Искажённые

Фанфик: «Искаженные». Часть первая: «Красно-синие огни» Глава 1: Сон в одну сторону Ты привыкла просыпаться в автобусе. Это был твой ежедневный ритуал: утренний толчок до метро, потом полчаса дремы на сиденье маршрутки, пока она ползет через вечно забитый проспект Энгельса. Но в этот раз что-то пошло не так. А если точнее, всё пошло по пизде. Всю ночь ты тупила в телефон, листая ленту с Stray Kids. Точнее, с Минхо. Точнее, с его бешеными танцами, от которых перехватывало дыхание, и этой его ухмылкой, от которой подкашивались ноги. Ты лайкала, репостила и сохраняла, пока глаза не слипались. Результат закономерен: утром ты рухнула на сиденье и отключилась как будто тебе вырубили питание. Проснулась ты не от толчка или звука тормозов, а от оглушительной тишины. Вернее, от ее деревенского варианта: пение птиц, стрекот кузнечиков и полное отсутствие гулкого урбанистического гула. Ты моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Вместо привычной панели «Охта-центр» перед тобой были… стволы сосен. И ржавые ворота с кривой надписью «Лагерь „Энергия“». «Что за хуйня?» – первая и единственная мысль пронеслась в твоей голове, еще затуманенной сном. Ты резко обернулась. Автобус, твой родной К-39, с характерным пыхтящим звуком разворачивался на узкой грунтовке и, поднимая облако пыли, укатил обратно в сторону города. В сторону, как ты надеялась, Питера. «Эй! Стой!» – ты резко дернулась к дверям, но было поздно. Ты осталась стоять одна с рюкзаком, в своем самом лучшем офисном платье-футляре (купленном на случай, если вдруг Минхо приедет в Питер и заглянет в твой офис), посреди богом забытого леса. Паника начала подступать комом к горлу. Ты судорожно полезла в карман за телефоном. «Нет сети». Три предательских слова на экране. Батарея – 78%. Хоть что-то радует. В этот момент скрипнули ворота. Ты подняла глаза и обомлела. Из-за ворот вышел парень. Очень красивый парень. Черные волосы, выразительные глаза, и во всей его позе читалась уверенность. Твой мозг, еще не до конца проснувшийся, выдал стопроцентное совпадение. Бан Чан. Лидер Stray Kids. Тот самый, чьи фотографии ты пять минут назад (ну, как пять минут) листала в телефоне. Он посмотрел на тебя с легким укором, но в уголках его губ играла улыбка. – О, а вот и наша новая вожатая! Мы уже начали волноваться. Добро пожаловать в «Энергию»! Твой рот открылся, но никаких звуков из него не последовало. Ты просто уставилась на него, пытаясь понять, не смеется ли над тобой скрытая камера. Или это какое-то новое шоу на ТНТ? – Я… я не вожатая, – наконец выдавила ты. – Я, кажется, не туда попала. Мне надо в Питер. На работу. Бан Чан рассмеялся. Звук был настолько живым и настоящим, что по тебе пробежали мурашки. – Работу оставим в городе, тут дел невпроворот! Дети приедут только через неделю, а нам нужно подготовить корпуса, спланировать мероприятия. Я Бан Чан, директор лагеря. А ты? – Он протянул руку. Ты машинально пожала ее. Ладонь была теплой и шероховатой. Слишком реально для сна. – Я… – Твое имя прозвучало как-то нелепо в этой ситуации. – Отлично! – Он, казалось, и не ждал большего. – Пойдем, познакомлю с командой. Остальные уже вовсю работают. Весь твой внутренний скептик орал, что надо развернуться и идти пешком до ближайшего населенного пункта. Но ноги сами по себе пошли за ним. А что, черт возьми, еще оставалось делать? Лагерь оказался точь-в-точь таким, каким ты представляла себе советские лагеря из старых фильмов: длинные одноэтажные корпуса из бревен, спортивная площадка с ржавыми турниками, столовая с занавесками в горошек и неизменная костровая площадь со скамейками. Воздух пах хвоей и… чем-то старым. Но приятным. – Ребята, смотрите кто к нам присоединился! – крикнул Бан Чан, подводя тебя к группе парней, которые красили скамейки в ядовито-зеленый цвет. Трое из них обернулись. И у тебя перехватило дыхание. Твои колени ослабли. У шуточной песочницы с выцветшим рисунком стояли Чанбин, Хёнджин и… Минхо. Настоящий, живой Ли Минхо. В простой серой футболке, запачканной краской, и в потрепанных шортах. Он вытирал лоб тыльной стороной ладони, оставляя на нем зеленую полосу, и смотрел на тебя с безмятежным, немного ленивым любопытством. – Наконец-то, – фыркнул Хёнджин, опираясь на валик. – А то мы тут одни всю мужскую работу тянем. – Перестань, – укоризненно сказал Бан Чан. – Это наша новая вожатая. Минхо молча кивнул тебе, его взгляд скользнул по твоему явно не подходящему для леса наряду, и в его глазах мелькнула искорка интереса. Не того, фанатского, к которому ты привыкла за экраном, а настоящего, человеческого. – Привет, – просто сказал он. Его голос был немного ниже, чем ты представляла. – В-привет, – пробормотала ты, чувствуя, как горит все лицо. – Ладно, хватит пялиться на девушку, – скомандовал Бан Чан. – Чанбин, помоги ей отнести вещи в домик для вожатых. А потом присоединяйся к нам. Нужно еще докрасить эту скульптуру уродскую. – Он указал на некое бетонное сооружение, отдаленно напоминающее гриб. Чанбин, улыбаясь своей лучезарной улыбкой, подошел и легко подхватил твой рюкзак. – Пойдемте, я покажу, где вы будете жить. Ты покорно пошла за ним, оглядываясь через плечо. Минхо уже снова взялся за кисть, но ты поймала его быстрый взгляд, брошенный тебе вслед. Сердце бешено застучало. Домик оказался маленьким, с двумя кроватями, тумбочкой и пыльным зеркалом. Чанбин поставил рюкзак. – Успокойтесь, вы выглядите так, будто видели привидение, – добродушно сказал он. – Здесь у нас здорово. Скучно не будет! Когда он ушел, ты рухнула на жесткий матрас. Ты потянулась в рюкзак, нащупала знакомый прямоугольник и достала телефон. Все та же зловещая надпись: «Нет сети». Ты открыла галерею. Тысячи скриншотов, фотографий, гифок. Тот самый Минхо, который только что смотрел на тебя с любопытством, улыбался с экрана в идеальном макияже и с стилизованными волосами. Ты закрыла приложение и открыла календарь. Дата, которую показывало устройство, была современной. Ты с надеждой осмотрела комнату. На столе лежала пожелтевшая газета «Пионерская правда». Ты взяла ее дрожащими руками. Дата в углу гласила: «15 июня 1987 года». Телефон выскользнул из твоих пальцев и мягко упал на одеяло. – Блядь, – тихо выдохнула ты, глядя в потолок. – Так вот оно как. Ты решила. Это розыгрыш. Дорогой и безумный, но розыгрыш. Может, это скрытая камера для какого-нибудь нового шоу Stray Kids? «Survival in the USSR»? Хотя, если учесть, что ты тут одна среди горячих азиатов, то больше смахивает на сюжет порнофильма. Да, звучит бредово, но не бредовее, чем альтернатива. Ты вышла из домика, стараясь идти максимально естественно, как будто ты тут всегда и красить ржавые турники — твое жизненное призвание. Парни как раз закончили с грибом и теперь перебрались к волейбольной сетке, которую нужно было натянуть. Бан Чан, увидев тебя, лучезарно улыбнулся: – Ну что, освоилась? Вещи распаковала? – Пока нет, – ты постаралась ответить как можно легче. – Я просто… хотела кое-что уточнить. Для протокола. Все остановились и посмотрели на тебя с интересом. Минхо, завязывавший узел на столбе, замедлил движения, явно прислушиваясь. – Конечно, спрашивай! – подбодрил Бан Чан. Ты сделала глубокий вдох, собираясь с духом. – Ну, я просто поражаюсь, как у вас тут здорово организовано! – начала ты с наигранным энтузиазмом. – И главное, такой интернациональный коллектив! Откуда в советском лагере столько… э… русскоговорящих корейцев? Вы же не местные, да? Наступила пауза. Хёнджин перевел взгляд с тебя на Бан Чана с выражением «я же говорил, что она странная». Чанбин смотрел с искренним недоумением. А Минхо… Минхо приподнял бровь, и в его глазах читался явный интерес. Бан Чан рассмеялся, но в его смехе почудилась легкая нотка напряжения. – А, вот о чем ты! Нет, мы, конечно, не местные. Мы из Казахстана, из Алма-Аты. Там большая корейская диаспора. Нас сюда по комсомольской путевке направили, лагерь-то профсоюзный. Опыт интернациональный передавать. – Он говорил это так гладко, будто зачитывал с листа. – А ты разве не в курсе была? Тебе же в отделе кадров должны были сказать. «Отдел кадров». У тебя засосало под ложечкой. Это звучало уж слишком по-реальному. – А-а, ну да, конечно! – тут же подхватила ты. – Просто я так… впечатлилась, увидев всех сразу. А какой сейчас… число? Я в дороге все дни перепутала. – Шестнадцатое июня, – быстро ответил Феликс, который до этого молча наблюдал. – Да ну? – ты сделала удивленное лицо. – А год-то? А то я в суматохе и год могла забыть. – Ты нервно рассмеялась, и смех вышел дурацким и фальшивым. На этот раз пауза затянулась. Все смотрели на тебя как на ненормальную. Даже добродушный Чанбин потер затылок. – Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой, – медленно, по слогам, произнес Минхо, не отрывая от тебя темного, изучающего взгляда. – А у тебя какой год на часах? Блядь. Ты инстинктивно прикрыла правой рукой левое запястье, где поблескивал экран смарт-часов. – Да так же, конечно! – выпалила ты. – Просто часы мои… электронные… глючат. Сбиваются постоянно. Ты почувствовала, как краснеешь до корней волос. Твоя ложь была настолько прозрачной, что сквозь нее было видно будущее. – Понятно, – сказал Бан Чан, и его тон стал чуть более официальным. – Что ж, с временем разобрались. А насчет вещей… – Он окинул взглядом твой излишне элегантный для леса образ. – Ты же приехала работать, у тебя хоть сменная одежда есть? А то в этом платье ты до вечера не протянешь. Это был твой шанс свалить все на ошибку. – Ой, вы не поверите! – воскликнула ты, играя в рассеянную дурочку. – Мой чемодан… его в автобусе забыли! Уехал же обратно! Вот незадача! У меня только то, что на себе. И в рюкзаке кое-что. – Ты показала на свой городской рюкзак, где лежали пауэрбанк, пачка салфеток и недоеденный батончик «Марс». Лицо Бан Чана выразило целую гамму чувств: от укора до легкой жалости. – Ну что ж… – вздохнул он. – Это проблема. Лавка в ближайшем селе только завтра работает. Придется тебе пока в том, в чем приехала. Или… – он перевел взгляд на остальных. – У меня есть пара старых футболок и шорты, могут быть велики, но лучше, чем это, – неожиданно предложил Минхо, указывая подбородком на твое платье. В его голосе не было насмешки, а лишь практичная озабоченность. Твое сердце пропустило удар. Его футболка. На тебе. – Я… я не хочу вас стеснять… – Да ладно, – он махнул рукой. – Вечером занесу. А сейчас давай, помогай сетку натягивать. Будешь держать столб. Ты покорно подошла и ухватилась за холодный металл. Твои пальцы дрожали. Они что-то подозревают. Однозначно. Особенно Минхо. Он смотрел на тебя не как на сумасшедшую, а как на загадку. И это было одновременно и страшно, и чертовски притягательно. Пока ты держала этот чертов столб, в голове пронеслась единственная мысль: «Через пару дней приедет медсестра и работники столовой. А пока... пока я здесь одна. С ними. И пахнет это уже не порнофильмом, а самым настоящим экзистенциальным триллером с элементами идиотизма». ГЛАВА 2. Начало темнеть. Лес из живописного превратился в подозрительно шуршащий и густой, а над головой зажглась россыпь звезд, которых ты в свете питерских огней не видела, наверное, никогда. Но вся эта романтика моментально была сметена роем комаров, принявших твое изысканное офисное платье за приглашение на банкет. Ты отбивалась от них, как отбивалась утром от мыслей о квартальном отчете, с тем же отчаянием. Минхо, проходя мимо с катушкой веревки, бросил: «Сладкая, наверное», – и ухмыльнулся. Ты не была уверена, к кому это относилось – к тебе или к комарам. Наконец, Бан Чан, удовлетворенно оглядев приведенную в относительный порядок территорию, хлопнул в ладоши: – Так, команда! Пора подкрепиться. Идем на кухню, будем думать, что на ужин. Твоё сердце упало куда-то в район кед. «Кухня». «Думать, что на ужин». Эти слова звучали зловеще. Внутри столовая пахла старым деревом, хлоркой и тоской. Бан Чан с важным видом распахнул дверь в подсобку – подобие кладовки с пустыми полками, на которых лежали одинокий мешок с гречкой, несколько банок тушенки с отклеивающимися этикетками и луковица, прорастившая зелеными стрелами в потолок. – Вот наш стратегический запас, – объявил он, как генерал перед битвой. – Пока продуктов не завезли, живем на этом. Ну что, новобранец, – он обернулся к тебе, и все взгляды, как по команде, уставились на тебя. В этих глазах читалась непоколебимая, советская уверенность: ужин – дело женское. – Что будем готовить? Мастер-шеф? В голове у тебя пронеслось вихрем: «Суши? Паста? Бургер из KFC?». Ты растерянно посмотрела на гречку. Ты знала, что из нее варят кашу. Вроде бы. Соотношение крупы и воды было для тебя тайной за семью печатями, как и тот факт, что тушенку надо как-то открывать. – Э-э... Гречка с тушенкой? – выдавила ты с надеждой в голосе, как будто простое произнесение названий блюд должно было волшебным образом привести к его появлению. – Отличная идея! – поддержал Чанбин, всегда готовый к энтузиазму. – Ты будешь готовить, а мы дров принесем и печку растопим. Дрова. Печка. Эти слова добили тебя окончательно. Ты представила себе айфон с тысячью рецептов из «Яндекс.