глупый мудрец

Тяжелые двери его башни мягко захлопываются за их спиной, но вместо желанного облегчения Солас чувствует, как молния пробегает по позвоночнику, напрягая тело только сильнее. Он взмахивает рукой и свечи зажигаются, не все, но достаточно, чтобы осветить парадную и провести их в более уютную комнату. Он никак не может решить — в его или в ее. Точнее, в гостевую, но, так как за последние века она была единственной, кто ей пользовался… Солас хмурится, понимая, что не может сосредоточится ни на одной мысли полностью. Он смотрит на Эрис, чье выражение не выдавало ни капли смущения или нервозности, как и всегда. Словно почувствовав его взгляд, она посмотрела на него и улыбнулась. Теперь Солас не мог не заметить довольной хитринки в уголках ее глаз — и он мимолетно жалеет, что несколько часов назад, когда он безрассудно обнимал ее в недостаточно тайном углу чужого замка, он не мог видел ее лица, слишком сосредоточенный на том, как золотые цепочки ее платья скользили по обнаженной сильной спине, как слабый свет подчеркивал ее мышцы, как капельки пота стекали вниз, прячась за шелковой тканью- — Мой князь? — Эрис приподнимается на носочки, чтобы заправить выбившуюся из его косы прядку за ухо. Слишком очевидное и простое оправдание, чтобы коснуться его лица — но так ли это важно, когда эта очевидность сводит его с ума только сильнее? — Прошу прощения, — он ведет головой за ее нежной рукой, которую она убирает слишком медленно, но при этом мучительно быстро. Солас вздыхает, жестом приглашая ее пройти внутрь башни. В ее комнату — он внезапно вспомнил о том, что несколько недель не убирался у себя, оставляя везде раскрытые на нужных страницах книги. Он несколько недель был поглощен исследованием и еще сегодня утром чуть не убил Фелассана, который посмел его отвлечь и заставил пойти на бал. А сейчас едва припоминал какие именно ответы он искал в книгах. Эрис идет впереди и он замечает, что целый вечер танцев без перерыва — не считая того, что украл у нее он сам — все-таки смог оставить даже на ней свой след. Наверняка она, как всегда, не стала пренебрегать и утренней тренировкой. Солас утомился просто от одной мысли. В молодых рыцарях слишком много энергии — Фелассан бы уже лежал на диване театрально рассказывая о том, как у него отнимаются ноги, руки и даже голова. — Позволь мне поухаживать за тобой, — он немного ускорил шаг, чтобы сравняться с ней и невесомо провести тыльной ладонью по ее спине. он не мог сопротивляться желанию касаться ее кожи, особенно сейчас, когда его еще пальцы помнили ее изгибы, особенно сейчас, когда жадность поглощала его мысли. Эрис посмотрела на него с удивлением. — Я не посмею отказываться от такого предложения, — она улыбнулась, и Солас почувствовал, что получил куда большее разрешение, чем рассчитывал. Он всем своим естеством ощутил, как свойственное ее телу напряжение растаяло. Вереница огней довела из до комнаты, Солас задумался лишь на мгновение, но его хватило, чтобы магия успела зажечь внутри все свечи, лишая его выбора. В прочем, он и сам с готовностью бы променял интимную полутьму на возможность впитать образ своей спутницы во всей красе. Любопытство гложило его слишком давно. Возможно, с момента их самой первой встречи. И что-то в его сознании шептало о том, что она знала. Эрис с легкостью читала его как открытую книгу, пока он сам только рассматривал переплет и, в хороший день, открывал оглавление. Но, в отличии от Фелассана, ее хитрая всезнающая улыбка его не раздражала. Первое прикосновение самое сложное. Потому что он не привык думать о ней в таком тоне, потому что хотелось смять ее в своих объятьях, отдавшись чувствам с головой, упиваясь ее вкусом. Он осторожно касается тыльной стороной пальца ее щеки, она в ответ лишь слегка наклоняет голову прикосновению навстречу. Не чтобы поторопить его, даже не чтобы дать какое-то разрешение, а просто потому, что ее желание было ничуть не слабее его. Уже увереннее он проводит ладонь вниз по шее, плечам, чувствуя, как ее кожа покрывается мурашками. Солас хорошо помнил, какие мысли у него вызывали новые модные платья