закладку за склад оружия. Малевола, почуяв неладное, вместо того чтобы попытаться его остановить, начала прикрывать их от перепуганных наркодельцов, принявших их за конкурентов. Они спровоцировали перестрелку в эпицентре которой оказались агенты под прикрытием, которые внедрялись в преступную сеть более шести месяцев.       И вот, в день засады и ареста, они ждали. Ждали самого трезвого, самого прагматичного решения от диспетчера программы «Феникс». Ждали героя вроде Феномачо — или кого-то другого, плюс-минус оправдывающего своё имя. Ждали плана, а не пиздеца.       Но пришли они.       Два самых ебанутых существа во вселенной, идеально дополнявшие друг друга, как порох и огонь. По уровню разрушительности их опережала разве что Невидива, да и то — лишь потому, что её просто не видели.       Агенты, не сговариваясь, начали отступать. Потому что находиться в эпицентре этого шторма было чистым самоубийством. В суматохе и непроглядном дыму, который разрывали вспышки выстрелов, нельзя было понять, откуда ждать удара. С любой стороны в тебя могла прилететь пуля. Или нечто похуже — лезвие дьяволицы или клыки гигантской летучей твари.       Наркоторговцы, обезумев от ужаса, кайфа и в целом спонтанно наступившего хаоса, рванули к заднему выходу. Но там их уже ждал спецназ. С холодным, безразличным профессионализмом бойцы упаковали всех, кто выбежал из здания.       На Сонара и Малеволу, разумеется, было похуй.       Ярким, финальным аккордом этого экшен боевика стал пожар, перешедший в детонацию кустарного оборудования. Лаборатория, вместе со всеми уликами, бумагами и тоннами дурмана, красиво, с грохотом, ушла в небытие.       Роберт слышал всё. Слышал и частично видел, но ничего не мог сделать. Он сжимал переносицу так, что кость хрустела.       За соседней стеной уже доносились приглушенные крики. Смешалось всё: гнев чиновников, ругань полиции и настойчивые вопли журналистов. Все они, как стая бешеных псов, набросились на Блонди Блейзер, требуя ответов на вопросы, которые сами же и не давали ей произнести.       Когда Блонди, наконец, прорвалась сквозь круг давки и прошла мимо, она не сказала ни слова. Просто бросила на диспетчера короткий, испепеляющий взгляд и скрылась за углом. Роберт проводил ее взглядом, тяжело выдохнув. Теперь ему предстояло отвечать не только перед ней, но и перед самим собой. И это было куда страшнее.       Она убьет его.       Убьет — это мягко сказано.       Но сначала он лично убьет Сонара.       Лично, блять, его придушит.       Опять Сонар. Опять Малевола. Опять их ебучая синергия, сравнимая по разрушительности с падением метеорита. Роберт был смертельно уставшим. Уставшим от этого пустого героизма и бесконечного идиотизма. И своего в том числе.       Спустя какое-то время дверь открылась со скрипом. На пороге стоял Сонар. Его одежда была в пыли и подпалинах, на морде красовался свежий кровоподтёк, но сам он сиял. Глаза горели азартом.       — Бобби! Ты не представляешь, что там было! Они целый цех в подвале с кок…       Он не успел договорить. Роберт молча встал, с таким выражением лица, от которого кровь стыла в жилах, и, не говоря ни слова, схватил Сонара за грудки рубашки и потащил в соседнюю подсобку. Дверь захлопнулась с таким звуком, что по стене пошла трещина.       Подсобка пахла раствором Лизола и сырыми тряпками. Роберт отшвырнул Сонара к стене.       — Ты вообще в своем уме? Что вы устроили? — его голос был низким и опасным, как шипение змеи. — Что устроил ты?.. Ты уничтожил все улики! Чуть не угробил людей! Ты хоть на секунду можешь включить голову, а не следовать своим ебучим инстинктам?!       