Еды» и безмолвно попрощалась с ним. – Я... знаете... я не очень умею, – честно призналась ты, чувствуя, как по щекам разливается краска. – Я вообще... больше по бумажной работе. Хёнджин фыркнул: – Ну значит, научишься. Женщина на кухне – как рыба в воде. Ты уже собралась было выдать что-то резкое про патриархальный уклад, но в этот момент твой желудок предательски заурчал, выдав весь твой голодный и беспомощный вид. Минхо, молча наблюдавший за этой сценой, прислонившись к косяку, вдруг оттолкнулся и подошел к мешку. – Ладно, Бан Чан, давайте не будем мучить человека, – он взял мешок с гречкой и одну банку тушенки. – Она же в первый день. Я сегодня приготовлю. Ты почувствовала такое облегчение, что готова была броситься ему на шею. Бан Чан посмотрел на него с удивлением, но потом пожал плечами: – Ну, раз ты так хочешь. Значит, так: Минхо – шеф-повар, ты – его помощник. На подхвате. Так хоть азам научишься. А остальные – по дрова и воду! Толпа разбрелась, а ты осталась стоять посреди кухни рядом с Минхо, который уже деловито искал кастрюлю. – Спасибо, – прошептала ты. – Не за что, – он пожал плечами, не глядя на тебя. – Видно же, что ты с Марса свалилась. Или из будущего, – добавил он так тихо, что ты не была уверена, показалось ли тебе. Твое сердце заколотилось. Он наклонился, чтобы достать посуду из нижнего шкафа, и ты увидела, как на его затылке лежат мокрые от пота волосы. И поняла, что быть «помощницей» Ли Минхо на советской кухне, пока он ловко орудует ножом и кастрюлями, – это, черт возьми, намного лучше любого порнофильма. Пусть даже тебе придется чистить эту проклятую луковицу, от которой слезы градом. Особенно если придется чистить ее под его насмешливым, но незлым взглядом. «Ну что ж, – подумала ты, принимая из его рук злополучный овощ. – Сейчас будет кулинарный мастер-класс. Надеюсь, я выживу». Проклятая луковица. Ты режешь ее, стараясь делать это максимально грамотно, как в кулинарных шоу, которые ты всегда переключала. Слезы текут ручьем, но ты упрямо хмуришь брови, делая вид, что это просто концентрация. Не ныть же из-за овоща, как маленькая. Минхо ловко управляется с тушенкой, открывая ее армейским консервным ножом с таким видом, будто делает это с пеленок. Он бросает на тебя искоса взгляд, полный неподдельного любопытства. – Почему плачешь? – спрашивает он прямо. Не «что случилось?», а именно «почему плачешь?». Как будто слезы от лука для него — нонсенс. – Я не плачу, – хрипишь ты, отворачиваясь. – Это… аллергия. На пыльцу. Летучая. Он смотрит на грязный пол кухни, потом в окно, где уже давно стемнело, и снова на тебя. Его губы дрогнули. – Пыльца. Ночью. В столовой. Понятно. Ты понимаешь, что звучишь как полная идиотка, и от этого слезы наворачиваются с новой силой. Вдруг он откладывает нож и подходит ближе. Слишком близко. От него пахнет дымом, лесом и чем-то мужским, простым. Не парфюмом из дьюти-фри. – А это что? – он указывает пальцем на твое запястье. На смарт-часы, которые ты в суматохе забыла прикрыть. Экран погас, но черный блестящий прямоугольник на ремешке выглядел абсолютно инопланетно в этой обстановке. – Часы? Таких я не видел. Твою мать. – Это… – ты отступаешь на шаг, натыкаясь на стол. – Это экспериментальная модель. Мой… дядя на заводе работает. Дал на испытания. – Экспериментальная? – Минхо скрестил руки на груди. Его взгляд стал цепким, охотничьим. Он явно не верил ни единому слову. – А что она может? Твой мозг лихорадочно ищет варианты. Не показывать же ему пульсометр и уведомления! – Время показывает, – глупо говоришь ты. – Как и все часы, – парирует он без задержки. – А еще? Они же не просто так, с экранчиком. В голове проносится мысль: «Они могут показать тебе твои следующие пять клипов в TikTok, но это вряд ли поможет». – Будильник, – выдавливаешь ты. – И… секундомер. – Секундомер? – он ухмыляется. – О, это полезно. Засеки, за сколько я справлюсь с этой гречкой. И прежде чем ты успеваешь среагировать, он быстрым движением касается пальцем твоего запястья, чтобы включить часы. Его прикосновение обжигает кожу. Экран вспыхивает, и на нем, ярким синим текстом на черном фоне, загорается дата: «25.06.2025». Минхо замирает. Его ухмылка медленно сползает с лица, сменяясь полным недоумением. Он смотрит на дату, потом на тебя, потом снова на дату. – Двадцать пятое… июня… две тысячи двадцать пятого? – читает он по слогам. – Это… что, твои часы показывают будущее? Твой дядя на заводе машину времени изобрел? Его тон был шутливым, но в глазах – не было шуток. В них читался настоящий, неподдельный шок. Он видел доказательство. Пусть маленькое, цифровое, но доказательство того, что с тобой что-то не так. Твоя ложь про пыльцу и экспериментальные часы разбилась вдребезги о три цифры: 2025. Теперь нужно было либо признаваться, либо придумывать что-то настолько гениальное и безумное, чтобы в это можно было поверить. А глядя в его серьезные, вопрошающие глаза, ты понимала, что вранье уже не прокатит. — Ээээ.. я когда сюда ехала….. точнее пока на остановке ждала автобус в городе.. был жуткий ливень! С грозой, да!! И часы наверное намокли сильно и магнитные эти поля ещё во время грозы - надо сказать дяде, чтоб сделали их водонепроницаемыми, иначе лагают» Минхо нахмурился: — что делают??? Я решила применить шоковую терапию из сериала «полицейский с рублевки», но только не учла, что Минхо то его не смотрел и выдаю с лёгкой панической игривостью: — может переспим?? Твои слова про ливень и магнитные поля вылетают таким пулеметным потоком, что ты сама едва успеваешь за своей же ложью. Ты широко улыбаешься, и улыбка получается натянутой и немного сумасшедшей. Минхо смотрит на тебя, и его взгляд можно описать только как «полный восторг от твоего бреда». Ты нервно хихикаешь. Минхо не отводит пристального взгляда. Он наклоняется чуть ближе, его голос становится тише, интимнее, ядовитее: – Так maybe... maybe we should... переспим? Он сказал это по-английски. Своим низким, немного грассирующим голосом. И с такой хищной ухмылкой, что у тебя перехватило дыхание. Он не просто повторил твою фразу. Он ее обыграл. Он понял двусмысленность и намеренно в нее ткнул. Ты чувствуешь, как горишь заживо. От стыда, от паники, от дикого возбуждения. – Может... – начинаешь ты, глаза по пятакам, и твой мозг, окончательно сдавшись, выдает аварийную версию: – Может, перезагрузим? Выключим и включим? Я это имела ввиду!! Да! Именно это!! В этот момент дверь на кухню с грохотом распахивается. – А вот и мы с водой! Что-то у вас тут тихо… – раздается голос Феликса, а за ним вваливаются Чанбин с охапкой дров и Чан с ведром воды. Они замирают на пороге, наблюдая картину: ты, краснющая как помидор, отчаянно жестикулируешь; Минхо стоит в полуметре от тебя, скрестив руки, с лицом человека, который только что услышал лучшую шутку в своей жизни. – Мы не… ничего… про часы! – выпаливаешь ты, обращаясь к новоприбывшим, и тут же понимаешь, что это только подливает масла в огонь. – Часы? – подхватывает Чанбин, с интересом разглядывая твое запястье. – О, а это что за штука? Минхо, не меняя выражения лица, переводит взгляд на тебя. В его глазах читается немой вопрос: «Ну что, продолжаем врать? Давай, я играю». Он делает широкий жест в твою сторону, как фокусник, представляющий ассистентку. – Ее часы… показывают будущее, – с невозмутимым видом объявляет он. – Две тысячи двадцать пятый год. Но это потому что они намокли во время ливня и на них повлияли магнитные поля. И они… лагают. Феликс смотрит на тебя с открытым ртом. Чанбин хмурится, пытаясь понять шутку это или нет. Чан ставит ведро и трет переносицу, вздыхая так, как будто он директор этого цирка уже целую вечность. – Лагают? – переспрашивает Феликс. – Это по-русски «глючат», – с убийственной серьезностью поясняет Минхо. Ты готова провалиться сквозь землю. Но сквозь весь этот ужас ты понимаешь главное: Минхо не выдает тебя с потрохами. Он не кричит «Она из будущего!». Он просто с наслаждением наблюдает, как ты крутишься в его силки, и подкидывает дров в костер твоего вранья. Это какая-то изощренная, очень корейская пытка. И черт возьми, она тебе нравится. – Ладно, комедийный клуб закрыт, – вмешивается Бан Чан, прерывая неловкое молчание. – Минхо, гречка подгорает. А ты, – он указывает на тебя, – идешь со мной за картошкой. В подвал. Надо принести на завтра. Ты почти благодарна ему за это спасение. Почти. Потому что «подвал» в советском лагере звучит не намного лучше, чем «допрос в КГБ». А Минхо, проходя мимо, чтобы помешать гречку, наклоняется к твоему уху и тихо, так, что слышишь только ты, шепчет: – Про перезагрузку… мы еще поговорим. Позже. ГЛАВА 3. Бан Чан берет с полки керосиновую лампу — электричества в подвале, разумеется, нет. Его лицо в свете пламени кажется серьезным, даже суровым. Все его прежняя пасторальная доброжелательность куда-то испарилась. — Пошли, — говорит он коротко, и его тон не терпит возражений. Ты идешь за ним по темному коридору, вниз по скрипучей лестнице. Воздух становится холодным, сырым и пахнет землей, картошкой и чем-то затхлым. Он отпирает массивный замок на двери в погреб (почему он заперт? что они тут хранят, кроме овощей?) и жестом приглашает тебя войти первой. В подвале тесно. Полки с банками, бочками и мешками создают узкие проходы. Бан Чан ставит лампу на ящик, и свет пляшет на стенах, отбрасывая длинные, прыгающие тени. Он поворачивается к тебе, скрестив руки на груди. Его фигура кажется вдруг больше, монументальнее в этом полумраке. — Так, — начинает он, и его голос звучит глухо, без прежней теплоты. — Давай без глупостей. Кто ты и что здесь делаешь? Ты открываешь рот, чтобы начать новую сагу про ливень и грозу, но он резко обрывает: — Не надо. Про часы, про дядю, про пыльцу. Минхо может веселиться, ему интересна загадка. А мне — безопасность лагеря. Дети приедут через неделю. Я не могу допустить здесь ничего… странного. Он делает паузу, давая словам повиснуть в сыром воздухе. — Твой вид. Речь. Эти вещи. — Он кивает на твои часы. — Ты говоришь с акцентом. Не сильным, но… другого времени. Ты не знаешь элементарных вещей. Ты не из нашего… мира. Так? Твое сердце колотится так, что, кажется, эхо разносится по всему подвалу. Это не допрос рассеянного директора. Это допрос человека, который знает или догадывается о чем-то большем. — Я… — голос срывается. Что можно сказать? Правду? Но она звучит безумнее любой лжи. — Есть версии, — продолжает он, подходя чуть ближе. Его глаза в свете лампы кажутся бездонными. — Шпионаж. Но зачем шпионить за детским лагерем? Беглянка из психиатрической больницы? Возможно. Но откуда у тебя эти штуки? — Он снова указывает на часы. — Или… — он замолкает, и в его взгляде мелькает что-то почти фантастическое. — Или что-то, во что я бы не поверил, если бы не видел тебя вживую. Он ждет. Он не кричит, не угрожает. Он просто ждет, создавая такое давление одной своей серьезностью, что ты готова лопнуть. — Может, ты мне просто скажешь правду? — его голос внезапно становится тише, почти мягким. — По-честному. Без дураков. Что бы это ни было. Может, я смогу помочь. И в этом «помочь» звучит такая неподдельная усталость и ответственность, что у тебя сдают нервы. Он не враг. Он директор, который пытается защитить свой лагерь. От тебя. Ты делаешь глубокий вдох, глядя на свое отражение в стекле лампы — испуганное, искаженное. — Вы не поверите, — выдыхаешь ты. — Попробуй, — парирует он. И ты начинаешь говорить. Медленно, сбивчиво. Про Питер. Про офис. Про автобус №39. Про то, как ты уснула и проснулась здесь. Про телефон в рюкзаке, в котором нет сети, но есть фотографии… их. Stray Kids. Из будущего. Ты не смотришь на него, пока говоришь. Боишься увидеть насмешку или ужас. Когда ты заканчиваешь, в подвале стоит оглушительная тишина, нарушаемая только потрескиванием фитиля лампы. Ты поднимаешь глаза. Бан Чан смотрит на тебя. Его лицо — каменная маска. Ничего нельзя прочитать. Он молча берет мешок картошки с полки, набивает его доверху и протягивает тебе. — Не говори никому. Ни слова. Особенно Минхо, — его голос снова обретает стальные нотки. — Поняла? — Поняла, — шепчешь ты, с облегчением и страхом принимая тяжелый мешок. — А теперь иди наверх. И запомни, — он открывает дверь, и свет из коридора слепит тебя. — Теперь твоя безопасность — это моя головная боль. И поверь, у меня и так их достаточно. Он пропускает тебя вперед. И пока ты тащишь мешок по лестнице, у тебя есть стойкое ощущение, что Бан Чан — не просто директор лагеря. Он — страж какого-то портала. Или, что еще страшнее… он и сам не совсем отсюда. Настоящий директор советского лагеря 1987 года, услышав бред про «телефон с фотками из будущего», потребовал бы немедленно показать «шпионскую аппаратуру» и устроил бы допрос с пристрастием. А Бан Чан... он ПРИНЯЛ это. Как данность. Слишком быстро. Слишком спокойно. Он сразу перешел к практическим вопросам («не говори никому»), а не к выяснению сути. Это наводит на мысль, что он... · ...уже сталкивался с чем-то подобным. Может, не с людьми из будущего, но с аномалиями. Или он знает про это место что-то, чего не знают другие. Лагерь «Энергия» может стоять на каком-то «разломе» реальности. · ...и сам не совсем тот, за кого себя выдает. Возможно, он такой же «попутчик», но из другого времени или из другой реальности, и уже научился сливаться с местными. Его роль «директора» — это прикрытие. · ...получил инструкции. Может, он и не понимает до конца, что происходит, но кто-то свыше (таинственная «организация»?) предупредил его быть настороже и в случае чего действовать по протоколу: изолировать, наблюдать, не распространять панику. И да, его главная команда — «не говори Минхо» — это что? Почему именно ему нельзя? Потому что Минхо слишком любопытный и непредсказуемый? Или потому что Бан Чан знает, что Минхо как-то связан со всей этой историей? Может, он «якорь» или «ключ»? В общем, теперь у тебя не только проблема «как выжить в прошлом», но и новая интрига: «Что скрывает Бан Чан?». Так много вопросов и так мало ответов… Ты тащишься в домик вожатых, чувствуя себя абсолютно разбитой. Все тело ноет, по коже красуются красные комариные укусы, волосы слиплись, а платье пахнет костром и горем. Единственное желание — смыть с себя этот день, но для этого нужна хоть какая-то сменная одежда. Стук в дверь прозвучал как раз в тот момент, когда ты пыталась стряхнуть с подола приставучие травинки. – Войди! – крикнула ты, думая, что это Чанбин с тарелкой гречки. Но в дверь просунулась знакомая ухмыляющаяся физиономия. Минхо. В руках он держал аккуратно свернутую серую футболку и темные спортивные шорты. – Принес, как обещал, – сказал он, переступая порог. Его взгляд скользнул по твоей взъерошенной фигуре, и ухмылка стала шире. – Выглядишь… уставшей. – Спасибо, – сухо бросила ты, протягивая руку за вещами. – Очень выручил. Но он не отдавал сверток. Вместо этого он сделал шаг вперед, загоняя тебя в угол между кроватью и тумбочкой. В маленькой комнате он казался огромным. – Ну что, насчет тех часов? – начал он, игриво поднимая бровь. – Может, все-таки… переспим? Проверим, исправятся ли глюки после перезагрузки? – Он намеренно коверкал слова, наслаждаясь твоим смущением. Внутри у тебя все закипело. Не от возбуждения (ну, не только от него), а от усталости и его наглости. Тот самый Ли Минхо, чьи фанкамы ты пересматривала до дыр, сейчас стоял перед тобой и издевался над тобой, пока ты была в самом непрезентабельном виде своей жизни. Ты резко выхватила у него из рук футболку и шорты. – Ты дурак? – фыркнула ты, с силой отпихивая его в сторону. – Отвали от меня с этим самым! Слово «лагает» к «переспим» вообще не относится! Это технический термин, а не… не приглашение в твою постель! Твое сердце бешено колотилось. Да, в 2025-м ты представляла его с собой во всех немыслимых позах. Но здесь и сейчас он был не тем сладким идолом с обложки, а реальным парнем, который явно считал себя богом и знал об этом. И сносить его наезды ты не собиралась. Минхо отшатнулся, но не от обиды. На его лице загорелся азарт. Ему понравился твой отпор. – Ого! – рассмеялся он. – Технический термин. Понятно. А то я уж подумал, у вас в будущем другие обычаи. Ты