в начале вечера. Вульгарные, провоцирующие, почти у всех безвкусные, потому что мало кто еще понимал, что привычные тяжелые ожерелья плохо сочетались с летящими и открытыми платьями (последнее не относилось к Эрис или Фелассану, на них все выглядело хорошо, даже слишком. Соласа это раздражало, так как означало, что мода на такие наряды может задержаться дольше, чем он был способен выносить). И от всех своих мнений он не отказывался, ни тогда, когда наслаждался оголенной спиной и компанией Эрис, ни сейчас — но отсутствие необходимости пробираться через нескончаемые слои одежды и корсет в этот момент заставляло сердце радостно выскакивать из груди. Он развязывает тонкую нить пояса, едва приспускает одну из бретелек, и светло-зеленый шелк с тихим шелестом стекает с ее тела, очерчивая каждый изгиб, оголяя ее грудь, оставляя ее в одном нижнем белье и чулках, если не считать украшений. Солас снаружи едва устоял на ногах, зануда внутри него скупо посетовал на то, с какой вопиющей простотой платье перестало держаться на своем месте. Но эта причина для старческого бурчания для другого дня. Он поднимает взгляд и цепляется за подвеску на ее шее. Медальон. В таких обычно… Неосознанно, он подцепляет его пальцами, чтобы рассмотреть поближе — и точно видит прорезь сбоку. И ему это, стыдно признаться, не нравится. — Можно я… — Солас путается в своих мыслях и внезапно нахлынувших неприятных ощущениях, смешавшихся с желанием. Ему хотелось клацать зубами и выть, но оставшаяся капля здравого смысла смогла удержать его позывы. Ее смех раздается в голове мучительно громко и неприятно. — Делай все, что захочешь. Я скажу, когда нужно будет остановиться, — быстрым движением она расстегивает цепочку и вручает медальон в его раскрытую ладонь. — Это кулон моей матушки. Красивый, правда? — она обхватывает его руки своими, сгибая его пальцы, чтобы открыть медальон. — А внутри портрет отца, — в пострадавшем от времени маленьком рисунке Солас различает только две зеленые точки глаз. Так вот от кого она унаследовала свой взгляд. — Я обычно ношу его под доспехами и корсетами, или вовсе снимаю. Но он слишком идеально подходил к сегодняшнему наряду. — Очень тонкая работа, — говорит он почти бездумно, чувствуя, как тревога внутри утихает. — Это был свадебный подарок, — она закрывает медальон и роняет его в низ, на ткани платья. В этот момент Солас замечает не менее искусные защитные чары. — Сейчас это не важно. Облеченный вздох слетает с его губ, он перехватывает ее ладони в свои и подносит к лицу, утыкается в них, находя комфорт в грубой коже. Раньше она всегда носила перчатки, он все еще помнил свое жгучее разочарование каждый раз, когда приглашал ее на танец, хотя с тех пор прошло так много времени. Губами, не совсем целуя, едва касаясь, он медленно, задевая браслеты, поднимается вверх по ее руке, скользит по плечу, утыкается изгиб шеи, вдыхая аромат духов и пота, чувствует дрожь от тихого смеха. Его руки скользят вниз по спине, очерчивая мышцы, останавливаются на талии, едва касаясь линии подвязок. Эрис прижимается к нему гораздо сильнее, чем он притягивает ее. Первый поцелуй под ухом и ее смех от щекотки сбивается скомканным вздохом, еще один, чуть выше — и пальцы в его волосах сжимаются от неожиданности, и она всем телом тянется еще ближе. Резким для себя движением, Солас приподнимает ее за талию — она милосердно помогает ему, оттолкнувшись от земли и надежно обхватывая его руками за шею, а потом обвивая и ноги вокруг его бедер. Потому что ему не удалось с первого раза поднять ее немножечко выше. Предательское кряхтение вырывается из груди, уши и щеки мгновенно вспыхивают огнем. Видимо, Фелассан был прав. Ему действительно надо было почаще выходить хотя бы на небольшие прогулки. Ему было только хуже от того, что Эрис находила его позор очаровательным. Если судить по ее мягкой улыбке и взгляду. Солас бы предпочел сейчас услышать насмешки Фелассана, правда. Эрис же погладила его по голове и— Солас сделал несколько шагов вперед, настолько уверенных, насколько смог, и усадил ее на диван, прежде чем она успела что-то