Сонар, вместо того чтобы оправдываться, вытер с носа пыль и усмехнулся. Не все наркотики той лаборатории взлетели на воздух. Но в своем отчёте он, конечно же, этого не укажет; его плывущий взгляд скользнул по лицу Роберта, по сжатым кулакам, по напряженной шее.       — А тебе понравилось, — тихо сказал он: не улыбка, а оскал. — Признайся. Тебя заводит этот бардак, Роб. Заводит, что я выхожу из-под контроля.       Роберт замер. Глаза сузились. Гнев на глазах начинал менять свою природу, становиться гуще, темнее, плотнее. Воздух в комнате зарядился статикой.       — Что ты… — прошипел Роберт, сделав шаг вперед. — Ты что, мать твою, под кайфом?       — Нет, — соврал Сонар тоже шагнул навстречу, они стояли почти вплотную. — Ты устал не от наших провалов. Ты устал притворяться, что тебе не нравится расхлебывать. Что тебе не нравится эта… работа. И ты заебался. На самом деле — это всё, что у тебя сейчас есть. Мы. И команда героев-лузеров. Это всё, чем ты живешь и отдаешься этому полностью. И ты знаешь это.       Роберт смотрел, как Сонар поправил свой красный галстук. Шелковый, алый, как свежий порез на шее. Он всегда носил его. Даже после его трансформации в форму Мегамыши, когда плечи становились слишком широкими, а спина обрастала мехом, этот кусок ткани оставался единственной нитью, связывающей его с человеческой сущностью. Символ контроля. Или его иллюзия. Роберт посмотрел на него. Секунду. Другую. И вдруг его рука метнулась вперед. Но не для удара. Он схватил Сонара за галстук.       — Заткнись! — гневно прошипел Роберт, и его голос стал тихим и властным.       Он дернул. Шелк сдавленно хрустнул. Сонар издал короткий, задыхающийся звук, его глаза заблестели от мимолетной вспышки возбуждения. Комната затихла, осталось только тяжелое дыхание и запах пыли, прилипшей к одежде. Роберт ослабил хватку и метнулся к двери, закрывая её изнутри, а после — повернулся к Сонару. Его взгляд был тяжелым и уставшим, но в глубине плескалось нечто острое, хищное.       — Галстук. Снимай, — его голос прозвучал ровно, без права возразить. — Садись.       Сонар не стал спорить. Наоборот, уголок его рта дрогнул в едва заметной усмешке. Он медленно, почти с постановочной нежностью, снял свой алый шелковый галстук и бросил его на стол. Устроился на стуле, откинувшись на спинку, с видом человека, который знает, что его ждет не выговор, а нечто гораздо более интересное.       Мысль о том, что Роберт сейчас может привязать его и «наказать», заставляла кровь пульсировать быстрее. Он чувствовал, как под рубашкой по коже бегут мурашки.       — Ну что, босс, — Сонар растянул слова, играя с интонацией. — Ты решил меня… проучить?       Роберт молча подошел, взял со стола галстук. Шелк был еще теплым. Его пальцы скользнули по ткани, оценивая ее прочность.       — Ты сегодня перешел все границы, — тихо сказал Роберт, его глаза не отрывались от Сонара.       — Знаю, — без тени раскаяния ответил Сонар. Его взгляд скользнул по рукам Роберта, сжимающим ткань. — А ты… выглядишь так, будто ждал этого весь день.       Он видел, как сжалась челюсть Роберта. И это было прекрасно. Мужчина сделал шаг вперед; галстук свисал с его руки, как петля.       — Да закройся ты нахер, — повторил он без злости. С приказанием.       Сонар широко улыбнулся, обнажая ровный ряд острых зубов. Он наклонил голову; взгляд снизу вверх был полным вызовом и обожанием.       — Слушай, Робби… — прошептал он, и его голос стал низким, интимным. — Если всё это время ты так хотел поиграть в обездвиживание, мог просто попросить, знаешь?..       Он видел, как дрогнули зрачки Роберта от этого фамильярного «Робби».       — Знал же, что я не откажусь от такого, — Сонар довел фразу до конца, наслаждаясь каждым словом. — Тем более… от тебя.       Повисла густая, тягучая тишина. И в ней было слышно, как бьются два сердца — одно от ярости и власти, другое — от предвкушения и полной, добровольной сдачи.       Роберт обошел его сзади; Сонар завел руки за спину, позволяя затянуть узел. Туго. Без возможности ослабления. Затем второй. Третий. Робертсон использовал всю длину галстука, пока запястья Сонара не оказались прочно связаны между собой.       — Вот так, — прошептал Роберт, отступая на шаг, чтобы оценить картину.       Сонар сидел, привязанный своим же грязным фетишем. Его грудь тяжело вздымалась, растягивая когда-то новенькую белую рубашку. Тонкая ткань обрисовывала каждый мускул. Он попытался выпрямиться, но галстук натянулся, заставляя его вновь расслабиться, чтобы ткань перестала врезаться в кожу. Из горла Сонара вырвался низкий, продолжительный стон. Не боли. Нет. Это был звук первобытного возбуждения. Потеря контроля сводила его с ума. И ему это нравилось.       Роберт подошел вплотную. Он не спеша провел ладонью по его щеке, по мягкому, бархатистому меху морды. Потом опустил руку на грудь. Через тонкую ткань рубашки он чувствовал бешеный стук сердца. Он надавил — и Сонар вздрогнул.       — Тише, — ласково приказал Роберт, и его пальцы начали свою работу.       Он не срывал рубашку. Он растягивал ее. Медленно, с наслаждением садиста. Жемчужные пуговицы Brioni одна за другой с треском отлетели, отскакивая от бетонного пола. Ткань разошлась, обнажив широкую, мощную грудь, покрытую тонкой паутиной старых шрамов. Роберт склонился и провел губами по ключице. Потом языком — по одному соску, чувствуя, как он затвердевает под его прикосновением.       Его ладони скользнули ниже. По животу, где мышцы напряглись до дрожи. Он чувствовал, как все тело Сонара — это один сплошной нерв, натянутый до предела. Его собственная кровь стучала в висках в такт этому безумию. Наконец пальцы нашли пряжку ремня. Металл был холодным. Роберт медленно, с металлическим звоном, расстегнул её. Затем — пуговицу на штанах и молнию.       — Смотри на меня, — приказал мужчина, и Сонар повиновался; его бледные, бездонные глаза были полны такого обожания и животной нужды, что перехватывало дыхание.       Рука Роберта скользнула внутрь. Он нашел то, что искал: горячую, твердую, пульсирующую плоть. Он обхватил ее ладонью, не двигаясь, просто чувствуя ее вес. Ее жажду. Сонар издал сдавленный, хриплый звук; бедра дернулись, но галстук, туго связывающий запястья, удержал его на месте. Он был в ловушке. В ловушке собственного желания.       Роберт начал двигать рукой по члену. Сначала медленно. Потом ускорился. Под ритмичными движениями ладони, кожа на возбужденной плоти натянулась, становясь гладкой и горячей. С каждым движением внутреннее напряжение нарастало, а из самого центра — из узкой щели на головке, проступала смазка. Сначала это был легкий, липкий блеск, но вскоре прозрачная, тянущаяся жидкость начала сочиться обильнее. Она теплая, почти той же температуры, что и разгоряченное тело. Смазка медленно стекала по чувствительной борозде, покрывая кожу скользким слоем.       — О да… Вот так… Наш строгий начальник снова взялся за воспитание, — слова Сонара прозвучали с притворной лёгкостью, хотя сам он уже предательски подрагивал. — Мне начинает нравиться этот… воспитательный процесс. Жёсткий, но справедливый.       