замерла с комком одежды в руках. Он сказал это так легко: «у вас в будущем». Не как вопрос, а как констатацию факта. Он не спрашивал, он знал. Или догадывался настолько уверенно, что уже не сомневался. – Я не знаю, о чем ты, – пробормотала ты, отворачиваясь к умывальнику. – Конечно, не знаешь, – согласился он с притворной серьезностью. – Ладно, не буду мешать. Душ с краю, вода из бойлера, если повезет, будет теплая. – Он уже был в дверях, но обернулся. – А футболку… постарайся не испортить. Она мне нравится. И он вышел, оставив тебя наедине с куском мыла в виде стирального порошка «Лотос» и твоими мыслями. Ты стояла и смотрела на запертую дверь, сжимая в руках его вещи. Они пахли им. Лесом, дымом и чем-то простым, мужским. И ты понимала, что фраза «отвали от меня» была, наверное, самой большой ложью в твоей жизни. Потому что единственное, о чем ты сейчас думала, — это о том, как его футболка будет пахнуть, когда ты ее наденешь. «Черт возьми, – подумала ты, направляясь к душевой. – Это будет долгая неделя». О да, это самый сложный квест! Созвать легенду на ходу, когда в голове только обрывки из фильмов и рассказов родителей. Но это же и самый веселый момент! Давай, ты справишься! Главное — общие фразы, расплывчатость и быстрый перевод стрелок! Приняв душ и надев чистые вещи ты идешь обратно на кухню, чувствуя себя одновременно неловко и... по-своему круто. Футболка Минхо действительно сидит как оверсайз, сползая с одного плеча, а шорты приходится подворачивать. Но в этом есть какой-то странный кайф. Ты пахнешь его стиральным порошком и своим дешевым мылом — сюрреалистичный микс. Ребята уже сидят за большим деревянным столом. На нем дымится кастрюля с гречкой и тушенкой. Увидев тебя, они замолкают. На секунду. Потом Феликс широко улыбается: – О, прикид! Теперь своя! Минхо, доедающий уже свою порцию, медленно проводит по тебе взглядом, от сползшего плеча до подвернутых шорт. Уголки его губ дрогнули в едва заметной ухмылке, но он ничего не сказал. Ты плюхаешься на свободную табуретку, стараясь делать вид, что так и надо. – Ну так рассказывай, – тут же начинает Хёнджин, засовывая в рот ложку каши. – Откуда ты вообще? Где раньше работала? Пиздец. Началось. – Да так... в Ленинграде, – начинаешь ты, делая вид, что очень занята своей порцией. Гречка, надо признать, у Минхо получилась съедобной. – В... учреждении. Канцелярия. Бумажки, документы... – Ты мямлишь что-то максимально невнятное, надеясь, что это прокатит. – В каком учреждении? – дотошно уточняет Чанбин. – Мой дядя тоже в Ленинграде работал, в Горсовете! – В... архивном, – быстро соображаешь ты, вспоминая, что архивы — место тихое и никому не интересное. – Очень скучно. Сидишь, подшиваешь бумаги. Никаких приключений. – А мужики там есть? – подкалывает Феликс. – Или одни бабушки? – Феликс! – строго говорит Бан Чан, но в его глазах читается любопытство. – Мужики есть, – отмахиваешься ты. – Но все как на подбор женатые. Скукота. Ты пытаешься сделать глоток компота из эмалированной кружки, чтобы скрыть панику. Но Чанбин не унимается. – А телевизор какой у вас? У нас в общежитии «Рекорд», но он постоянно ломается. А у тебя? Твой мозг лихорадочно перебирает названия советских телевизоров, выуженные из глубин памяти. – Да... тоже «Рекорд», – неуверенно говоришь ты. – И тоже ломается. – А какую музыку любишь? – включается в разговор Минхо, подперев голову рукой. Его взгляд становится прищуренным, изучающим. – «Кино» слушаешь? «Алису»? Ты чуть не поперхнулась. Внутри все сжимается. Ты знаешь Цоя только по памятным концертам и фильмам про 80-е. – Ну... да, конечно, – бормочешь ты. – «Группа крови» и все такое... – А новую песню «Звезда по имени Солнце» слышала? – не отступает он. – Только недавно вышла. Ты замираешь. Ты не знаешь, вышла она в июне 87-го или нет. Это ловушка. – Нет еще, наверное, – осторожно отвечаешь ты. – У нас в архиве не особо с новинками... Наступает недолгая пауза. Ты чувствуешь, что проваливаешься. Они все смотрят на тебя с легким недоумением. Ты слишком неуверенна в простых вещах. И тут Бан Чан, до этого молчавший, кашляет в кулак. – Отстаньте от человека, – говорит он спокойно, но твердо. – Девушка первый день, устала, а вы ее допрашиваете как следователи. Доедайте и спать. Завтра рано вставать, завоз продуктов будет. Его слова действуют как щит. Ребята нехотя, но отступают, переходя на обсуждение футбола. Ты ловишь взгляд Бан Чана. Он не выражает ничего, но в его глазах ты читаешь четкое послание: «Видишь? Я тебя прикрыл. Теперь ты у меня в долгу». Ты опускаешь глаза в тарелку. Спасение чувствуется как никогда зыбким. Они не дураки. Они задают нормальные вопросы, а твои ответы — полная лажа. И Минхо явно не успокоится. Его вопрос про музыку был не случайным. Он проверяет. «Завтра завоз продуктов», — думаешь ты. Может, будет газета? Или кто-то из водителя скажет новости? Надо будет подслушать, узнать точные детали. Иначе провал неминуем. А пока... пока ты сидишь в футболке Минхо, и от этого тебя бросает то в жар, то в холод. Эта маленькая деталь кажется единственной правдой во всей этой сумасшедшей лжи. ГЛАВА 4. Первая ночь Дверь домика вожатых с тихим скрипом закрылась за тобой. Звук щелчка замка прозвучал как выстрел, окончательно отрезав тебя от мира, в котором были хоть какие-то звуки жизни — голоса, шаги, стук посуды. Тишина. Она была не городской, не привычной, наполненной гулом машин и соседями за стенкой. Это была густая, глухая, давящая тишина леса. И она тут же начала наполняться звуками. Скрип половиц под твоими собственными ногами казался оглушительным. За окном, в непроглядной тьме, шуршало. То тут, то там. То ли ветер, то ли зверь какой, то ли... Ты резко дернула за шторку — кусок старой ткани, пахнущей пылью. Ты осталась одна. Совершенно одна. В глухом советском лагере. В 1987 году. В чужой одежде. Твой телефон и часы, спрятанные под тощим матрасом, были единственным маяком в этом море архаичного ужаса. Ты достала его. Яркий экран ослепил в темноте. 3% заряда. Ты лихорадочно открыла галерею, пролистала несколько фотографий Минхо — ухмыляющегося, с идеальной укладкой, на глянцевом фоне какого-то токийского аэропорта. Затем ты переключилась на видео — короткий клип, где он танцует на сцене, залитый неоновым светом, под оглушительные крики толпы. Ты включила звук на минимум и приложила телефон к уху. И вот он, диссонанс, от которого свело челюсть. В ухе — чистый, отполированный голос, бит, синтезаторы из будущего. А вокруг — скрип деревьев за тонкими стенами, пение ночных птиц (или что это там поет?) и всепроникающий запах старого дерева и плесени. Слезы подступили к горлу сами собой. От страха, от бессилия, от осознания полного абсурда происходящего. Ты прижалась лбом к прохладному стеклу окна, глядя в черную пустоту, и тихо, почти беззвучно, разревелась. Вдруг — шаги. Тихие, но четкие. По гравию за твоим домиком. Ты замерла, сердце встав колом в горле. Слезы мгновенно высохли. Шаги приблизились. Кто-то остановился прямо под твоим окном. Послышалось короткое шуршание, потом тихий скрежет — как будто чиркнули спичкой. На секунду в оконное стекло упал отсвет маленького огонька, осветив контуры чьего-то лица. И тут же погас. Ты отпрянула от окна, затаив дыхание. Шаги раздались снова, теперь удаляясь. Но ты уже не могла пошевелиться. Это мог быть кто угодно. Бан Чан, проверяющий территорию. Кто-то из ребят, вышедший покурить. Или... или тот, кто знает, что ты здесь чужая. Ты не помнила, как оказалась у двери. Один прыжок с кровати, рывок — и ты уже дергаешь скрипучую ручку. Дверь с грохотом распахнулась, подставив тебя под влажный ночной воздух. Ты пулей пронеслась по холодной росе к корпусу, где жили парни, не обращая внимания на колючие ветки, цеплявшиеся за шорты Минхо. Ты вломилась внутрь без стука, захлебываясь слезами и отчаянной дрожью. В длинной комнате стояли несколько металлических кроватей. Из одной привстал на локоть растрепанный Чанбин, сонно моргая. С верхней полки свесилась голова Феликса с заспанным лицом. Из дальнего угла послышалось ругательство Хёнджина. – Мне страшно! – выдохнула ты, и голос сорвался на визг. Слезы текли ручьем по лицу. – Там кто-то был! За моим окном! Спичкой чиркнул! Я буду ночевать у вас! Как хотите! На полу, в углу, мне насрать! Ты стояла посреди комнаты, вся перекошенная от ужаса, в огромной футболке и подвернутых шортах, с мокрым от слез лицом. Наступила мертвая тишина, нарушаемая только твоим прерывистым дыханием. Первым пришел в себя Чанбин. Он сполз с кровати и неуверенно приблизился, как к испуганному зверьку. – Эй, ты... успокойся... – он потянулся к тебе, но не решался прикоснуться. – Кто был? – сурово спросил из темноты Хёнджин, уже полностью проснувшийся. – Я не знаю! Лицо мелькнуло и все! В этот момент скрипнула дверь в соседнюю комнату — видимо, небольшая каморка, и на пороге появился Бан Чан. Он был без майки, в одних спортивных штанах, и выглядел не просто сонным, а настороженным, как сторожевой пес. – Что тут происходит? – его голос был низким и властным. – Ей показалось, – начал было Феликс, но ты перебила его, обращаясь прямо к Бан Чану: – Мне НЕ показалось! Там кто-то был! Я не буду там одна! Бан Чан внимательно посмотрел на тебя, на твои дрожащие руки и заплаканное лицо. Он тяжело вздохнул. – Ладно. Хёнджин, Феликс, подвиньтесь. Пусть спит на твоей кровати, Феликс, а ты к Чанбину. Я сейчас. Он вышел в ночь, прихватив с собой мощный фонарь. Ты слышала, как его шаги удалились в сторону твоего домика. Оставшиеся парни переглядывались в смущенном молчании. Чанбин принес тебе стакан воды, а Феликс, покраснев, стал торопливо собирать свои вещи с кровати. Через десять минут вернулся Бан Чан. Его лицо было невозмутимым. – Никого. Ни следов, ничего. Ветер, наверное. Ветка скрипит. – Ветка чиркает спичками?! – выдохнула ты с невероятной обидой. Он подошел к тебе ближе и опустил голос так, чтобы слышали только ты и Минхо, который как раз появился в дверях своей комнаты, сонный и хмурый. – Я сказал, никого не было. Понятно? – в его тоне не было угрозы, но было железное указание замять тему. – Ложись спать. Утро вечера мудренее. Ты покорно кивнула, понимая, что спорить бесполезно. Феликс уже освободил свою кровать. Ты рухнула на нее, повернувшись лицом к стене. В комнате повисло тяжелое молчание. Скоро послышалось сопение и ровное дыхание уснувших ребят. Но ты не спала. Ты лежала и смотрела в стену, чувствуя на себе чей-то взгляд. Ты медленно обернулась. Из-за занавески, отделявшей маленькую комнату Минхо, в щель на тебя смотрели два темных глаза. Он не спал. Он просто лежал и смотрел. Пойманный твоим взглядом, он не отвел его. Он приподнял бровь, как бы спрашивая: «Ну что, успокоилась?» И тогда ты поняла. Он все слышал. И он тоже не верил в ветку. И эта мысль была одновременно пугающей и... странным образом успокаивающей. Потому что ты была не одна в своем подозрении. Пусть он засранец и наглец, но сейчас он был союзником в этом общем, невысказанном знании, что Бан Чан врет. Ты отвернулась, прижалась лицом к чужой подушке, пахнущей незнакомым одеколоном, и закрыла глаза. Засыпая под неусыпным взглядом Ли Минхо, ты подумала, что это все еще чертовски похоже на начало порнофильма. Но уже точно с элементами триллера. Ты провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где лица парней смешивались с тенями за окном, а голос Бан Чана повторял: «Никого не было. Понятно?». Ты ворочалась на узкой кровати Феликса, вцепляясь в подушку, как в спасательный круг. И сквозь этот сон до тебя донеслось что-то... знакомое. Что-то, от чего по коже побежали мурашки еще до того, как мозг осознал смысл. Нежный, низкий, бархатный голос. Он звучал так близко, прямо над ухом, проникая в самое подсознание. «Wakeeee... wakeeee uuuup...» Твое тело среагировало раньше разума. Резкий выброс адреналина. Ты вскочила на кровати так резко, что голова закружилась, и ты чуть не врезалась лбом в подбородок Феликса, который склонился над тобой с безмятежной, сонной улыбкой. – Ой! – он отпрянул, рассмеявшись. – Прости, я не хотел напугать! Просто завтрак скоро. И продукты привезли. Ты сидела, уставившись на него, не в силах вымолвить ни слова. Холодный пот проступил на спине. Это был не сон. Это был он. Его голос. Та самая интонация. Та самая растянутая, гипнотическая фраза из того самого TikTok-ролика, который ты заслушивала до дыр, который стоял у тебя на будильнике. – Что... что ты сказал? – прошептала ты, хватая его за руку. Феликс смотрел на тебя с легким недоумением. – Я сказал, пора вставать. Завтрак. Что такого? – Нет... как ты сказал? Повтори! Он смутился, покраснел до корней волос. – Ну... «вставаааай, вставаааааай уже»? – он произнес это снова, на русском, но с той же мягкой, мелодичной интонацией, с тем же бархатным тембром, который был точь-в-точь как в клипе. Твоё сердце бешено колотилось. Это не могло быть совпадением. Слова другие, но мелодика, тембр, сама суть — один в один. – Ты... ты всегда так будишь? – выдавила ты. – А как еще? – он пожал плечами, все больше смущаясь. – Это же вежливо. В этот момент из своей каморки вышел Минхо, уже одетый. Он увидел твоё бледное, перекошенное лицо и твою руку, впившуюся в руку Феликса. – Опять что-то случилось? – спросил он, его взгляд скользнул с тебя на смущенного Феликса. – Он тебе тоже про переспать предложил? – Нет! – выдохнул Феликс, отскакивая от тебя как ошпаренный. – Он... он так странно разбудил, – пробормотала ты, отпуская его руку. Минхо усмехнулся. – А, это его фишка. Он всех так будит. Как будто поет. Говорит, так люди приятнее просыпаются. Феликс подтвердительно закивал, все еще красный как рак. Но ты не могла отделаться от жуткого ощущения. «Фишка». Их фишки... их привычки... их голоса... Они здесь, в этой советской реальности, но в них проскальзывают черты тех самых айдолов из будущего. Как будто это они, но... стертые, искаженные версии самих себя. Бан Чан, появляясь в дверях с озабоченным видом, прервал твои мысли. – Хватит болтать. Все на разгрузку продуктов. И ты тоже, – он кивнул в твою сторону. – Приехало кое-что интересное. Газеты свежие. Его взгляд был красноречивее любых слов. Он как будто говорил: «Иди посмотри, в каком году ты на самом деле находишься. И хватит уже искать призраков в голосах». Но было поздно. Семя сомнения и мистического ужаса было посеяно. Теперь ты смотрела на Феликса не как на просто симпатичного парня, а как на загадку. И на всех остальных — тоже. Что, если это не ты одна попала в прошлое? Что, если они тоже здесь не совсем свои? ГЛАВА 5. Мысль о том, что ты сошла с ума и лежишь в психушке, показывая из окна на