произнести. Слишком стыдно было слышать любые положительные комментарии на этот счет. — Подожди здесь. Я сейчас вернусь, — он вылетел из комнаты, не в состоянии объяснится хотя бы перед собой. Ему действительно нужно было сходить за водой, но даже он не видел в этом ничего кроме оправдания. Какой же он неописуемый дурак! Стыд и позор, позор и стыд. Подходящее деревянное ведро нашлось достаточно быстро, чтобы в списке последних эльфов Соласа можно было поставить не на самое последнее место. Фелассан всегда с сарказмом отмечал, что Солас сам не знает где и что в его собственной башне находятся и что, если у каких-нибудь чар случится «плохой день», то он даже выйти из комнаты не сможет, потому что останется буквально без штанов — и пусть этот критицизм имел под собой некоторые основания, очевидное удобство предметов, которые могли быстро находить себя самостоятельно и буквально прибегать в руки к хозяину отрицать было глупо. Говоря о глупости — на радостях Солас даже поблагодарил исполнительное ведерко. И сразу же смутился от собственного всплеска эмоций и дурости. Он вернулся в комнату — забыв постучаться — и увидел Эрис там же, где он ее оставил. Она сидела на диване распутывая косички, освобождая вплетенные в них украшения и небрежно бросая их на пол, пытаясь при этом сохранить безмятежное выражение лица, хотя немного сморщенный нос и сведенные брови выдавали ее настоящее отношение к случившемуся. Вместе с тем фактом, что она даже не подняла взгляда, когда Солас открыл дверь. Он не посмел ничего говорить, даже просить прощения. Он просто подошел к ней и опустился на колени между ее ног, поставив ведро с горячей водой немного в стороне. Она продолжила притворятся, что не замечает его, роняя очередное золотое колечко на пол рядом. Солас наклонился, положив голову ей на колено. Ее пальцы дернулись замерли в волосах. Легкий поцелуй сквозь ткань чулок — она неровно выдыхает, и обращает на него свое внимание, кривит губами, пытаясь скрыть улыбку и забывает хмурить брови. — Я прощу тебя только если ты прямо сейчас меня поцелуешь, — Эрис обхватывает его лицо руками, когда он приближается. Первое извинение легкое, почти невинное, но она отвечает резко и страстно, ее руки крепко обвивают его шею, путаются в волосах, прикусывает нижнюю губу, и он чувствует ее улыбку даже сквозь поцелуй. Сладость ее губ, тепло тела, запах, крепкие объятья и жажда сводят его с ума. Они оба едва помнят как дышать, но не смеют оторваться друг от друга ни на секунду. Он должен был поцеловать ее месяцы назад, в первую их встречу на турнире, поцеловать ее, а не дарить тот злополучный цветок. Солас знал, что вся его нерешительность умерла столетия назад, оставив после себя ворчащее желание умиротворения и покоя — «грубость», как лаконично называл это Фелассан, «гордыня» как он обозначил бы это сам. И все же. Давно не невинный впечатлительных дух, он умудрился убедить себя в том, что Эрис просто не может быть с ним. И каждый ее знак внимания, милый, хитрый и изящный, только больше стыдил его, заставлял отдалятся дальше и дальше. Каждый раз безуспешно. Каждый раз он вскоре находил себя еще немного ближе к ней, каждый раз его руки почти переставали слушаться, каждый раз он смотрел на нее дольше и дольше, бездумнее и бездумнее. И все это было ради чего? Чтобы все стены глупого эльфа рухнули разом под напором самой обычный похоти? Соласу правда хотелось, чтобы кто-нибудь сейчас над ним посмеялся. Он подхватывает ее за бедра, чувствует исходящий от нее жар, чувствует, что ей нужно больше. Больше, больше, больше. — Ай! — внезапная боль в губе. Она укусила его и попыталась отстраниться. Его губы настигли ее снова слишком быстро, чтобы вздохнуться хотя бы раз. — Мой князь, вы решили меня съесть? — ее бездыханный смешок отдается эхом в голове, ее ладонь скользнула с его шеи вниз, на плечо, ее грудь вздымается напротив его, пока они оба пытаются вспомнить как дышать. Солас все не мог оторвать взгляда от приоткрытых разбухших губ, от капелек, стекающих по ее подбородку. — Не я начал кусаться, — Эрис снова смеется и томно открывает глаза, потемневшие