Роберт не ответил. Его кисть лишь ускорила движения; большой палец раз за разом проходился по влажной пульсирующей головке, не успевая смахивать густые капли смазки и заставляя Сонара выгибаться, бессильно хватаясь за стул. Пальцы мужчины, скользящие вверх и вниз, собирали обильную влагу — она делала движения плавным, почти бесшумным, превращая трение в приятное, мокрое скольжение. Между чужой ладонью и кожей образовывались тонкие, липкие нити, едва блестящие при тусклом свете лампы.       — Чёрт, Робби… Ещё чуть-чуть, и я, может, даже песню в твою честь сочиню, — Сонар попытался пошутить, но получился лишь сдавленный хрип. — Что-нибудь про… про галстук и твои умелые ручки.       Он уже видел заветную черту, чувствовал, как волна накатывает с неумолимой силой. Ещё секунда…       И рука Роберта исчезла.       Удар был болезненным и унизительным. Сонар дёрнулся, как марионетка; галстук врезался в запястья.       — Эй! Верни назад, ну… — его голос сорвался, срываясь с саркастических нот на отчаянные. — Это же шутка была!       Роберт встал и отошёл к столу. Его непоколебимая, ровная спина была красноречивее любых слов.       — Шутка? — он повернулся, а взгляд был ледяным. — А где извинения? Мне показалось, или ты до сих пор считаешь это игрой?       — Да какая разница, игра или нет! — Сонар попытался вернуть себе дерзость, но в его голосе уже звучала трещина. — Ты же и так всё под контролем держишь. Давай уже закончим этот цирк!       — Цирк? — Роберт медленно вернулся. Его рука снова обхватила член Сонара, и на этот раз движение было не просто быстрым, а почти грубым, вызывая смесь боли и невыносимого наслаждения. — Нет. Это не цирк. Это последнее предупреждение. Или ты просишь прощения как следует, или я оставлю тебя здесь вот так. На всю ночь.       Сонар молчал. Думал, как лучше ответить. Обдумывал, до момента, пока пальцы Роберта снова не начали движения — быстрые, точные, безжалостные. Он легко скользил ими по возбужденному члену, ощущая пульсацию вен под тонкой кожей. Боже, он был невероятно горяч. Сама плоть под мужской ладонью ощутимо пульсировала. Это глухая, ритмичная вибрация, учащающаяся по мере нарастания возбуждения. Каждая пульсация — это короткий спазм, пробегающий по всей длине, от основания к кончику, и с каждым разом казалось, что напряжение вот-вот достигнет своего пика. Сонар задышал чаще, его тело напряглось, предвкушая разрядку. Он уже ощущал её, эту волну, нарастающую где-то глубоко внутри.       — Да-да-да, вот так… Робби, я сейчас…       И вдруг — рука убралась. Резко. Бескомпромиссно.       Возбуждение, шедшее на спад, ударило в голову и в пах с новой, болезненной силой. Сонар аж подпрыгнул на стуле, а галстук снова резанул запястья.       — Господи, мужик! За что?! Почему?! — его голос сорвался на фальцет.       Роберт отстранился. Взглянул ему в глаза, приподняв бровь.       — Я ничего не слышал.       — Что? — Сонар не понял.       — Извинений, — Робертсон положил влажную и теплую ладонь на его бедро, плотно обтянутое брюками; глаза были пустыми, как и голос. — За лабораторию. За подрыв. За то, что ты — ходячая катастрофа.       Сонар фыркнул, пытаясь вернуть себе дерзость, но новое движение руки Роберта по его бедру — короткое, резкое — заставило его взвыть. Боль от неудовлетворенности стала острой, ощутимо физической.       — Ладно! Ладно, я проебал! — выдохнул он.       — Недостаточно, — Роберт сжал ладонь, проводя вверх по бедру, возвращаясь к члену. Каждая мышца подрагивала. — Проси красиво. Как следует.       Он снова начал эту пытку. Снова взял в руку. Снова начал водить. Медленно. Мучительно. Сонар зарычал, запрокинув голову назад; его тело било в лихорадке. Он был на грани снова. Ещё секунда, ещё движение…       Рука снова исчезла.       