забор, вдруг показалась до боли логичной и… успокаивающей. Гораздо проще поверить в свой собственный бред, чем в то, что все это по-настоящему. Ты, как зомби, поплелась за всеми к воротам, где стоял видавший виды грузовик ГАЗ-53. И вот тут твой и без того пошатнувшийся рассудок получил новый удар. Из кабины, помимо водилы в замасленной телогрейке, вышел еще один парень. Высокий, худощавый, с оленьими глазами и очень знакомой, немного застенчивой улыбкой. Он потянулся, ловя на себе восхищенные взгляды… Чанбина и Феликса. – Сынмин! Наконец-то! Добро пожаловать! – крикнул Бан Чан, и в его голосе прозвучало неподдельное облегчение. Сынмин. Еще один. Как пазл, который встал на свое место. Твои колени подкосились. Ты прислонилась к холодному борту грузовика, пытаясь перевести дыхание. Это не могло быть случайностью. Шесть человек. – Это наш повар и завхоз, – пояснил Бан Чан тебе, заметив твой шоковый вид. – Задержался, дела были. Сынмин, это наша новая вожатая. Сынмин вежливо кивнул тебе, его взгляд был простым и чистым, без тени подозрений или знаний из будущего. А потом ты увидела пачку газет, перевязанных бечевкой, которые водила выгрузил на землю рядом с мешками картошки. – Газеты свежие, как просили, – буркнул он. Ты, не помня себя, бросилась к ним. Ты схватила верхнюю. «Ленинградская правда». Дата жирным шрифтом: 17 июня 1987 года. Твои пальцы затряслись. Ты лихорадочно начала листать пожелтевшие, пахнущие типографской краской страницы. Передовицы о партийных съездах. Статьи о достижениях в промышленности. Рубрика «Критика и самокритика». Реклама зубной пасты «Жемчуг» и аэрофлотовских рейсов. Все было настоящим. Осязаемым. Слишком детализированным для галлюцинации. Это была не психушка. Это было хуже. Это была реальность. – Ну что, все совпадает? – раздался рядом спокойный голос. Ты подняла глаза. Рядом стоял Бан Чан. Он смотрел на тебя, и в его глазах не было насмешки. Была усталая, тяжелая понимание. – Ты… ты же помнишь… – прошептала ты, сжимая в руках газету. – А они? – ты кивнула на остальных, которые уже весело таскали мешки с крупой. – Я помню, что отвечаю за этот лагерь, – уклончиво ответил он. – И за всех, кто в нем находится. А они… они просто живут. И не надо им мешать. Он взял у тебя из рук газету и сунул ее под мышку. – Иди помоги Сынмину разбирать продукты. И попробуй не смотреть на него как на привидение. Он этого не любит. Ты покорно пошла к грузовику, твой мозг отказывался работать. Бан Чан знает. Но что именно он знает? Помнит ли он все? Или он просто… страж? Хранитель этой аномалии? А Сынмин… твой милый, застенчивый Сынмин… улыбнулся тебе, протягивая тяжелую банку с солеными огурцами. – Держи. Осторожно, тяжелая. Его прикосновение было реальным. Его улыбка была настоящей. Но была ли она его улыбкой? Или это была улыбка его советского двойника, который ничего не подозревает? Ты взяла банку, чувствуя, как трещина между мирами проходит не где-то там, в лесу, а прямо у тебя в голове. И единственный, кто знает правду, — это Бан Чан. И он не собирается ею делиться. Оставалось только одно: играть свою роль. Роль вожатой. Пока не поймешь, в какой именно игре участвуешь. Весь день ты провела в напряжении, которое только нарастало. Ты наблюдала за ними. За всеми шестерыми. Их динамика была... почти правильной. Почти той самой, что ты видела в бесчисленных клипах и лайвах. Но в ней чувствовалась какая-то незавершенность. Как будто в песне не хватает пары партий, и весь трек звучит пусто. Особенно ты следила за Бан Чаном. Он был лидером, да. Но его взгляд часто блуждал где-то за горизонтом, как будто он мысленно сверялся с кем-то отсутствующим. И когда Сынмин что-то напевал, разбирая провизию, Бан Чан на секунду замирал, будто ожидая, что к нему должен присоединиться другой, более мощный голос. Голос, которого не было. Ты ждала удобного момента. И он представился вечером, когда все разошлись по своим делам. Бан Чан сидел один на крыльце столовой, делая пометки в каком-то блокноте. В его позе читалась усталость всего мира. Ты подошла и села рядом, не спрашивая разрешения. Он поднял на тебя взгляд, но ничего не сказал. – Их всего шестеро, – начала ты без предисловий, глядя прямо перед собой в темнеющий лес. Он перестал писать. Рука замерла. – Я не понимаю. – Не притворяйся. Ты прекрасно понимаешь. В группе восемь человек. Всегда восемь. Где Хан? Где Ай Эн? Ты повернулась к нему. Его лицо было каменным, но в глазах ты увидела вспышку чего-то – боли? Раздражения? – О какой группе ты говоришь? – его голос был тихим и опасным. – У нас тут лагерь. Команда вожатых. Какие еще восемь человек? – Не надо так! – ты повысила голос, хватая его за рукав. – Я не сумасшедшая! Я знаю, кто вы! Всех! Но их нет! Почему? Они... с ними что-то случилось? Они не попали сюда? Или... – у тебя перехватило дыхание от жуткой догадки, – или они здесь, но... другие? Или их вообще никогда не было в этой... версии? Ты сама испугалась своих слов. «В этой версии». Ты уже думаешь в категориях параллельных реальностей. Бан Чан медленно высвободил свой рукав. Он закрыл блокнот и тяжело вздохнул. – Ты задаешь не те вопросы. Ты должна спрашивать не «где они», а «почему ты их ищешь здесь»? – Что это значит? – Это значит, – он встал, его фигура на фоне заката казалась огромной и одинокой, – что некоторые вещи не собраны до конца. Или... никогда не будут собраны. Не твое дело. И не твоя забота. Забудь. – Я не могу забыть! – ты вскочила рядом с ним. – Я знала вас ВСЕХ! Вы были... семьей! Он резко обернулся к тебе, и в его глазах впервые вспыхнул настоящий, неуправляемый огонь. – А ты думаешь, сейчас мы не семья? – он прошипел, указывая рукой в сторону корпусов, откуда доносился смех Феликса и Чанбина. – Мы здесь. Мы вместе. Мы работаем. Этого недостаточно? Тебе обязательно нужно, чтобы все было так, как в твоих картинках? Может, в твоем мире что-то пошло не так, а здесь... здесь все как должно быть! Его слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные. «В твоем мире что-то пошло не так». Он сказал это. Прямо. – Так... так они живы? – прошептала ты, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Я не знаю, о ком ты говоришь, – снова натянуто-официальным тоном ответил он, отворачиваясь. – И советую тебе сосредоточиться на настоящем. Дети приедут через несколько дней. А дети... они чувствуют фальшь. И тревогу. Он ушел, оставив тебя одну на крыльце. Его ответ был не ответом, а новой порцией загадок. Он не отрицал существование Хана и Ай Эна. Он просто сказал, что их здесь нет. И что, возможно, в этом есть какой-то смысл. Ты осталась стоять в одиночестве, с гложущим чувством, что отсутствие двух человек — это не ошибка системы. Это ключ. И Бан Чан охраняет этот ключ пуще своей собственной тайны. Теперь ты знала наверняка: это не твое прошлое. Это какое-то другое. И правила здесь пишутся по ходу игры. И следующее задание — выяснить, почему в этой реальности Stray Kids — это только шестеро. ГЛАВА 6. Вторая ночь Твои мысли не давали тебе покоя весь вечер. Идея о том, что Хан и Ай Эн могут быть не просто отсутствующими, а... угрозой, была одновременно пугающей и логичной. Почему Бан Чан так яростно защищает границы лагеря и свою тайну? Может, он защищает всех от чего-то, что скрывается в лесу? Или от кого-то? А тот огонек за окном... Если это был не ветер, то кто-то наблюдал. Кто-то, кто знал, что ты здесь. И самое простое, самое жуткое объяснение — это могли быть они. Те двое, которых не хватает. Мысль была леденящей. Ты представляла себе лицо Хана — обычно такое мягкое и умное — искаженное незнакомой злобой. Или Ай Эна, чья неземная красота могла бы скрывать что-то совершенно чуждое. Ты сидела на своей кроват (ты настояла, что вернешься в домик, чтобы не выглядеть полной трусихой, но дверь теперь была наглухо заперта на щеколду) и прыгала от каждого шороха. И вдруг — тихий стук в стекло. Не в дверь. Именно в стекло твоего окна. Твое сердце остановилось. Ты медленно, очень медленно повернула голову. За стеклом, в кромешной тьме, угадывался чей-то силуэт. Ты вцепилась в край одеяла, не в силах пошевелиться. Силуэт постучал снова. Настойчивее. Потом послышался приглушенный, шипящий голос, который ты узнала бы из тысяч: – Эй, открывай. Это я. Минхо. Облегчение, смешанное с диким раздражением, волной накатило на тебя. Ты подскочила к окну и распахнула его. – Ты совсем офигел?! – прошипела ты. – Я чуть не умерла от страха! Ты что, не можешь по-человечески в дверь постучать? Он легко, как кошка, перемахнул через подоконник и оказался в комнате. От него пахло ночной прохладой и табаком. – Дверью скрипит. Все услышат. А мне с тобой поговорить надо, – он уселся на твою кровать, как у себя дома, и ухмыльнулся. – Без свидетелей. – О чем? – ты осталась стоять у окна, скрестив руки на груди. – Опять про «перезагрузку»? – Нет, – его ухмылка исчезла. – Про то, что ты у Чана выспрашивала. Про тех, кого не хватает. Ты похолодела. – Ты подслушивал? – Стенки тонкие, – отмахнулся он. – Так что, это правда? По твоим данным, нас должно быть больше? Ты колебалась секунду, но потом кивнула. Скрывать уже не было смысла. – Да. Еще двое. Хан и Ай Эн. Минхо задумчиво кивнул, его взгляд стал острым, серьезным. – Я так и думал. – Что ты думал? – ты подошла ближе. – Что Чан от нас что-то скрывает. Что-то большое. Он иногда смотрит в лес, как будто ждет кого-то. Или боится кого-то. И когда ты появилась... с твоими дурацкими часами и круглыми глазами... я понял, что ты — ключ. – Ключ к чему? – К разгадке. Почему мы здесь. Все здесь. И почему я иногда просыпаюсь с музыкой в голове, которой никогда не слышал, – он посмотрел на тебя с таким напряженным ожиданием, что у тебя перехватило дыхание. Он чувствовал это. Осколки памяти. Осколки их настоящей жизни пробивались сквозь завесу этой реальности. – А тот... кто был за окном прошлой ночью... – тихо сказала ты. – Ты думаешь, это могли быть... они? Минхо медленно провел рукой по лицу. – Не знаю. Но если это они... то вопрос в том, чего они хотят. Найти нас? Или навредить нам? – он посмотрел на тебя. – И пришли они из-за тебя. Ты нарушила равновесие. Он встал и подошел к тебе вплотную. В лунном свете, падающем из окна, его черты казались резче. – Так что теперь делать, путешественница во времени? – его голос снова стал низким и опасным, но теперь в нем была не насмешка, а вызов. – Будешь сидеть тут и дрожать? Или поможешь мне выяснить, что за чертовщина творится в этом лагере? Ты смотрела на него, на его губы, на решимость в глазах. Весь твой страх внезапно превратился в странное, щекочущее нервы возбуждение. Ли Минхо, тобой одержимый, предлагал тебе стать партнерами по расследованию. Это было в тысячу раз лучше любых фантазий. – А если это опасно? – спросила ты, поднимая подбородок. – А если скучно? – парировал он, и его губы тронула та самая ухмылка, которую ты обожала. Настоящая. Не притворная. Он не ждал ответа. Он повернулся, чтобы уйти тем же путем, но на прощание бросил: – Оденься потеплее. Завтра ночью будем делать вылазку. Проверим, кто еще кроме нас гуляет по этому лесу. Похоже, твое пребывание в лагере «Энергия» обещало быть гораздо более насыщенным, чем просто покраска заборов и ночные страхи. Теперь это было настоящее приключение. С Ли Минхо в качестве напарника. И, возможно, с призраками отсутствующих участников группы, скрывающимися в ночи. Ты ловишь его за руку, прежде чем он успевает скрыться в темноте. Твои пальцы сжимают его запястье — оно твердое, жилистое, настоящее. Минхо оборачивается. Лунный свет скользит по его скуле, и ты видишь, как его ухмылка сменяется выражением легкого, почти хищного любопытства. – Напугал? – он мягко высвобождает руку, но не отходит. Наоборот, делает шаг назад, к тебе. – А я думал, тебе, путешественнице из будущего, уже все страхи по плечу. – Будущее не готовит к призракам в советском лесу, – парируешь ты, голос дрожит, но ты стараешься этого не показывать. – И к тому, что кто-то чиркает спичками под окном. Он смотрит на тебя в темноте, и тишина между вами становится густой, звонкой. – Остаться? – произносит он спокойно. Голос низкий, без насмешки. В нем слышится только тихий интерес. – И что мы будем делать? Говорить о страшном? Или... найдем способ отвлечься? Он снова приближается. Теперь так близко, что ты чувствуешь тепло его тела сквозь тонкую ткань своей — его — футболки. Запах ночного леса и мужской кожи кружит голову. – Может... – ты запинаешься, глотая комок в горле. – Может, просто посидим? Пока я не успокоюсь. Минхо медленно проводит пальцем по твоей щеке — быстрый, почти невесомый жест, от которого по коже бегут мурашки. – «Посидим», – он повторяет с легкой насмешкой, но уже беззлобной. – Ладно. Уговаривала. Только чур, я на полу. На твоей кровати я точно не усну. Он снимает с вешалки свое покрывало, расстилает его на полу у твоей кровати и устраивается на нем с видом человека, который ночевал в куда худших условиях. – Спи, – говорит он, поворачиваясь к тебе спиной. – Я тут. Никто не придёт. Ты ложишься, не сводя с него глаз. Его спина, широкая и сильная, кажется единственной защитой в этом безумном мире. Страх отступает, сменяясь странным, теплым чувством. Он засранец, он наглец, но он здесь. С тобой. Через некоторое время ты слышишь, как его дыхание становится ровным и глубоким. А ты лежишь и смотришь в потолок, и думаешь, что вторая ночь в прошлом закончилась не так уж и плохо. Потому что на полу, в полуметре от тебя, спит Ли Минхо. Ты лежишь неподвижно, прислушиваясь к его дыханию. Оно ровное, глубокое, чуть с хрипотцой — настоящий звук спящего человека. Луна заглядывает в окно, отбрасывая серебристую полосу на пол, и ты видишь его затылок, его растрепанные волосы. Сердце стучит где-то в горле. Это безумие. Совершенное безумие. Но страх уже уступил место чему-то другому — щемящей нежности и острому, почти болезненному желанию прикоснуться, чтобы убедиться, что он настоящий. Что все это по-настоящему. Ты медленно, очень медленно свешиваешь руку с низкой пружинной кровати. Пальцы дрожат. Они плывут по воздуху, пока не касаются его волос. Они удивительно мягкие. Ты проводишь по ним легчайшим движением, как бы боясь разбудить. Он не шевелится. Только его дыхание на секунду сбивается, становится чуть глубже, и ты замираешь. Но он не просыпается. Ободренная, твоя рука скользит ниже. Ты находишь его руку, лежащую ладонью вверх на одеяле. Она теплая, сильная, с шероховатыми мозолями на пальцах — не руки айдола, а руки того, кто красил заборы и таскал дрова. Ты осторожно кладешь свою ладонь поверх его. Он вздрагивает во сне, и его пальцы инстинктивно смыкаются вокруг твоих. Не