от возбуждения, рассредоточенные и словно невидящие, Солас смел представлять, что сейчас она осознавала, видела только его, их близость и страсть. — Но я не буду отрицать, что нечто подобное действительно входит в мои планы. — Нечто подобное? — она неосознанно прикусывает губу, замирает на несколько секунд, опуская взгляд. Солас чувствует, как напрягаются ее ноги вокруг его талии. Не только ее ноги. Легкий поцелуй в подбородок, который не превратился во что-то большее усилием удивительной воли, и он возвращается туда, откуда начал — к ее ногам, помогает ей переместить их ему на плечи. Он не смеет поднять взгляда, потому что чувствует ее, пронзительный и требовательный, которому у него не было готовности сопротивляться сейчас. Не тогда, когда низ живота все еще пульсировал в ритме ее недавних движений. Крупная дрожь не дает вздохнуть полной грудью, но сейчас ему не нужен был воздух. Все, что ему было нужно уже трепетало в его руках. Все, что ему хотелось — прочувствовать этот трепет всем телом, узнать, что делает его сильнее, узнать, что заставит ее петь его имя. Не иначе как чудом он отстегивает чулки от плетеных ремешков, с удовольствием наблюдая, как растянутая ткань стремится сползти — и с еще большим удовольствием помогая ей это сделать. Эрис хихикает и дергает ногой, стоит ему только запустить пальцы под чулки и начать их медленно стягивать, прощупывая каждый миллиметр сильных ног. Он думал, что она не боится щекотки и внезапно убедиться в обратном было… потрясающе. Удовольствие от такого открытия разлилось теплотой в сердце, оседающей внизу. Смех смешивается с почти стоном, когда он целует солоноватую чувствительную кожу на внутренней стороне бедра, крепко прижимая ногу к груди, справедливо опасаясь не оправиться, если она случайно толкнет его слишком сильно. Когда ее ступня касается горячей воды, она вскрикивает и дергает ногой. Солас просто рад, что пострадало только его платье, на которое брызнуло немного воды. — Слишком горячо? — спрашивает учтиво, пальцами пытаясь успокоить ее напряжение. — Нет, нет. Извини. Я… я просто забыла про воду, — она выдыхает и смеется со своей бурной реакции, снова расслабляется, вверяя себя в его надежные — точнее скорее, умелые, для надежных они было как-то не слишком сильны — руки. — И… я не ожидала, что ты имел в виду, что ты по-настоящему поухаживаешь за мной. — Я думал, что моя верность своему слову всегда была моей отличительно чертой. Неужели ты не заметила? — Может быть. Может быть, если точность выражений тоже была бы отличительной чертой князя… — Это упрек? Или комплимент? — Солас хмыкает, опуская ее ногу в воду. Эрис ежится и кокетливо подает ему вторую ножку. — Как князю будет угодно, — она разминает пальцы и ступни друг о друга, расплескивая воду. Возможно, он наполнил ведро водой слишком щедро. В следующий раз стоит непременно учесть этот незамысловатый физический закон. — Солас-! Щекотно! — Эрис снова взвизгивает, но на этот раз у него получается удержать ее ногу в ладонях. — Я буду осторожнее, — небольшое лукавство, но стоит ли винить его, когда радость опьянила его в одно мгновение? Она так редко звала его по имени, потому что знала, как ему это нравится — и это знание она в полной мере использовала против него, всегда вдумчиво выбирая, когда стоит называть его по имени. И этот вскрик не был вдумчивым, ни на секунду. И Соласу стало еще более невыносимо любопытно узнать, что может заставить ее забыться, растаять в его объятьях. Ее стоны наслаждения перебиваются недовольными охами и ахами, попытками сдержать смех, когда он разминает пятки и подушечки пальцев. И пусть возбуждение еще теплилось в груди, а низ живота трепетал от нетерпения, Солас не мог заставить себя поторопиться, не желая разрушать легкость атмосферы, легкость их отношений... А. Он боялся. Их отношения после этого не смогут остаться прежними. Он сам не потерпит, чтобы они остались прежними. Но с самого первого дня, с того самого момента как их взгляды пересеклись, они пытались привлечь внимание друг друга, раздеть друг друга во всех смыслах, увидеть суть и— И сейчас она уже