На этот раз в его горле вырвался не стон, а сдавленный, почти молящий плач. Унижение и физическая боль от перевозбуждения смешались в один сплошной ожог.       — Роберт… прошу… — его голос сломался, вся бравада испарилась, осталась только голая, дрожащая нужда. — Я виноват. Я всё испортил. Я… я полный мудак. Прости. Дай кончить, пожалуйста. Я больше не могу.       Сарказм испарился, как дым. Осталась только голая, дрожащая реальность. Сонар понял, что его козыри кончились. Оставалось только одно — сдаться.       Рука Роберта сжала его снова. Движение было выверенным, механическим, без намёка на нежность. Сонар, уже измученный предыдущими остановками, встретил это хриплым, почти восторженным стоном. Рука мужчины двигалась быстро и безжалостно, скользя по горячей, подергивающейся плоти. Сонар хрипел, его тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть в любой миг. Ещё секунда — и…       Роберт замер. Его пальцы всё ещё сжимали основание, но не двигались.       — Кончай… — выдохнул он, и рука на секунду исчезла.       Пространство пульсировало болью и пустотой. Но прежде чем Сонар успел выдохнуть стон, ладонь грубо вернулась на место, возобновив стремительное, безжалостное движение. Кожа под пальцами становится почти обжигающе горячей, ее поверхность идеально гладкой от обильной смазки. Каждое движение вниз заставляло прозрачную жидкость скатываться по стволу, образовывая липкие подтеки на сильных пальцах мужчины, которые сразу же размазывались следующими движениями вверх. Рука скользила теперь практически бесшумно, с чавкающим, мокрым звуком.       — …без… — снова пауза, ладонь Роберта дразняще соскользнула с головки, на мгновение оставив член в холодном одиночестве, и тут же вернулась на прежнее место с новым рвением. Пульсация участилась, превращаясь в сплошную, нарастающую вибрацию. Казалось, будто вся плоть от кончика до самого основания была напряжена до предела, и с каждым толчком ладони это напряжение искало выход. Дыхание сбилось, движения стали резче, требовательнее. Внутри все сжалось в тугой, болезненно-приятный узел, готовый вот-вот развязаться. Сонар застонал; его пальцы переплелись между собой до хруста. Он был на самой грани, а его разум плавился.       — …моей… — и чужая рука снова исчезла. Воздух стал густым и колющим. Возбуждение превратилось в мучения.       И в этот миг, когда ладонь в последний раз на долю секунды вернулась, чтобы довести до пика, Роберт произнёс финальное слово, и его кисть отдернулась окончательно:       — …руки.       Приказ прозвучал в пустоте. Не было ни трения, ни касания — только голос, эхом отозвавшийся в сознании. И тело Сонара, доведённое до края эйфории, взорвалось само по себе. Тот самый миг, когда всё внутри натягивается в тугую, огненную струну. Его член, красный и пульсирующий, дернулся: густое, теплое, молочно-белое семя вырвалось из набухшей головки бьющими струями. Первый выброс — самый яростный, почти болезненный по своей силе, он попадет далеко, пачкая живот и грудь. За ним — второй, третий, уже слабее, но всё такие же жаркие, наполненные содрогающимся наслаждением.       Сонар чувствует, как с каждым толчком из него выходит не просто сперма, а всё напряжение, весь адреналин, вся тяжесть этого долгого дня. Пальцы, сжимавшие его, сейчас скользят по влажной, липкой коже, размазывая по ней густые, теплые капли.       — Пиздец, — выдохнул Сонар, откидываясь на спинку стула. Он облизал пересохшие губы. — Просто… пиздец.       