сильно. Не чтобы удержать. А так, словно ищут опоры. Как будто и ему, в его собственном сне, нужна была эта связь. Твои пальцы слегка переплетаются с его. Его хватка становится чуть увереннее. И вот вы лежите так: ты на кровати, он на полу, а ваши руки соединяются в темноте, как мост между двумя мирами, между двумя реальностями. Его дыхание снова выравнивается, теперь синхронно с твоим. Страх окончательно отпускает. Его сменяет глубокая, всепоглощающая усталость и... странное чувство дома. Не в этом лагере, а именно здесь, в этом темном домике, где твоя рука лежит в его руке. Ты закрываешь глаза. В последний момент перед сном ты чувствуешь, как его большой палец легонько, почти неуловимо проводит по твоей костяшке. И ты проваливаешься в сон — первый по-настоящему спокойный сон с тех пор, как ты попала в этот сумасшедший 1987-й год. Сон, в котором больше нет места призракам, а есть только тепло чужой, но такой нужной руки. Ты проснулась от резкого солнечного луча, бьющего в глаза. Первое ощущение — непривычное тепло и безопасность. Ты все еще держала чью-то руку. Память вернулась мгновенно. Ты резко приподнялась на локте и посмотрела вниз. На полу лежало смятое одеяло. Оно было пустое. Сердце упало. Но тут же ты увидела его. Минхо сидел на корточках посередине комнаты, спиной к тебе. Он был полностью одет. Перед ним на полу был вывален весь твой рюкзак. Вещи лежали вразброс: пачка салфеток, ключи от питерской квартиры, половина батончика «Марс», беспроводные наушники... и в его руках он держал твой пауэрбанк, поворачивая его так и сям с сосредоточенным видом. Дверь в домик была распахнута настежь. – Что... что происходит? – хрипло спросила ты, сползая с кровати. Холодный ужас сковал тебя. Кто-то был здесь. Пока мы спали. Минхо обернулся. На его лице не было ни страха, ни даже особого удивления. Было живое, неподдельное любопытство, как у кота, нашедшего новый предмет. – А вот это что за штуковина? – он показал на пауэрбанк. – Красивая. Кнопка есть. Можно нажать? – Не трогай! – ты бросилась к нему, выхватывая устройство. Ты лихорадочно начала совать вещи обратно в рюкзак. – Ты видел? Дверь открыта! Кто-то был здесь! Рюкзак обыскали! – Ага, – согласился он спокойно, наблюдая за твоей паникой. – Видел. Я проснулся — дверь открыта, твои вещи валяются. Ничего не взяли. Странно, да? – Странно? Это жутко! – прошипела ты, замечая, что твой телефон лежит чуть в стороне. Экран был темным. Ты судорожно нажала на кнопку. 1% зарядки. Его не пытались разблокировать. – Смотри-ка, – Минхо поднял с пола твои наушники и стал вертеть их в руках. – А это для ушей? Как медицинский прибор? Или для шпионажа? – Отдай! – ты выхватила и их. – Минхо, ты понимаешь, что это значит? Кто-то знает про мои вещи! Кто-то их искал! Он наконец поднял на тебя глаза. В его взгляде была все та же хитрая усмешка. – Ну конечно знает. Тот, кто чиркал спичкой. Он же видел твои часы. Решил проверить, что еще у тебя есть. – Он встал, отряхнул штаны и подошел к открытой двери, оглядывая порог. – Следов нет. Аккуратный какой. Ты смотрела на его спину, и до тебя начало доходить. Он не боится. Потому что для него это не угроза. Это игра. И он только что получил подтверждение, что игра началась по-настоящему. – И что нам делать? – спросила ты, и голос дрогнул. – Что делать? – он обернулся, и его улыбка стала широкой, почти восторженной. – Во-первых, ты научишь меня, как эта штука работает, – он кивнул на пауэрбанк в твоих руках. – А во-вторых... сегодня ночью мы никуда не пойдем. – Почему? – Потому что, – он подошел к тебе вплотную и понизил голос, – теперь он знает, что мы знаем. И ему придется делать следующий шаг. А мы будем ждать. И на этот раз я не усну. Он взял у тебя из рук пауэрбанк, повертел его еще раз и бережно положил обратно в твой рюкзак. – А теперь собери свои шпионские штучки и идем завтракать. Сынмин обещал что-то особенное. – Он подмигнул тебе и вышел на улицу, оставив тебя одну среди разбросанных вещей. Ты стояла, пытаясь осмыслить его спокойствие. Он был прав. Это была игра в кошки-мышки. И теперь роли поменялись. И твой наглый, дотошный, невыносимо притягательный напарник был готов к ней как никто другой. Осталось только решить, кто в этой игре кошка, а кто — мышь. И не станешь ли ты приманкой. ГЛАВА 7 Предсказание Бан Чана сбылось. После завтрака на стареньком «Москвиче» приехали долгожданные подкрепление: две поварихи, румяные и громкоголосые, и медсестра. И вот она, эта самая медсестра. Не просто кореянка. А какая-то неземная красавица с кукольным лицом, гладкими черными волосами, собранными в безупречный пучок, и в идеально отутюженном белом халате, который на ней выглядел как дизайнерский наряд. Ее имя была Арина, и она, как выяснилось, тоже из алма-атинской диаспоры. И она с первых же секунд повела себя как настоящая охотница. Ее взгляд сразу же нашел Минхо, который как раз лениво помогал Чанбину заносить в столовую ящики с консервами. – Ой, а это кто у нас такой сильный? – прозвенел ее голосок, сладкий как сироп. Ты стояла на крыльце своего домика и смотрела на это представление, скрестив руки. Внутри все закипало. Ты чуть не сломала зубы, так сильно их сжала. Сучка. Минхо, конечно же, не остался в долгу. Он обернулся, оценивающе посмотрел на Арину и ухмыльнулся своей самой обаятельной ухмылкой. – А ты новенькая? Добро пожаловать в ад под названием «Энергия». – Ой, с тобой, я думаю, будет не скучно, – засмеялась она, игриво взмахнув ресницами. Ты почувствовала, как по тебе пробежала волна чистейшей, беспримесной ярости. «Не скучно». Да я тебе покажу «не скучно»! Ты чуть не провалилась сквозь землю, когда поняла, что издала какой-то рычащий звук. В этот момент мимо проходил Хёнджин. Он услышал твой рык и остановился, глядя на тебя с пониманием. – Ага, – фыркнул он. – Приехала конкурентка. Не волнуйся, с ней он долго не протянет. Ему скучно с теми, кто слишком легко достается. – Мне все равно, – буркнула ты, отворачиваясь. – Конечно, конечно, – усмехнулся Хёнджин и пошел дальше. День превратился в пытку. Ты красила очередную скамейку с Феликсом, а краешком глаза наблюдала, как Арина «по долгу службы» проверяла аптечку и делала это, разумеется, исключительно рядом с Минхо, постоянно о чем-то его расспрашивая своим дурацким голоском. А он, сволочь, улыбался и что-то отвечал! К вечеру ты была готова взорваться. Ты сидела на ступеньках костровой площади и злобно ковыряла палкой землю, когда рядом присел Минхо. – Что, скамейка не дается? – спросил он, развалившись на ступеньке. – Отвали, – огрызнулась ты. – Ого. Какая недотрога. Это из-за новой медсестры? Ты промолчала, уставившись в землю. Он рассмеялся — тихим, довольным смехом. – Расслабься. Она как пластиковая кукла. Глаза стеклянные, и внутри пусто. Ты подняла на него взгляд. Он смотрел на тебя не на Арину, а на тебя. И в его глазах была та самая хитрая искорка, которая бывала, когда он дразнил тебя про «перезагрузку». – А тебе какая нравится? – не удержалась ты. – Чтобы не пустая была? Он наклонился чуть ближе, так что его плечо коснулось твоего. – А ты как думаешь? Мне нравятся те, кто с Марса прилетают. С дурацкими часами и пауэрбанками. И которые рычат, как раненые тигрицы, когда на их территорию посягают. Твоё сердце пропустило удар. Он все видел. И ему... нравилось. – Она тебе глазки строит, – пробормотала ты, отводя взгляд. – Пусть строит. Мне интереснее смотреть, как ты зеленеешь от злости, – он встал и потянулся. – Кстати, насчет нашей ночной вылазки... Думаю, все таки надо попробовать, сегодня ночью самое время. Как раз лунной ночи не будет, темно. Не боишься? В его тоне был вызов. Он прекрасно знал, что после всего случившегося ты боишься. Но он также знал, что твое желание выяснить правду и твоя ревность были сильнее страха. – Я не боюсь, – сказала ты, поднимаясь. – Когда и где? – После отбоя. У моего окна. И оденься потеплее, принцесса с Марса. Будет холодно. Он ушел, оставив тебя на ступеньках с бешено бьющимся сердцем и новой, странной уверенностью в себе. Пусть эта Арина вертит хвостом. Она не знает, что у вас с Минхо есть общая тайна. Общее расследование. И общая ночь впереди. Похоже, медсестра-соперница стала тем катализатором, который окончательно перевел ваши отношения из режима «дразнилки» в режим «опасного притяжения». И это было чертовски захватывающе. Потом в голову резко ударило озарение: Конечно! Ты же скачивала карты области на случай поездки на природу! Они работают в режиме офлайн! Это могло быть вашим спасением, проводником в темном лесу! Ты почти бегом помчалась к Сынмину. Он, как и ожидалось, оказался душкой. В кладовке нашлась старая, но чистая ватная телогрейка на несколько размеров больше и стеганые штаны, которые пришлось подворачивать. Выглядела ты как Кащей над златом, но было тепло и не дуло. – Спасибо! – крикнула ты Сынмину, уже убегая. – Верну завтра! – Не торопись! – донесся его добродушный голос. Ты летела к своему домику, предвкушая, как поразишь Минхо своей находчивостью. Воткнешь ему под нос телефон с картой и скажешь что-нибудь язвительное вроде: «Вот так вот, дикарь, у нас в будущем водятся». Ты уже представляла его удивленное, а затем восхищенное лицо. Ты влетела в домик, захлопнула дверь и сразу же сунула руку под матрас, туда, где с утра спрятала свои сокровища после утреннего обыска. Твои пальцы нащупали только шершавую поверхность матраца. Ты замерла. Потом отдернула матрас. Потом перерыла всю постель. Заглянула под кровать, в тумбочку. Ничего. Телефона не было. Часов не было. Даже пауэрбанка, который ты собиралась использовать для зарядки, не было. Пусто. Совершенная, зияющая пустота. Холодная волна паники подкатила к горлу. Ты медленно опустилась на пол, не в силах дышать. Кто-то побывал здесь снова. Днем. Знал, где искать. Забрал все. Все доказательства. Все связывающее тебя с будущим. Ты осталась одна. Совершенно одна в чужом времени, без единой зацепки. Слезы наворачивались на глаза, но ты с яростью их смахнула. Нет. Нет, черт возьми! Это уже была не просто игра. Это была война. Ты поднялась с пола, сжимая кулаки. Твои пальцы в кармане телогрейки наткнулись на что-то твердое. Ты достала это. Ключ. От твоей питерской квартиры. Его не взяли. Он валялся среди вещей, и ты, не глядя, сунула его в карман. Маленький, никому не нужный кусок металла. Единственное, что осталось от твоей прошлой жизни. Он был холодным и настоящим в твоей ладони. Твой страх сменился ледяной яростью. Они забрали твой телефон? Хорошо. Ты посмотрела в закопченное зеркало. Из него на тебя смотрела девушка в мешковатой телогрейке, с растрепанными волосами и горящими глазами. «Хорошо, – подумала ты. – Играем без карт. По-старинке». Ты вышла из домика и направилась к корпусу парней. Теперь у тебя была не просто цель выяснить правду. Теперь у тебя была личная причина найти вора. И когда ты найдешь его... мало ему не покажется. Ночная вылазка только что приобрела совершенно новый, смертельно серьезный смысл. ГЛАВА 8. Последняя ночь Ты ждала его в глубокой тени, между стеной корпуса и густыми зарослями сирени. Было холодно, и ты куталась в нелепую телогрейку, чувствуя себя одновременно шпионом и полной дурой. Каждый шорох заставлял тебя вздрагивать. Внезапно из темноты бесшумно возникла тень. Ты едва сдержала вскрик. – Нашла свой космический скафандр? – прошептал знакомый голос. Минхо. Он был в темной куртке и шапке-ушанке, натянутой на самые брови. – Минхо... – ты схватила его за рукав. – Они забрали все. Телефон, часы, пауэрбанк. Все. Кто-то был в моем домике днем. В темноте ты не видела его лица, но почувствовала, как его тело напряглось. Его шутливый тон мгновенно испарился. – Что? Ты уверена? – Абсолютно. Я все перерыла. Пусто. Он выругался тихо, но с такой яростью, что тебя передернуло. – Значит, они плюнули на осторожность. Или... хотят нас выманить. Создать кризис, чтобы мы действовали сгоряча. – Он помолчал, обдумывая. – Ладно. Без твоих штучек сложнее, но не невозможно. Ты запомнила, в какую сторону от лагеря нужно идти к дороге? – Вроде да... но в лесу все выглядит иначе! – Ничего. Я ориентируюсь. Пойдем. Он взял тебя за руку – не нежно, как прошлой ночью, а решительно, по-деловому – и потянул за собой. Вы крались вдоль забора, используя каждую тень. Ты постоянно оглядывалась, тебе чудилось, что из каждого окна за вами следят. Вы уже почти достигли пролома в заборе, который Минхо, видимо, присмотрел заранее, когда из-за угла столовой вышел Бан Чан. Он был без куртки, руки в карманах, и шел прямо на вас. Его лицо в лунном свете было суровым. – Куда это вы так поздно? – его голос прозвучал громоподобно в ночной тишине. Вы замерли как вкопанные. Минхо не выпустил твою руку. – Гуляем, – коротко бросил он. – Не запрещено. – В рабочее время? В спецовке? – Бан Чан перевел взгляд на тебя, и его глаза сузились. – Сынмин сказал, ты просила теплые вещи. Говорил, выглядела взволнованной. Я так и думал, что ты что-то затеяла. – Он шагнул ближе. – Кончай это, Минхо. Вернись в корпус. А ты, – он ткнул пальцем в твою сторону, – марш в домик. Сейчас же. – Чан, это не твое дело, – тихо, но с угрозой сказал Минхо. – Лагерь – мое дело! Безопасность – мое дело! Я не позволю вам двоим наломать дров из-за каких-то дурацких фантазий! Они стояли друг напротив друга, два силуэта в лунном свете, и воздух между ними трещал от напряжения. Ты понимала, что Бан Чан не просто начальник. Он был препятствием. Стражем, который знал больше, чем говорил, и был готов силой остановить любую попытку докопаться до правды. И самое страшное было в его глазах. Это была не злость. Это был страх. Он их боялся. Боялся того, что вы можете найти. И этот страх был лучшим доказательством того, что вы на правильном пути. Дальше все произошло за секунды. Тень мелькнула в прорехе забора — неясный, скользящий силуэт. Показалось? Но тут же донесся звук — хруст ветки, шаги, быстро удаляющиеся вглубь леса. – Стой! – крикнул Минхо, но было поздно. Инстинкт сработал быстрее мысли. Не думая о последствиях, забыв про Чана, ты рванула вперед, как подстреленная, и юркнула в узкую щель. Сзади раздался яростный крик Бан Чана: «Вернись! Это ловушка!» Но ты уже была по ту сторону. Ты сделала пару шагов по хрустящему валежнику, оборачиваясь, чтобы посмотреть, идут ли они за тобой. И в этот момент раздался оглушительный БАМ! Ты вздрогнула и увидела, как щель в заборе исчезла. Её закрыли широкой доской, и тут же послышался звук того, как что-то тяжелое уперлось в нее снаружи. Из-за забора донеслись приглушенные крики и яростные удары по дереву. Чан и Минхо. Они были в ловушке. Ледяной ужас обжег тебя. Их было двое. Один — приманка. Второй — тот, кто отрезал путь к отступлению. И тут до тебя дошло. Если второй был снаружи, с Чаном и Минхо... то кто тогда... Ты медленно, очень медленно обернулась. Из тени огромной сосны, в двадцати метрах от тебя, вышел тот самый первый силуэт. Он стоял неподвижно, наблюдая. А потом сзади, справа, послышался тихий, аккуратный хруст веток. Ты обернулась на этот звук. Из-за другого дерева вышел второй. Они шли на тебя с двух сторон, не спеша, как хищники, уверенные в своей добыче. Лес внезапно стал абсолютно тихим, будто затаив дыхание. Ты отступила на шаг, спина уперлась в жесткие доски забора. Пути к бегству не было. Только лесная чаща сзади них, темная и непроглядная. Первый человек подошел ближе. Лунный свет упал на его лицо. И твое сердце остановилось. Это был не Хан. И не Ай Эн. Это было лицо, которое ты знала. Но совсем в другом контексте. Более молодое, но с теми же чертами. Это был... один из тех, кто всегда был рядом со Stray Kids. Один из менеджеров? Тренеров? Танцор? Ты не могла вспомнить имя, но лицо было до боли знакомым из-за кулисных фото и видео. Он смотрел на тебя не со злобой. С холодным, безразличным любопытством, как на насекомое. – Не бойся, – сказал он. Его голос был ровным, без эмоций. – Мы не причиним тебе вреда. Мы просто хотим поговорить. Ты принесла сюда кое-что, что не должно было здесь оказаться. Он кивнул своему напарнику, который приблизился к тебе сзади. Ты почувствовала, как крупные капли холодного пота выступили на спине. Они знали. Они знали все. И они пришли не за тобой. Они пришли за тем, что ты принесла. За связью с будущим. И теперь ты была в их власти, одна, в глухом лесу, а твои единственные союзники были отрезаны от тебя парой досок. Самое страшное было в его глазах. Это были не глаза фаната или сумасшедшего. Это были глаза профессионала. Ледяной ужас сковал тебя, но язык жил своей жизнью. Прежде чем ты успела подумать о мольбах или угрозах, из горла вырвался сдавленный, истеричный вопрос: – А где... где Хан и Ай Эн?? Что вы с ними сделали? Человек с знакомым лицом (назовем его Хранитель) на мгновение замер, и на его невозмутимом лице промелькнуло что-то похожее на удивление. Его напарник, приближавшийся сзади, тоже замедлил шаг. – Интересный приоритет, – сухо заметил Хранитель. – Бежишь по лесу ночью, а беспокоишься о тех, кого тут никогда и не было. – Они должны были быть! – выдохнула ты, чувствуя, как слезы подступают от бессилия и страха. – Их двое не хватает! Он покачал головой, словно взрослый слушает бред ребенка. – Никого не не хватает. Все так, как должно быть. А теперь хватит вопросов. Ты идешь с нами. В этот момент его взгляд скользнул куда-то за твою спину, и его глаза сузились. Он сделал едва заметный кивок напарнику. --- Тем временем, по ту сторону забора. – БЛЯДЬ! – ревел Бан Чан, яростно бросаясь плечом на доску, перекрывшую лаз. Доска даже не дрогнула. Снаружи ее явно подперли чем-то очень тяжелым – бревном или камнем. – ОТКРОЙ, СУКА! Я тебя убью! Минхо не кричал. Он метался вдоль забора, как раненый зверь, его глаза горели в темноте. Он искал другое слабое место, другую щель. Но забор был старым, но крепким. – Она там одна! – его голос сорвался на визг. – Они ее уводят! – Я ЗНАЮ! – рявкнул Чан, отскакивая от доски с разбитым плечом. Он схватился за голову, его тело содрогалось от ярости и отчаяния. – Это они... Это ОНИ! Я так и знал, что они следят! – Кто ОНИ?! – Минхо схватил его за грудки, тряся. – Ты всегда все знал! Говори, черт возьми, кто эти ублюдки! Бан Чан вырвался из его хватки, его лицо исказила гримаса боли. – Хранители! Надсмотрщики! Я не знаю, как они называются! Они следят, чтобы ничего не нарушалось! Чтобы никто лишний не появлялся и... чтобы никто не сбежал! Минхо отшатнулся, пораженный. – Сбежал? Отсюда? Это что, тюрьма? – Хуже! – прошипел Чан. – Это заповедник! А мы – экспонаты! И она... – он ткнул пальцем в сторону леса, – она чужеродный вирус, которого надо изолировать! Он снова бросился к забору, но не к доске, а начал с бешеной силой раскачивать сам столб, к которому она была прибита. Дерево затрещало. – Помоги, дурак! – крикнул он Минхо. – Если они ее уведут, мы ее больше никогда не увидим! Минхо, не говоря ни слова, присоединился к нему. Два сильных тела в ярости обрушили свою мощь на старую древесину. Раздавался треск, сыпалась щепа. Они работали в унисон, забыв про ссоры, объединенные одной целью – вырваться из заточения. Их крики и звуки борьбы были приглушены толстыми досками, но ты, стоя в лесу, могла различить отдаленный, яростный гул. Это был звук твоей единственной надежды. Но успеют ли они? А Хранитель тем временем сделал еще один шаг к тебе, и в его руке блеснул какой-то маленький металлический предмет. Не оружие. Что-то другое. Похожее на шприц-ручку. – Не усложняй, – сказал он безразличным тохом. – Это будет безболезненно. Ты прижалась спиной к забору, понимая, что бежать некуда. Оставалось только одно – кричать и надеяться, что они услышат. Ты набрала воздуха в легкие, и из горла вырвался отчаянный, пронзительный крик, который должен был быть слышен на километры: – МИНХООООООО! Имя разрезало ночную тишину, эхом отразилось от стволов сосен. На мгновение показалось, что яростные удары по забору с той стороны стали еще бешенее. Послышался заглушенный, дикий рев – то ли Чана, то ли Минхо. Они услышали. Они боролись. Но холодные пальцы уже впились в твое запястье, а второй человек сзади резко заломил тебе руку. Ты попыталась вырваться, но твои движения стали ватными, замедленными, как в дурном сне. – Не усложняй, – повторил Хоанитель своим безжизненным голосом. Ты почувствовала легкий, почти неощутимый укол в бок шеи. Сначала ничего. Потом – волна тепла, разливающаяся от места укола. Силы мгновенно покинули тебя. Ноги подкосились, и ты начала медленно, как в замедленной съемке, сползать по шершавым доскам забора на землю. Твой крик превратился в хриплый, прерывивый выдох: «...оооо...». Мир поплыл перед глазами. Тени стали длиннее, звуки – приглушенными. Ты видела, как Хранитель ловит тебя, не давая упасть в грязь. Его прикосновение было профессиональным, безразличным, как у санитара. Последнее, что ты услышала перед тем, как сознание начало уплывать в темноту, – это оглушительный, победный треск ломающегося дерева с той стороны забора. И дикий, полный ярости и торжества крик Минхо: – Я ИДУ! Но было уже поздно. Тебя грубо подхватили под мышки и потащили вглубь леса, в непроглядную тьму. Твое тело было тяжелым и недвижимым, но где-то на грани сознания ты чувствовала каждое движение, каждый поворот. Ты успела увидеть, как из-за угла разрушенного забора вырываются две фигуры. Минхо – первый, с окровавленными кулаками и лицом, искаженным яростью. За ним – Бан Чан, с лицом, выражавшим не просто гнев, а настоящий ужас. Они увидели, как твое безвольное тело исчезает в чаще. Минхо рванулся вперед, но Хранитель, даже не оборачиваясь, просто поднял руку. Раздался короткий, сухой хлопок – не выстрел, а что-то вроде сигнала. И из-за деревьев в двадцати метрах от них вспыхнули фары. Фары машины, которую ты не могла видеть, когда подходила к забору. Мотор рыкнул, и машина тронулась, скрываясь по лесной дороге вместе с тобой и твоими похитителями. Минхо застыл на месте, смотря вслед уходящим огням. Потом он издал звук, похожий на рычание раненого зверя, и в ярости ударил кулаком по стволу сосны. Бан Чан подошел к нему и молча положил руку ему на плечо. Его собственные пальцы дрожали. – Они не убьют ее, – проговорил он хрипло. – Им нужна информация. У нас есть время. – КТО ОНИ? – проревел Минхо, оборачиваясь к нему, и в его глазах стояли слезы бессильной ярости. Бан Чан посмотрел в ту сторону, где скрылась машина. Его лицо было похоже на каменную маску. – Те, кто нас сюда поместил. И теперь мы пойдем против них. Всем лагерем. Темнота окончательно поглотила тебя, но последней мыслью, пронесшейся в угасающем сознании, была странная, обнадеживающая картинка: лицо Минхо, искаженное не отчаянием, а решимостью мстить. Они не сдались. Они шли за тобой. Похоже, твое похищение только что объединило Stray Kids (или то, что от них осталось) для настоящей войны. А ты стала их главным козырем и причиной. Твой pov: ты приходишь в себя в маленькой, белой, стерильной комнате, похожей на больничную палату или лабораторный кабинет. На тебе чужая хлопковая пижама. Твои вещи исчезли. Дверь заперта. Тебя периодически навещает «Хранитель» и задает вопросы о будущем, о том, как ты попала сюда, о технологиях. Они не применяют грубую силу, но их спокойная, безэмоциональная настойчивость пугает куда больше. Ты понимаешь, что ты — образец. Аномалия. И с аномалиями либо экспериментируют, либо… ликвидируют. Pov лагеря: адреналин и ярость творят чудеса. Бан Чан, наконец, сбрасывает маску. Он собирает всех остальных — Минхо, Чанбина, Хёнджина, Феликса, Сынмина — и рассказывает им всё. Не как сумасшедший, а как лидер. О том, что они не совсем те, кем себя помнят. Что их воспоминания — это сборная солянка. Что лагерь — это своего рода «заповедник», буферная зона между мирами, а они — его невольные обитатели. И что теперь, из-за тебя, статус-кво нарушен. Минхо, с разбитыми костяшками пальцев, молча слушает, и его тихая ярость — самая страшная из всех. Он не кричит. Он просто принимает решение. Они все его принимают. План рождается отчаянный и безумный: 1. Вычислить, где ты. Бан Чан предполагает, что тебя держат недалеко, в каком-то заброшенном научном или военном объекте в этих же лесах. Он вспоминает странные карты, которые видел у предыдущего директора. 2. Найти слабое место. «Хранители» технологически превосходят их, но они действуют скрытно. Значит, у них тоже есть что терять. Их сила — в секретности. Нужно эту секретность нарушить. 3. Устроить диверсию. Они не могут пойти в лоб. Но они могут отвлечь. Например, устроить пожар в лагере? Или имитировать побег другого «обитателя»? Пока «хранители» будут заняты, небольшая группа прорвется к тебе. 4. Главный козырь — их уникальность. Бан Чан намекает, что у каждого из них есть какая-то «особенность», обрывки их истинных «я». У Минхо — нечеловеческая ловкость и координация. У Феликса — гипнотический голос, способный влиять на людей. Они никогда не использовали это, боясь последствий. Теперь пришло время. Пока «хранители» думают, что имеют дело с группой растерянных советских вожатых, на самом деле против них поднимается сплоченная, яростная команда с лидером, который знает больше, чем говорит, и с бойцом, у которого на кону его личная «путешественница во времени». --- Белая комната. Свет всегда включен. Время потеряло смысл. Ты сидишь на кровати, прижав колени к груди, и неотрывно смотришь на стену. Но ты не видите белизны. Ты видишь его лицо. То самое, в последний момент, искаженное не болью, а чистой, нефильтрованной яростью. «Я ИДУ!» И именно эта картинка вызывает в тебе не надежду, а леденящий, парализующий страх. Страх не смерти. Не пыток. Страх того, что эти безэмоциональные люди в белых халатах (или в камуфляже, ты до сих пор не поняла) просто... нажмут кнопку. И ты очнешься в своей питерской квартире. В 2025 году. В своей мягкой кровати. С телефоном, полным фотографий Ли Минхо. И это будет худшим наказанием. Потому что это будет означать, что ты оставила его там. Настоящего. В этом советском чистилище, в этой ловушке, созданной «Хранителями». Ты сбежала, а он остался запертым в прошлом, в роли, навязанной ему кем-то другим. Мысль о том, чтобы снова стать просто фанаткой, смотреть на его ухмылку через экран, зная, что где-то существует тот, кто держал твою руку... это было невыносимо. «Нет, — прошептала ты в тишину комнаты. — Я не вернусь. Я не могу вернуться без них». И это «без них» поразило тебя. Речь шла уже не только о Минхо. Речь шла о Бан Чане с его тяжким знанием, о добром Сынмине, о солнечном Феликсе, даже о ворчливом Хёнджине. Они стали реальными. Они стали твоими. Когда дверь открылась и вошел «Хранитель» с электронным планшетом, ты подняла на него взгляд. И в твоих глазах уже не было страха животного. Там горел новый огонь — решимость. – Вы хотите знать, как я сюда попала, – сказала ты, и твой голос прозвучал удивительно твердо. – Я расскажу. Все. Но только после того, как вы ответите на мои вопросы. Он поднял бровь, впервые проявив что-то похожее на интерес. – Ты не в том положении, чтобы торговаться. – Ошибаетесь. Я — единственная аномалия, которая у вас есть. Единственное прямое доказательство того, что ваша система не идеальна. Вы можете меня стереть, но дыра останется. А я могу рассказать вам, как она образовалась. Но сначала... что это за место? Кто они, эти парни из лагеря? И как их отсюда вытащить? Ты видела, как его пальцы замерли над планшетом. Ты попала в точку. Их главная цель — не ты. Их цель — сохранение статус-кво. Твое появление доказало, что статус-кво нарушен. Им нужна информация для «заплатки». – «Вытащить»? – он произнес это слово с легкой насмешкой. – Их неоткуда «вытаскивать». Они — часть системы. Буфер. Предохранительный клапан. – Какой системы? – ты настаивала, чувствуя, как сердце колотится в груди. Это было оно. Ядро всей загадки. Он посмотрел на тебя долгим, изучающим взглядом, словно решая, можно ли доверять образцу для опытов. – Системы исправления ошибок, – наконец сказал он. – Временной поток был нарушен. Катастрофически. Это место... этот лагерь... поглотило выброс. А они — проявление тех, кто был в эпицентре. Их души, их сущности... прилепились к этой реальности, как заплатка на пробитой шине. Мы здесь для того, чтобы следить, чтобы заплатка не отклеилась. Тебя будто ударили током. Значит, твоя догадка была верной. Stray Kids из твоего времени попали в какую-то катастрофу? Или сами стали ее причиной? И этот лагерь — не тюрьма, а карантин? Буферная зона? – А если... если заплатка отклеится? – тихо спросила ты. «Холодный Глаз» наклонился к тебе ближе, и его безразличные глаза стали ледяными. – Тогда реальность, которую ты знаешь, перестанет существовать. Лавина временных парадоксов уничтожит все. Навсегда. Теперь ты понимала всё. И этот страх был сильнее всех остальных. Но вместе со страхом пришла и ясность. Чтобы спасти своего Минхо, тебе придется спасти всех. И спасти не от «Хранителей», а от той угрозы, что скрывается за стенами этого лагеря. От той самой «ошибки», что разорвала время. Ты посмотрела на человека в белом халате с новой, холодной решимостью. Теперь вы были не следователем и жертвой. Вы были двумя сторонами, пытающимися предотвратить конец света. Но с абсолютно противоположными целями. Он хотел сохранить заплатку. Ты собиралась ее сорвать