сидела перед ним практически раздетая, стонала и смеялась от его прикосновений, тянулась к его теплу, позволяла ему все, все это. — Солас, — он слышит ее и поднимает взгляд, но снова ничего не осознает до конца. Она вздыхает и улыбается, ножкой отодвигая в сторону деревянное ведро, характерный звук заставляет их обоих немного поморщиться. — Солас, — он делает глубокий вздох, повторяя за ней и мысли распутываются, возвращая его в этот момент. Ничего из этого не важно. Их отношения изменятся, но их чувства — нет, Эрис останется Эрис, он тоже останется Соласом. Вместо того, чтобы бояться неизвестности и будущего, ему нужно было сосредоточится на настоящем. — Солас, мне нужна твоя помощь еще кое с чем, — видя, как ее глупый князь возвращается к чувствам, она берет его руки в свои, размещая их сначала на своих коленях, но потом потянув еще немного. — Сегодня я весь вечер танцевала и смеялась в непривычном наряде, без корсета. Поэтому не только моим ножкам нужно немного заботы, — ее хитрая улыбка перебивается добрым раздражением, когда она понимает, что Солас не осознал ее намека. Для любителя замысловатых выражений он иногда действительно терялся в элементарных заигрываниях. — Мой князь, помогите. У меня так сильно болят груди! Солас еще раз моргает в легком непонимании, пока ее слова не приобретают смысл в его голове. Он смеется, очарованный ее просьбой и тем, как она закатывает глаза от его медлительности. — Вот видишь, к чему приводит погоня за модой, — довольно мурчит он, уже ставя себе в заслугу победу на неслучившихся дебатах об удобстве и моде. Он придвигается ближе, кладет ладони на чуть выше талии, очерчивая большим пальцем ее ребра. — Если мой князь лично будет утешать меня так каждый вечер, то мне просто придется стать главной модницей Эльвенана, — и Солас сразу вычеркивает свою победу. На это у него не было ни одного аргумента против. — И для меня честь помогать тебе в достижении любой цели. — Ты не был очень полезен в достижении одной очевидной цели последние… пять месяцев. — Я сказал, что это честь помогать, я не сказал, что буду полезен. Тем более… этой цели ты все-таки достигла. — Почти достигла. — Я постараюсь не спугнуть твой триумф, — он тихо смеется, целуя ее в живот, руками дотягиваясь выше, сминая ее груди, и Эрис с радостью поддается навстречу его прикосновениям, ее хитрое спокойствие разбивается, вылетает с губ вместе с рваными вздохами и тихими полустонами, когда он разминает ее большими пальцами, растягивает возбужденные соски и целует, целует, целует низ ее живота, трепещущей и дрожащий от его жарких прикосновений. Немного неуклюже, они двигаются, меняя положение, она закидывает ноги ему на плечи, он притягивает ее бедра ближе, стаскивая ее с дивана, спускаясь поцелуями ниже, пробуя на вкус каждый миллиметр ее кожи, оставляя после себя следы укусов, останавливаясь у кромки ткани. Последнее незначительное препятствие. Солас немного отстраняется, чтобы насладиться видом ее желания, чтобы прогнать последние капли нерешительности из своей дурной старой головы. Стоит ему только провести пальцев по вымокшей ткани, вминая в нежную кожу, как его слух ласкает ее несдержанный всхлип, мольба, принявшая форму его имени. Он не отказывает себе в удовольствии, лаская ее через ткань еще немного — пока она не дергает его за волосы достаточно убедительно. Он уверен, что это была лишь несдержанная случайность, но проверять это все же не решился. Шум крови в ушах заглушает последние мысли, он припадает к ней почти сразу, жадно и несдержанно, чувствуя солоноватый вкус, чувствуя, как все ее тело вздрогнуло, как колени сжались вокруг его головы и разомкнулись, как ее тело жаждало его ласк. Эрис трепещет под его губами, на кончике языка, вбирает внутрь его пальцы, и Солас упивается, смакует ее возбуждение, дрожь, стоны и вздохи, уже не заботясь ни о чем, кроме нее. Ни о пятках, упирающихся в его спину так сильно, что наверняка оставят несколько синяков; ни о немеющих беспорядочных пальцах, хватающих его за волосы, уши и щеки; ни о мокрой прилипшей к телу одежде; ни о своей собственной плоти, пульсирующей