Плата за капризы.

Воздух в бутике был густым и сладким, как растопленный сахар. Тэхён, устроившись в мягком, как облако, кресле, лениво водил пальцем по стеклу небольшого столика. — Не нравится, — его голос, тихий и капризный, разрезал напряженную тишину. Продавец, уже пятый за сегодня, замер с шелковой рубашкой в руках. Он нервно посмотрел на мужчину, стоявшего рядом с креслом. Чонгук не изменился в лице. Он лишь кивнул, его спокойный, глубокий взгляд был прикован к омеге. — Что не так? — спросил Чонгук, его голос был низким и ровным, без единой нотки раздражения. Он выдерживал эти капризы уже восемь часов подряд. — Цвет. Он унылый. Я хочу, чтобы он переливался, как крыло майского жука, — Тэхён откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Его тонкая шея изящно изогнулась, и слегка сладковатый запах жасмина — стал чуть более насыщенным. Чонгук сделал едва заметный жест рукой. Продавец, поняв, немедленно исчез, чтобы через минуту вернуться с пиджаком, расшитым темно-изумрудным бисером, который и правда переливался при свете люстры. Тэхён приоткрыл один глаз. На его пухлых губах дрогнуло подобие улыбки. —Ладно. Этот сойдет. И туфли, что мы видели в предыдущем бутике. Те, с перламутровыми пряжками. — Их уже везут в машину, — невозмутимо ответил Чонгук. Он оплатил счет, не глядя на сумму. Деньги никогда не были проблемой. Проблемой был этот вечно ноющий, до жути избалованный щенок, которого он сам же и приручил. Разница в одиннадцать лет между ними ощущалась именно в такие моменты. В тридцать пять Чонгук уже пресытился всеми благами мира, а двадцатичетырехлетний Тэхён, казалось, только и жил, чтобы эти блага потреблять. И потреблять именно так, как ему вздумается. Дорога до пентхауса прошла в молчании. Тэхён смотрел в окно, прижимая к груди коробку с новым пиджаком, как ребенок с любимой игрушкой. Едва дверь закрылась за ними, Тэхён отшвырнул коробку в сторону и обвил руками шею Чонгука, прижимаясь всем телом. — Я устал, — прошептал он, зарываясь носом в шею альфы, вдыхая его густой, терпкий запах сандала. — Всё тело ломит. Чонгук молча взял его на руки, как будто тот и правда был невыносимо хрупким. Он отнес его в спальню, в центр огромной кровати, и начал раздевать с почти ритуальной медлительностью. Каждое движение было выверенным, полным невысказанной власти. — Ты сегодня был очень капризным, — тихо сказал Чонгук, опускаясь над ним. Его тело, сильное и могучее, нависло тенью над хрупкой фигурой омеги. — Невыносимым. Тэхён не мог вымолвить ни слова. Он лишь вжался в шелковые простыни, когда ладони альфы опустились ниже, сжав его ягодицы с такой силой, что у Тэхёна вырвался сдавленный стон. Чонгук не спешил. Он перевернул его на живот, и Тэхён покорно уткнулся лицом в подушку, пропитанную их запахами. Пальцы альфы распутывали пояс на его брюках с дьявольским терпением. Ткань медленно сползла вниз, обнажая бедра, и Тэхён почувствовал, как по коже пробегает стыдливая дрожь. Он был полностью открыт, уязвим, а Чонгук все еще был одет, лишь расстегнув ширинку. Первое прикосновение — язык, влажный и шершавый, провел по чувствительной коже у входа, и Тэхён взвыл, выгнув спину. Чонгук крепко держал его за бедра, не давая вырваться, продолжая свои медленные, развратные движения. — Чонгук…пожалуйста… Альфа лишь усмехнулся, его дыхание обожгло влажную кожу. —Пожалуйста, что? Ты же должен попросить. Правильно. — Пожалуйста…войди в меня, — с трудом выдавил Тэхён. Первый толчок был резким, властным, выбивающим воздух из легких. Тэхён вскрикнул, впиваясь пальцами в тонкую простынь. Боль смешалась с удовольствием, и это было именно то, чего он так сильно жаждал. — Никому не позволю баловать тебя так, как я, — рычал Чонгук ему в ухо, его движения становясь все более дикими, неистовыми. — Никто, кроме меня, не выдержит твоих дурацких прихотей. Ты понял? Тэхён не мог ответить. Его сознание уплывало, уносимое волнами нарастающего наслаждения. Он чувствовал, как его тело теперь полностью принадлежало Чонгуку. Это была плата за все его невыносимые капризы. И Ким знал. Все это стоило всех пиджаков и всех туфель на свете.