и найти способ залатать дыру навсегда. И для этого тебе нужна была информация. Вся. Слова «Холодного Глаза» повисли в стерильном воздухе комнаты, как ядовитый газ. Они проникли внутрь тебя и разъедали все изнутри, превращая решимость в пепел. И тут он выдаёт «даже если у тебя получится всё спасти, что маловероятно, они вернутся в будущее и станут собой и не вспомнят о тебе, они забудут абсолютно всё, что здесь происходило. Возможно где-то в подсознании у них будут всплывать события об этом лагере, как дежавю, возможно ты будешь сниться им иногда, но они не будут знать кто ты… а вот ты, ты будешь помнить абсолютно всё!! Какого тебе будет жить с этим, а??» Ты представила это с пугающей, болезненной четкостью. Ты — в своем будущем. Ты идешь на их концерт где нибудь в Тайланде. Ты стоишь в толпе, кричишь, плачешь от счастья, как все. Твой взгляд ловит Минхо на сцене. Он улыбается своей идеальной, профессиональной улыбкой, бросая взгляд в твою сторону. И в этот момент в его глазах — ничего. Ни искорки узнавания. Ни тени той хитрой, живой усмешки, что ты видела, когда он дразнил тебя. Он смотрит на тебя как на пустое место. Как на одну из тысяч. А ты будешь помнить всё. Как он сидел на полу у твоей кровати. Как его пальцы сомкнулись на твоих. Как он шептал тебе в темноте, строя безумные планы. Как его спина, упертая в доску забора, была единственным щитом между тобой и миром. Ты будешь нести этот груз одна. Весь смех, весь страх, всю ярость и ту тихую, непроизнесенную нежность, что росла между вами, как росток сквозь асфальт. Слезы выступили на глазах, но ты не позволила им скатиться. Ты смотрела на «Хранителя», и твои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. – Ну что? – его голос был почти что сочувственным, и от этого становилось только хуже. – Стоит ли игра свеч? Может, лучше просто вернуться? Начать все с чистого листа? Забыть этот кошмар. Он предлагал тебе легкий путь. Путь без боли. Просто стереть все, как плохой сон. И на секунду ты дрогнула. Это было бы так просто. Но потом ты вспомнила другое. Вспомнила его – не айдола, а человека. Вспомнила, как он сказал: «Мне нравятся те, кто с Марса прилетают». Вспомнила, как он, не раздумывая, бросился ломать забор ради тебя. Вспомнила ярость в его глазах, когда он кричал «Я ИДУ!». Он боролся за тебя, не зная, что его ждет в конце. Он был готов на все, даже на забвение, лишь бы ты была в безопасности. И разве ты можешь поступить иначе? Ты медленно выдохнула и подняла голову. Слезы высохли, оставив после себя лишь холодную, стальную решимость. – Знаешь, что? – твой голос был тихим, но каждое слово било, как молот. – Мне будет пиздец как больно. Каждый день. Это будет похоже на то, что я потеряла часть самой себя. Но... Ты сделала паузу, глядя ему прямо в его бездушные глаза. – ...но если я сейчас сдамся и уйду, я буду помнить не это. Я буду помнить, что оставила его здесь. В этой клетке. С тобой. И эта боль будет в тысячу раз хуже. Так что можете хоть сейчас начинать меня стирать. Но пока я здесь, я буду драться. Чтобы дать ему шанс стать тем, кем он должен быть. Даже если он никогда не узнает, кто ему этот шанс дал. Ты видела, как в его глазах промелькнуло что-то новое. Не уважение. Скорее... недоумение. Он не мог понять такую логику. Логику самопожертвования без всякой награды. И в этот момент до тебя дошла еще одна, страшная и прекрасная мысль. Возможно, где-то в глубине души, в самых потаенных уголках подсознания, он все-таки будет помнить. Не факты, не лица. А чувство. То самое чувство, когда в кромешной тьме чья-то рука находит твою и не отпускает. И разве это не стоит любой боли? «Хранитель» что-то отметил на своем планшете. – Как знаешь. Твой выбор. – Он развернулся и пошел к двери. – Удачи. Она тебе понадобится. Дверь закрылась. Ты осталась одна. С новой, ужасающей правдой и с новой, еще более железной целью. Ты больше не боролась просто за то, чтобы увидеть его снова. Ты боролась за его будущее. И была готова заплатить за него цену в виде вечного одиночества в своей памяти. Это была уже не любовь. Это было нечто большее. Пока ты превращаешься в призрака, рыскающего по стерильным коридорам, в лагере «Энергия» начинается настоящая революция. Адреналин и ярость творят чудеса, и Бан Чан, наконец, сбрасывает с себя последние цепи осторожности. Сцена в столовой. Ночь. Занавески плотно задёрнуты. Бан Чан стоит перед остальными пятерыми. Он не похож сам на себя. Его глаза горят лихорадочным блеском, поза — прямая, как струна. Он говорит тихо, но каждое слово падает, как молот. – Они забрали её не просто так. Она — ключ. Она доказательство того, что мы здесь не просто так. Что наша жизнь — ложь. Минхо сидит, сгорбившись, на столе. Он не смотрит ни на кого, уставившись в свои разбитые костяшки. Но каждое слово Чана заставляет его плечи напрягаться сильнее. – Ты всегда знал, – это не вопрос, а обвинение. Голос Минхо хриплый от сдержанной ярости. – Я знал ровно столько, чтобы пытаться уберечь нас всех от внимания Хранителей, – парирует Чан. – Но она... она всё изменила. Теперь мы либо все сдохнем тут, либо вырвемся. Вместе с ней. Он обводит взглядом остальных: испуганного Феликса, мрачного Хёнджина, сосредоточенного Чанбина, молчаливого Сынмина. – У каждого из нас есть что-то... что не отсюда. Вспомните. Вспомните то, что не вписывается. То, что вы списывали на странные сны. Чанбин медленно поднимает руку, касаясь виска. – У меня... иногда в голове звучит музыка. Сложная. Я не знаю, откуда она. – Я... иногда понимаю английские слова, которым нас не учили, – тихо говорит Феликс. – А я вижу во сне сцену и огни, – добавляет Хёнджин, неохотно. – И себя... другого. Бан Чан кивает, и в его глазах вспыхивает огонёк. Это не безумие. Это — их оружие. – Это мы. Настоящие. И сейчас нам нужно это. Всё. План рождается отчаянный и безумный: 1. Диверсия. Сынмин, как завхоз, знает все склады. Он предлагает не поджигать лагерь (слишком опасно для детей, которые скоро приедут), а устроить хлопок в котельной. Это вызовет хаос, переключит на себя внимание и, возможно, ненадолго собьёт энергоснабжение. 2. Разведка. Бан Чан вспоминает старые карты, на которых был обозначен заброшенный геологический бункер в 5 километрах от лагеря. Он всегда считал его своей паранойей. Теперь он уверен — это база Хранителей. 3. Штурм. Пока Хёнджин и Чанбин создают хаос, Бан Чан, Минхо и Феликс (чей голос может оказаться полезным) прорываются к бункеру. Минхо наконец поднимает голову. Его глаза — два угля. – Я не пойду с вами. Все смотрят на него в шоке. – Я пойду впереди, – говорит он тихо. – Они знают меня. Они видели моё лицо. Я буду их мишенью. Пока они будут заняты мной, вы найдёте её. В его тоне не осталось ни шуток, ни дразнящей ухмылки. Только холодная сталь. Он предлагает себя в качестве живого щита. Бан Чан смотрит на него несколько секунд, а затем коротко кивает. Другого выхода нет. И пока ты в плену ищешь зацепки о «временной ошибке», они уже двигаются. Сынмин и Чанбин пробираются к котельной с самодельной «хлопушкой» из удобрений и сахара, позаимствованных у Сынмина. Минхо, Бан Чан и Феликс, вооружившись монтировками и ножами, уходят в ночной лес, ориентируясь по звёздам и смутным воспоминаниям Чана. Они идут не спасать принцессу из замка. Они идут на войну с собственной судьбой. И ведёт их вперёд призрак девушки, которая, сама того не зная, дала им самое страшное и прекрасное — правду. И шанс стать собой, даже если это будет стоить им всего. Тем временем ты в больничной пижаме бредешь как тень по коридорам бункера, ощущение что за тобой даже никто не следит, как будто хранителям самим интересно что я смогу нарыть. В одной из комнат ты находишь свой телефон и он заряжен!! И тут тебе приходит озарение - надо найти сеть, здесь по любому есть тот самый портал между мирами и там должна быть сеть - вы установите контакт между мирами и сотрете грань! Ты не смогла удержаться чтобы зайти в галерею и посмотреть на фото скизов, на Минхо…. Слезы застилали тебе глаза, делая картинку на экране расплывчатой. Ты в последний раз провела пальцем по ухмыляющемуся лицу Минхо на фотографии, словно прощаясь. Нет. Никаких прощаний. Ты выскочила в коридор, сжимая телефон в потной ладони. Одна палочка! Всего одна! Но она была там, мерцая слабой, но несгибаемой надеждой. Значит, источник сигнала, тот самый «портал» или антенна, была близко. На улице. Ты метнулась к тяжелой металлической двери в конце коридора, ведущей, как ты надеялась, наружу. Подбежав, ты снова взглянула на экран. Палочка не исчезла! Она дрожала, соблазнительно близкая. И тут из-за поворота, словно тень, возник он. «Хранитель». Его лицо наконец выражало эмоцию — холодное, стремительное раздражение. – Далеко собралась? – его голос прозвучал как щелчок кнута. Он не стал церемониться. Его рука, сильная и точная, впилась тебе в шею, отшвыривая от заветной двери. Ты с грохотом ударилась спиной о бетонную стену, и весь воздух с силой вырвался из легких. Звезды брызнули перед глазами. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и, звякнув, отлетел в сторону. Боль пронзила спину, но адреналин был сильнее. Ты увидела, как «Хранитель» делает шаг к телефону, чтобы раздавить его. НЕТ! С рыком, которого ты сама от себя не ожидала, ты рванулась с пола. Не вставая, ты бросилась к телефону, вцепившись в его ногу. Он от неожиданности пошатнулся. Ты была как раненое животное — легкая, быстрая, нелогичная. Ты кусалась, царапалась, извивалась, не давая ему схватить себя или дотянуться до телефона. В ушах стоял звон, в горле першило от рыданий и крика, но ты боролась в полной тишине, экономя воздух и силы. --- Снаружи. Три тени прижались к бетонной стене бункера. – Слышите? – прошептал Феликс, его глаза были широко раскрыты от ужаса. – Приглушенные звуки. Борьба, – сквозь зубы выдавил Минхо. Его тело было напряжено как струна, каждый мускул рвался внутрь. Бан Чан провел рукой по поверхности двери, отыскивая слабое место. – Прочная. Взломать быстро не получится. Феликс, попробуй... попробуй их отвлечь. Кричи, что угодно! Феликс, сделав глубокий вдох, припал к щели у двери. – Эй! Откройте! Мы знаем, что вы там! Выпустите её! – его голос, обычно бархатный, был пронзительным и полным отчаяния. --- Внутри. Твой крик и голос Феликса прорвались сквозь толстую дверь как отдаленный, но узнаваемый гул. Твое сердце ёкнуло. ОНИ ЗДЕСЬ. «Хранитель» на секунду отвлекся, его взгляд метнулся к двери. Это была твоя возможность. Ты из последних сил рванулась, твоя рука нащупала холодный корпус телефона. В тот же миг его нога со всей силой обрушилась тебе на запястье. Ты вскрикнула от боли, но не отпустила. Ты увидела на экране ту самую палочку связи и под ним... Его рука накрыла твой рост, грубо отрывая телефон из твоей руки и швыряя его через весь коридор. Экран разбился, и устройство погрузилось во тьму. «Хранитель» смотрел на тебя с новым выражением — не раздражения, а холодного, безразличного триумфа. Он поднял тебя за шиворот, как тряпичную куклу. —- А снаружи Минхо, услышав твой приглушенный крик, окончательно потерял остатки самообладания. С низким рыком он оттолкнул Бан Чана и изо всех сил бросился на дверь, не думая ни о последствиях, ни о боли. —- Стекло айфона превратилось в паутинку трещин, экран погас. Ты смотрела на него с наигранным, абсолютным отчаянием, позволяя слезам течь свободно. Твое тело обмякло в его хватке. – НЕТ. НЕТ!!! – твой крик был полон настоящей, горькой боли, и это делало его убедительным. – Это был последний шанс!!! Все пропало! Ты доволен? И что теперь? Оставишь нас здесь навсегда? «Хоанитель» смотрел на тебя с тем же безразличием, но в его глазах читалось удовлетворение от выполненной задачи. – Не ВАС, – поправил он тебя ледяным тоном, – а ИХ. Ты тут не нужна. Ты – системная ошибка. Нарушаешь баланс. А ошибки... – он медленно, почти небрежно, достал из-за пояса пистолет и направил его тебе в лоб. Холодный металл прикоснулся к коже, заставив тебя вздрогнуть. – ...исправляются. Время замедлилось. Ты видела его палец, начинавший давить на спусковой крючок. Видела свое отражение в его бездушных глазах. И в этот миг ты поняла, что не боишься. Ты сделала всё, что могла. И тут мир взорвался. Не выстрелом. А оглушительным грохотом, от которого задрожали стены. Массивная металлическая дверь с грохотом сорвалась с петли и рухнула внутрь, подняв облако пыли. В проеме, в клубах бетонной пыли, стояли три силуэта. И впереди всех – он. Минхо. Его лицо было искажено нечеловеческой яростью. В его руке была окровавленная монтировка. Он не кричал. Он издавал низкий, звериный рык, исходящий из самой глубины груди. Его взгляд метнулся от «Хранителя» к тебе, к пистолету у твоего виска. И все в нем застыло, кроме глаз – в них бушевала буря. – ОТПУСТИ ЕЁ, – прорычал он. Это был не голос. Это был ультиматум. «Хранитель» на долю секунды отвлекся. Его палец ослабел на спусковом крючке. И этого было достаточно. Из-за спины Минхо, как призрак, возник Бан Чан. Он не был яростным. Он был смертельно опасным и холодным. В его руке блеснул тот самый армейский консервный нож, которым он вскрывал тушенку. – Пистолет – грубо, – сказал Чан, и его голос был тише шепота, но слышен каждому. – А вот это... тоньше. Он не стал бросаться. Он просто сделал шаг вперед, и вся его поза говорила о том, что он знает, куда и как бить, чтобы убить. В этот момент «Хранитель» допустил ошибку. Он инстинктивно развернул пистолет в сторону новой, явной угрозы – Бан Чана. И это была его последняя ошибка. Минхо, воспользовавшись долей секунды, рванулся вперед. Это не был бег. Это был прыжок хищника. Он не пытался выбить оружие. Он всей своей массой врезался в «Хранителя», отшвыривая его от тебя. Раздался выстрел, оглушительный в замкнутом пространстве. Пуля ушла в потолок. Ты откатилась в сторону, прижимаясь к стене, не в силах оторвать глаз от схватки. Минхо и «Хранитель» боролись на полу, два тела, сплетенные в смертельной схватке. Бан Чан бросился к ним, чтобы помочь. А Феликс, бледный как полотно, уже был рядом с тобой. – Ты ранена? – его голос дрожал, но руки были твердыми, помогая тебе подняться. Ты качала головой, не в силах вымолвить ни слова. Ты смотрела, как Минхо, с окровавленным лицом и безумием в глазах, одним точным, жестоким ударом окончательно обездвижил «Хранителя». В наступившей тишине было слышно только его тяжелое, прерывистое дыхание. Он поднял на тебя взгляд. Глаза по-прежнему горели, но ярость в них сменилась чем-то другим. Чем-то диким, первобытным и бесконечно облегченным. Он тебя нашел. Ты не слышишь предостерегающих криков Бан Чана, что надо бежать. Не видишь, как Феликс