от возбуждения так, что сводило все тело до боли. Солас стонет в нее, опьяненный ее и своим возбуждением, словно приближался к удовлетворению вместе с ней, словно один лишь ее вкус мог удовлетворить его полностью — легкое расстройство от невозможности такого исходы вырывается из него гортанным стоном, когда ее нога упирается ему в спину, и ему приходится перехватить ее бедра, чтобы она не выскользнула из его объятий. Его имя превращается в единственное слово, в единственный звук, который она может изречь, ее движения теряют всякую сдержанность, она захлебывается в ощущениях, в ощущениях, которые дарит ей он. Захлебывается и тонет, всем своим естеством желая еще совсем немного, еще чуть-чуть и- Ее тело, еще мгновение назад напряженное как натянутая тетива, обмякает в его руках, ее голос становится тихим-тихим, дыхание рваное и глубокое, тонущее во всхлипах и попытках произнести его имя снова. Ее оргазм стекает по его пальцам, которые он не смеет остановить, растягивая ее удовольствие как можно дольше, целуя и прикусывая губами средоточие ее ощущений. До тех пор, пока она не вспомнит как дышать полной грудью, как думать и звать его по имени. До тех пор, пока она не погладит его по щеке дрожащей рукой. — Я думаю мы можем считать, что в итоге я все-таки был полезен? — ему нравится, что ей не хватает сил ответить ему, и что вместо этого она обнимает его лицо ладонями и тянет ближе к себе, чтобы поцеловать. И он с готовностью сокращает расстояние, останавливаясь едва касаясь ее губ, оставляя выбор за ней — и удивленно замирает на несколько коротких мгновений, когда она накрывает его губы без единого сомнения. Она отстраняется, недовольно причмокивая языком. — Странное чувство. — Тебе не понравилось? — спрашивает он искренне. Эрис хмурится, проводит языком по губам и, после коротких размышлений снова тянет его за ворот одежд, затягивая в поцелуй, пытаясь нащупать и расстегнуть пуговицы. Солас на грани того, чтобы просто содрать все платья с себя — его останавливает лишь четкое знание того, что она терпеть не могла подобное отношение к хорошим вещам. Тем более это было ее любимое платье… Он честно не думал об этом, когда надевал его с утра. Не осознанно, по крайней мере. Он мог притвориться, что ничего и вовсе не выбирал, а просто взял то, что само прилетело в руки. — Ох, духи всесильные, — сквозь поцелуй Эрис вздыхает почти обреченно, обнаруживая под верхним платьем еще одно. И, возможно, вспоминая и о нижней юбке. Осень с ее вечерней прохладой только начинала входить в свои права, на улице все еще было достаточно тепло и Солас еще не начал кутаться в дорогие ему сотни слоев одежды. Эрис жила в очаровательном неведении о грядущей зиме. Хотя теперь грядущая зима — и все последующие — не станет для него таким испытанием. Одни лишь горячие сильные прикосновения на мокрой нежной коже вызывают стоны и возвращают его из мира фантазий, он ловит ее ладонь, блуждающую по его плечу, стягивающую с него одежду, и прижимает к груди, к сердцу, которое стремилось попасть в ее ладони, биться только для нее и из-за нее. Он чувствует ее улыбку сквозь поцелуи — и сердце начинает биться еще оглушительнее. — Солас, князь мой, позволь… — одним плавным движением Эрис меняет их положение, подминая его под себя. Солас даже не успел понять, что произошло — да даже если бы и успел, это мало бы что изменило. Он видел, с какой легкостью она могла поваливать на землю увальней в несколько раз больше нее. Ему было не стыдно признаться даже тогда, что легкая зависть трогала его сердце. И не зря. — … теперь мне полюбоваться тобой, — легкий поцелуй в уголок губ, и она отстраняется, скользит взглядом по телу — ее довольное выражение лица тешит гордость сильнее, чем стоило признавать. — Эрис… пожалуйста… — хрипит, чувствуя, как увеличивается ее вес на его бедрах. Она смеется и вопреки его просьбе усаживается поудобнее, нарочито задевая его возбужденную плоть, скрытую слоями одежд. — Эрис… — он стонет, приподнимаясь ей навстречу, хватая ее за бедра и прижимая их ближе. — Мой бедный, бедный князь! — дрожь от ее смеха передается