И наконец — тишина. Только прерывистое дыхание и последние, затухающие спазмы, выжимающие из перевозбужденной головки последние капли. Тело Сонара обмякает, тяжелое, пустое и наконец-то спокойное. Воздух в комнате пахнет сексом, потом и его собственным, острым, животным запахом. Он практически сползает вниз по стулу, не в силах пошевелиться, и уж точно не в силах обратить внимание на передавливающий запасться галстук, стерший его кожу до крови. Мир медленно возвращается в фокус.       Он кончил без прикосновения. Абсолютное подчинение. Чистейшая манипуляция.       — Знаешь, — Сонар хрипло закашлялся, пытаясь отдышаться. — Я думал, у меня к тебе лёгкий интерес с элементами издёвки. А оказалось — полноценная зависимость. Поздравляю, ты только что стал моим личным дилером самой жёсткой дряни. И да, это был охуенный эксперимент.       Роберт усмехнулся и поднялся на ноги, окончательно вытирая ладонь об чужую штанину.       — В следующий раз подумай, прежде чем подрывать операцию, — сказал он спокойно и направился к выходу, оставив Сонара привязанным, дрожащим в послеоргазменной судороге и навсегда запечатлевшим в памяти тот миг, когда его заставили кончить практически силой одного лишь приказа.       Сонар дёрнулся на стуле, шелк галстука впился в растёртые запястья.       — Эй, Роб… Довольно. Развяжи меня. Робби?..       Роберт уже был в дверях.       — Я вернусь за тобой, — бросил он через плечо; голос был ровный, как сталь. — Когда решу, что ты усвоил урок. И тогда развяжу. Не раньше.       Дверь захлопнулась.       Сонар остался один — с пульсирующей болью между ног, липким холодком на животе и тишиной, которую нарушал только стук его собственного сердца.       

***

      Вернувшись на рабочее место, Роберт влился в рабочий процесс в полной лёгкости и непринужденности. Щёлкнул мышкой, надел наушники. И тут же в ушах раздался тревожный голос.       — Роберт, ты тут? Где Вик? — голос Малеволы прозвучал взволнованно. — Его уже полчаса в помине нет! Им нужно его допросить, а Блонди говорит, что в последний раз он был с тобой!       Робертсон принял вид задумчивого философа.       — Хм, — произнёс он с лёгкой театральной грустью. — Странно. Буквально пятнадцать минут назад он тут порхал и божился, что его снова вызвали на задание: проверить… вентиляцию. Или проводку. Что-то очень важное и срочное. Она сама его туда отправила, разве нет?       — Опять его понесло? — простонал Громила. — Лаборатория взлетела на воздух, а он по вентиляциям шарится!       — Нескучная у нас работа, ребята, — с убийственным сарказмом констатировал Роберт и, не меняя выражения лица.       Канал Сонора мигал с самого начала, подавая сигнал бедствия. Роберт, закатив глаза и беззвучно усмехнувшись, вызвал на монитор интерфейс всех камер. Он быстро нашёл нужную — «Камера 3Б. Подсобка. Неисправна». Щёлкнул на неё, быстро взломав систему. Изображение дернулось и ожило, как чёрная комедия.       Камера на потолке снимала идеальный ракурс. В центре композиции, привязанный к стулу своим же алым галстуком, сидел Сонар: рубашка висела на нём нараспашку, его обнаженная грудь блестела от пота, будто его только что вытащили из воды. На этом влажном фоне резко выделялись тёмные соски. Дымчатый мех спускался густой дорожкой от пупка вниз, к лобку, где покоился его неприкрытый член — еще полувозбуждённый и влажный.       На морде Сонара застыла блаженная, идиотская ухмылка, а выглядел он как главный экспонат на выставке современного искусства под названием «Полный и безусловный пиздец». Роберт наклонился к микрофону. Его голос, усиленный динамиком в подсобке, прозвучал сухо и язвительно.       — Сонар. Какого хера ты там опять умудрился застрять в ситуации, достойной порно для уродов? Снова.       