по всему телу, возбуждение не оставляет ему ни одной здравой мысли, он только и может, что тянуться к ее теплу, бездумно и отчаянно. — Я так сильно тебя хочу, — поцелуи остаются горячими метками на коже, пальцы гладят его живот, напряженный до боли, спускаются ниже, стягивая платья дальше, Солас едва вспоминает приподняться, чтобы помочь ей стянуть с него давящую ткань. На этот раз он не дает ей отстраниться, мертвой хваткой цепляясь за ее плечи, поднимаясь вместе с ней, не разрывая поцелуя. Она прикусывает его за губу, выражая игривое недовольство, сразу после, впрочем, помогая им принять более устойчивое и комфортное положение. С тихим шуршанием, одежда скользит по его ногам, оседая на полу, Солас выдыхает, чувствуя спасительную и долгожданную свободу, сразу ощущает легкое, почти случайное, касание ее кожи — и вздрагивает всем телом. — Я хочу тебя. Я хочу тебя, — повторяет как мантру сквозь поцелуи, скользя руками по ее спине, снова останавливая их на ее бедрах, сжимая и раздвигая. Эрис опускается, он чувствует ее плоть, ее возбуждение своим. Стон, слишком похожий на скулеж, вырывается из его груди, а вместе с ним и новые мольбы. — Я здесь, Солас, я здесь. Возьми меня. И он утыкается в изгиб ее шеи, захлебываясь в ее близости и своих ощущениях, и он хочет быть еще ближе. Настолько, насколько позволяют тела из плоти и крови — теперь он боится лишь того, что этого будет недостаточно и слишком много одновременно. О, он сходил с ума. Он с радостью сходил с ума. Все его мысли и чувства сосредотачиваются в одно точке, в точке, где соприкасаются их желания, где он может слиться с ней в единое целое. Они прижимаются к друг другу сильнее, она расслабляется, готовая принять его, заставляя его только еще больше напрячься. Резкое — возможно, слишком — движение бедер и ее стенки сжимаются от легкого шока, ее голос ласкает уши, а его собственный вырывается словно прямо из груди. Волна наслаждения окатывает его с головы до пят, проходя электрическим разрядом через каждый нерв, превращая все его тело в пьяняще чувствительный сгусток. — Солас, ты.? — ее ноги обвивают его талию, она выдыхает, сжимая его внутри еще сильнее, на этот раз с четким намерением, принимая его оргазм. Солас может лишь виновато уткнуться в ее шею и спрятать горящее лицо. Ее нежный и довольный смех коронует его неизгладимый позор. В свою защиту он мог сказать только то, что такое с ним случилось в первый раз. — Солас, посмотрит на меня, — в ее голосе все еще читается улыбка, поэтому Солас утыкается еще сильнее, будто это могло ему помочь. Она теребит мочку его уха. — Со-лас, — протягивает нежно, пытаясь вытащить его из его новой удобной скорлупы. И снова смеется. — Я не злюсь на тебя. Посмотри на меня, Солас. — Ты имеешь право злиться, — бурчит он в ее кожу, едва разборчиво и слышно. Он чувствует, как она целует его голову. — За что мне злиться? За то, что ты так сильно меня хотел, что забыл обо всем на свете? Ха! Моя красота свела с ума великого мудреца — это приятнее любого комплимента. Посмотри на меня, Солас, — в ее словах был смысл. Его позор был не так важен, если ей он польстил — особенно сейчас, когда они были наедине. Рядом с близкими людьми не стыдно было не быть идеальным, как говорил Фелассан. Солас немного расслабляется, позволяя ей поднять его голову и заглянуть в его глаза. Духи, как же прекрасно она выглядела, как же полна нежности была ее улыбка. Она целует его в лоб, переносицу, кончик носа, щеки и, наконец, губы, превращая легкий чмок в поцелуй, утешающий и страстный, сминая его губы, сплетая их языки и крадя его дыхание. — Но знай, что мы еще не закончили. Ты ведь не против, правда? — спрашивает так, будто не чувствует его ответ все еще внутри себя. — Да, я помню. Мы закончим только тогда, когда ты скажешь, — отвечает на одном дыхании, желая как можно скорее вернуться к ее губам. — Не совсем то, что я сказала, — Эрис проводит пальцами по его скулам, ушам. Его пристыженное выражение лица и готовность исправиться вызывают у нее еще более довольную улыбку, от которой у Соласа и вовсе замирает сердце. — Но пусть будет так.