Сонар медленно повернул голову к объективу. Его глаза блестели безумием и восторгом.       — Ох, ну… — Сонар выдохнул с притворной, сладкой невинностью, растягивая слова. — Меня соблазнил Роберт Робертсон. — Он произнес это без тени сомнения, на его губах играла блаженная ухмылка. — Я просто не смог устоять перед таким… творческим подходом.       Так он и сказал. Выдал это на общий голосовой канал, словно заказывал пиццу.       Ладно, Сонар.       Похуй.       Абсолютно.       Роберт застыл, пальцы непроизвольно застыли над клавиатурой. Горячая волна тревоги и чего-то ещё, тёмного и липкого, подкатила к горлу.       Дыши, Роберт. Просто дыши. И не вздумай к нему возвращаться.       В наушниках Роберта повисла гробовая тишина, а затем её разорвал звук, будто Купé подавилась собственным языком в попытке сохранить невозмутимость.       — Ты оказался продуктивнее Куп, — бросил напоследок Сонар.       Голосовой канал Купé снова активировался, однако женщина больше ничем не ответила. Её тяжелое дыхание и ледяное молчание было громче любых слов.       — Ого! — просвистел голос Призмы. — Так вот куда наш летучий хрен пропал! На приватную экскурсию!       Зазвучали смешки, приглушённые кашлем. А потом на канал ворвался он. Фламбе. Громче всех. Его голос с резким афганским акцентом резал статику, как нож.       — Роберт! Сучка! — голос Фламбе перекрывал все остальные звуки. — Что эта обдолбанная крылатая крыса снова несет?! Чем ты там уже его соблазнил, а?! — Фламбе откровенно орал в динамики, а в его голосе в конце послышалась странная, горькая нота. — Наш прагматичный, неприступный Роберт! Прекрасно. Значит, у нас тут не просто сучка, а гомосексуальная сучка!       Кто-то на фоне попытался возразить, но Фламбе тут же парировал:       — Не заливай! Для меня все вокруг — сучки! А эта… — он сделал театральную паузу, — а эта просто любит поиграть в жестокие игры со своими питомцами. Хотя чему удивляться… — Его голос внезапно сбавил обороты, став почти задумчивым.       Роберт держал лицо. Старался. Его голос прозвучал плоско и безразлично, будто он комментировал погоду.       — Фламбе, — начал он, и в его тоне сквозила легкая скука, — твой внезапный интерес к моей личной жизни… трогателен. И весьма показателен.       Он сделал небольшую паузу, давая словам повиснуть в эфире.       — Если тебе так не терпится обсудить чьи-то гомосексуальные наклонности и то, кто кого соблазнил, — Роберт говорил медленно, растягивая слова, — возможно, тебе стоит оформить заявку. В письменном виде. Я её рассмотрю в порядке общей очереди. После Сонара. И, кажется, после того парня из доставки, на которого ты так любишь пялиться.       По каналу пронесся сдавленный смешок, быстро приглушенный. В ответ Фламбе не просто захлебнулся — он взорвался помехами и яростной руганью на пушту. Послышался чей-то несдержанный хохот. А главное — отчётливый стук кулака по глухой поверхности, будто Фламбе, как молоток, вбивал свою ярость в стену.       — Harāmzāda! — неслось из его микрофона. — Дерьмо собачье! Я тебя урою… — А потом, пробиваясь сквозь шум, прозвучал финальный, чёткий как выстрел возглас, — ДА ПОШЁЛ ТЫ, РОБЕРТ!       Щёлк. Роберт отключил общий канал, оставив в наушниках лишь благословенную тишину. Он откинулся в кресле и с наслаждением потянулся за своим надкушенным золотистым бисквитом Twinkie с молочной начинкой. Он откусил половину, катая густой крем на языке, глядя на экран, где Сонар устроил персональное шоу с одним актёром и одним зрителем. Уголок губ дрогнул в едва заметном подобии улыбки.       Иногда работа приносит и приятные моменты.