в панике смотрит на дверь. Ты видишь только его. Минхо. Ты срываешься с места и бросаешься ему на шею, впиваясь пальцами в его куртку, пахнущую дымом, потом и лесом. – Минхооооо! – твой голос срывается на рыдания. – Я так боялась, что больше никогда вас не увижу! Он на секунду замирает, его тело все еще напряжено от драки, а потом его руки обнимают тебя, сильные, почти болезненные, прижимая к себе. Он не говорит ничего. Просто держит, и в этом объятии — вся буря, что бушевала в нем, пока тебя не было. – Эй, любовники, кончайте! – резко обрывает Бан Чан, уже стаскивающий с «Хранителя» ремень, чтобы связать ему руки. – Нас тут сейчас накроют! Ты отрываешься от Минхо, вытирая лицо грязным рукавом пижамы. – Нет, подожди! Секунду! – ты поднимаешь с пола свой покалеченный, но все еще живой айфон. Ты лихорадочно пытаешься его включить. Экран треснул, но подсветка загорается, выхватывая из тьмы их лица. – Смотрите, – твой голос дрожит, но ты заставляешь себя говорить четко. – Это вы. Вы должны вспомнить. Ты листаешь разбитым стеклом галерею. Вот они все вместе — Stray Kids — на сцене, залитые неоновым светом, в безупречных сценических костюмах, с профессиональными, счастливыми улыбками. Бан Чан замирает, его лицо становится каменным. Феликс издает тихий, потерянный вздох, глядя на свое улыбающееся отражение из другого времени. Минхо медленно качает головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. А потом ты находишь фото Хана и Ай Эна. Ты подносит телефон к лицу Минхо. – Смотри. Это Хан. И Ай Эн. В будущем... вы с Ханом... вы лучшие друзья. Как братья. Как родственные души. Вы пишете музыку вместе, вы... вы одно целое. А здесь его нет. Ты смотришь ему прямо в глаза, в эти все еще дикие, но уже задумчивые глаза. – Я думаю, ваша связь — это разгадка. Она сильнее этой... этой тюрьмы! Мы должны найти сеть! Минхо, ты просто обязан вспомнить! Вспомнить номер его телефона! Позвонить ему! Его голос... он должен быть якорем! Это звучит как безумие. Как бред. Но в твоем голосе такая непоколебимая вера, что даже Бан Чан не спешит тебя перебивать. Минхо смотрит на фотографию. На свое лицо рядом с лицом Хана. Они оба смеются на снимке, как два сорванца, в полной безопасности и понимании. Он щурится, его брови сходятся. Он водит пальцем по разбитому стеклу над изображением Хана. – Номер... – он бормочет, закрывая глаза. – Это... как песня. Я... слышу ритм. Он хватает у тебя из рук телефон. Экран под его окровавленными пальцами кажется хрупким и инородным. – Я... не помню цифры. Но я помню... как его набирать. Его пальцы начинают двигаться по экрану сами собой, быстрые, уверенные, будто отбивая давно забытый, но знакомый ритм. Он не смотрит на клавиатуру. Он смотрит в пустоту, его лицо искажено невероятным усилием. И в верхнем углу экрана, поверх паутинки трещин, мерцает та самая, единственная, драгоценная палочка связи. Он нажимает на кнопку вызова. Тишина. Все затаили дыхание. Слышно только прерывистое дыхание Минхо. И потом... сквозь помехи, сквозь хрип и свист, прорывается слабый, но чистый звук. Голос. Нежный, немного высокий, с характерной манерой растягивать слова. – Йобосеё?.. (Алло?..) Голос, который должен быть знакомым только Минхо из будущего. Голос Хана. И у Минхо из настоящего, советского, из лагеря «Энергия», по лицу катятся слезы. Он не помнит этого человека. Но его душа — помнит. – Это... сработало, – шепчет Бан Чан с таким изумлением, будто увидел настоящее чудо. А снаружи, в отдалении, уже слышны сигналы машин и приглушенные крики. Остальные Хранители вернулись. Голос Хана в трубке, искаженный помехами, звучит растерянно: «Алло? Кто это?». Он явно не узнает номер. Минхо замирает. Он услышал голос, который отозвался в самой глубине его существа, но слова... слова не приходят. Он смотрит на тебя с паническим вопросом в глазах. – Скажи ему что-то! – ты хватаешь его за руку, твои пальцы сжимают его окровавленные костяшки. – Что-то, что знаете только вы вдвоем! Чтобы он понял, что это не шутка! Минхо закрывает глаза, его лицо искажается от невыносимого усилия. Он прижимает телефон к уху так сильно, что трещины на экране, кажется, вот-вот разойдутся. – ...помнишь... помнишь ту песню... про лифт? – его голос срывается, он говорит по-корейски, тихо и сбивчиво. – Ту, что мы написали... в студии... до рассвета... и ты сказал, что она звучит... как полет... В трубке наступает мертвая тишина, полная лишь шипения помех. Кажется, прошла вечность. – ...Минхо? – голос Хана звучит приглушенно, но в нем нет уже растерянности. Там есть шок, недоверие и щемящая надежда. – Это... ты? Но как... твой голос... где ты? – СЛУШАЙ! – перебиваешь ты, припадая к телефону так, чтобы тебя было слышно. Ты переключаешься на ломанный английский, кричишь, почти не помня себя. – Слушай его! У нас нет времени! Ты должен помочь! В будущем! Позвони в полицию! В Россию! Скажи, что под Питером, в заброшенном лагере «Энергия»... – ты лихорадочно соображаешь, что может заставить их среагировать. – ...скрываются опасные преступники! Террористы! Они планируют взрыв! Они должны... они должны все это уничтожить! Сжечь! Стереть с лица земли! Пожалуйста, пойми! От этого зависит всё! Ты умолкаешь, задыхаясь. Из коридора уже доносятся четкие, быстрые шаги. Не один человек. Много. Минхо смотрит на тебя, и в его глазах — ад. Он понимает. Он понимает, что ты просишь его уничтожить их единственный известный дом. Возможно, их самих. Но он также слышит твой голос, полный абсолютной, отчаянной веры. Он снова подносит телефон ко рту. Его голос становится тихим, но стальным. – Хан... сделай это. Пожалуйста. Поверь мне. Как тогда... в лифте. Поверь. – Минхо, я... – голос в трубке обрывается. Помехи нарастают, палочка связи на экране мигает и гаснет. Связь прервана. Минхо опускает руку с мертвым телефоном. Он смотрит на тебя. В его взгляде — вопрос, боль и странное, новое понимание. Бан Чан, слушавший все это с лицом, похожим на маску, резко дергает тебя за рукав. – Всё. Кончился час пик. Бежим. СЕЙЧАС ЖЕ! Он и Феликс хватают тебя под руки. Минхо бросает последний взгляд на связанного «Хранителя» и бежит за вами, прикрывая тыл. Вы вырываетесь из бункера в холодную ночь, и тут же со всех сторон раздаются крики и ослепляющий свет фар. Но вы бежите. Бежите в темноту леса, не зная, успели ли вы. Услышал ли Хан. Поверил ли. И единственное, что у тебя есть сейчас — это окровавленная рука Минхо, сжимающая твою, и слабая, безумная надежда на то, что где-то в будущем твой любимый айдол сейчас звонит в российскую полицию с бредовым сообщением о террористах в советском пионерлагере. ГЛАВА 8. Рассвет Вы врываетесь в домик вожатых, едва переводя дух. Хёнджин, Чанбин и Сынмин уже там, их лица бледны и напряжены. Без лишних слов все начинают баррикадировать дверь: тяжелый стол, тумбочки, все, что можно найти. Окна закрыты ставнями. Вы создаете свою последнюю крепость. И потом наступает тишина. Адреналин уходит, сменяясь ледяной, тошной усталостью. Вы все сидите на полу, прислонившись к стенам, никто не говорит ни слова. Снаружи пока тихо, но все чувствуют — это затишье перед бурей. Хранители знают, где вы. Они просто дают вам время осознать свое поражение. Ты сидишь, прижавшись коленями к груди, и смотришь в одну точку на полу. Твой взгляд пустой. В голове крутится только одна мысль: «Пожалуйста, Хан, пожалуйста...» И вдруг ты чувствуешь на себе взгляд. Ты поднимаешь глаза. Напротив тебя сидит Минхо. Он смотрит на тебя не отрываясь. Но это не тот взгляд — не яростный, не насмешливый, не решительный. Его лицо медленно меняется. Глаза расширяются, брови слегка поднимаются. В них появляется медленное, ужасающее понимание. Ошеломление. Боль. Он только сейчас, в этой гробовой тишине, осознал всю цену вашего отчаянного плана. Если это сработает... если Хан действительно сможет что-то изменить... они вернутся. Станут собой. Stray Kids. И... забудут. Все. Забудут лагерь «Энергия». Забудут советское лето. Забудут Бан Чана-директора и Сынмина-повара. Забуют страх и ярость этой ночи. Забудут тебя. Твои слова, твой смех, твой страх, твои слезы, твоя рука в его руке — все это растворится, как дым. Останется лишь смутное ощущение дежавю, необъяснимая грусть при виде советской звезды или запаха сосны. Он смотрит на тебя, и в его глазах читается вся эта цепочка ужасных мыслей. Его губы чуть приоткрываются, но звука нет. Он просто качает головой, едва заметно. Как будто говоря: «Нет... нет...» Он протягивает к тебе руку, но останавливается, не дотронувшись. Его пальцы сжимаются в кулак, и он опускает его на колено. Этот незавершенный жест, эта невысказанная боль — кричаще громче любых слов. Он понял. И это понимание разбивает его сильнее, чем любая драка. Ты видишь это. Видишь агонию в его глазах. И ты медленно, очень медленно, протягиваешь свою руку и накрываешь ею его сжатый кулак. Ты смотришь на него и тихо, так, чтобы слышали только вы двое, шепчешь: – Это того стоит. Чтобы ты стал тем, кем должен быть. Обещай мне, что станешь. Твои глаза говорят ему все остальное. Что ты не жалеешь. Что ты выбрала это. Что боль одиночества в твоей памяти — ничто по сравнению с болью от мысли, что он навсегда останется в этой ловушке. В углу комнаты Бан Чан, услышав твои слова, закрывает глаза. Его лицо выражает такую глубину усталости и печали, что кажется, он несет на себе груз всех миров. А снаружи, вдали, на фоне ночной тишины, начинает нарастать новый звук. На этот раз — не шаги и не крики. Это нарастающий, мощный гул моторов. Много моторов. И сирены. Очень знакомые, пронзительные сирены полицейских машин…. Из твоего времени. Хан поверил. Он сделал это. Мир вокруг вас начинает терять резкость. Стены домика будто колеблются, как марево. Свет становится неестественным, мерцающим. Лицо Минхо перед тобой начинает расплываться. Но в последний момент, прежде чем реальность окончательно исчезнет, он резко, с силой, которой ты от него не ждала, сжимает твою руку в своей. Его взгляд впивается в тебя, полный отчаянной, немой мольбы и прощания. Свет фар пробивается сквозь щели в ставнях, окрашивая темную комнату в судорожные вспышки красного и синего. Воздух гудит от рева моторов и пронзительных сирен — звуков из твоего мира, звуков спасения, которое ощущается как смерть. Ты смотришь на Минхо, и все внутри обрывается. Его лицо, такое живое, такое настоящее, уже начинает терять четкость, расплываясь в мерцающем свете. Это последние секунды. Последний шанс. – Минхо, – твой голос срывается, слезы текут ручьем, смешиваясь с грязью и кровью на твоем лице. Ты хватаешь его руки, сжимаешь их изо всех сил, впиваясь взглядом в его глаза, пытаясь вложить в него всю себя, всю свою память, всю свою душу. – Пожалуйста... пожалуйста, вспомни меня там, в будущем! Я всегда буду помнить! И я всегда буду жить в тебе! Не в голове... в сердце! Минхооо!!! Он не может говорить. Он только кивает, и по его щекам, по этим знакомым, любимым скулам, катятся тяжелые, беззвучные слезы. Он видит твое отчаяние, твою боль, и в его взгляде — такая агония, такое бессилие, что сердце разрывается на части. Вы оба тянетесь друг к другу, как два магнита, преодолевая нарастающую пустоту между мирами. И в тот миг, когда ваши губы встречаются в первом, отчаянном, горьком от слез поцелуе... он исчезает. Его руки, которые ты только что держала, становятся пустотой. Его тепло, его дыхание, его слезы на твоих щеках — все бесследно растворяется в воздухе. Один за другим, как свечи на ветру, гаснут остальные силуэты. Феликс с его мокрым от слез лицом. Чанбин, сжавший кулаки. Бан Чан, смотрящий на тебя с последним, пронзительным взглядом, полным невысказанной благодарности и боли. Все они исчезают. Ты остаешься одна в центре пустой, пыльной комнаты. Твои колени подкашиваются, и ты бессильно падаешь на грязный пол, содрогаясь в беззвучных, надрывных рыданиях, от которых болит все тело. Мир рухнул. Осталась только дыра в груди и на губах — призрачное ощущение его поцелуя. С оглушительным грохотом дверь выламывается. В проеме, в свете мощных фонариков, стоят фигуры в бронежилетах с надписью «ПОЛИЦИЯ». – Руки за голову! Никаких движений! Но ты не можешь пошевелиться. Ты лежишь в луже собственных слез, в чужой советской пижаме, вся в грязи, синяках и запекшейся крови — дикое, потерянное существо, найденное в заброшенном советском лагере. ...Позже, в стерильной белизне больничной палаты 2025 года, на тебя смотрят скептические, но сочувствующие лица следователей. Ты говоришь им монотонным, опустошенным голосом заученную легенду: – Меня похитили. Я не знаю, кто. Я не знаю, зачем. Я ничего не помню. Они кивают, делают пометки. Ты для них — жертва с амнезией, запутанное дело, которое, скорее всего, никогда не раскроют. А ты отворачиваешься к окну и сжимаешь кулаки под одеялом. Потому что ты помнишь всё. Каждую секунду. Каждую его ухмылку. Каждую слезу. И ты знаешь, что где-то там, в шумном Сеуле, живет Ли Минхо. Настоящий. Айдол. Он поет, танцует, улыбается фанатам. И он не знает, что в его сердце, глубоко-глубоко, живет память о девушке из прошлого, которая любила его не как айдола, а как человека, и которая отдала его обратно его миру ценою вечного одиночества в своем. Твоя война закончилась. Его — даже не начиналась. Но связь, которую нельзя разорвать, осталась. Не в голове. В сердце. ГЛАВА 9. Будущее Следователь, женщина с усталым лицом, протягивает тебе прозрачный пакет с вещественными доказательствами. Внутри лежит твой айфон, весь в паутине трещин, с высохшими бурыми пятнами чьей-то крови на корпусе. – Это ваш? Опознайте, пожалуйста. Твои руки трясутся так, что ты едва можешь развязать пакет. Ты достаешь телефон. Он мертвый. Но когда следователь приносит зарядку и воткнет ее в розетку, через несколько секунд экран загорается. Трещины лишь подчеркивают живучесть устройства. Сердце замирает. Ты игнорируешь уведомления из соцсетей, пропущенные вызовы с работы. Твои пальцы, холодные и непослушные, тыкают в иконку «Телефон». «Журнал вызовов». И вот он. Самая верхняя строка. Исходящий вызов. Неизвестный номер. Дата и время – тот самый вечер, несколько дней назад. Длительность – меньше минуты. Ты смотришь на эту последовательность цифр, и комната перестает существовать. Это не просто номер. Это цифровая молитва, которую Минхо набрал своей окровавленной рукой. Это мост, который на секунду соединил два разорванных мира. Это номер Хана. Джисона. Того, кто услышал и поверил. Следователь что-то говорит, но ты не слышишь. Твое дыхание перехватывает. Ты открываешь «Заметки». Создаешь новую. Называешь ее «Энергия». И вставляешь туда этот номер. Ты сохраняешь его не в контакты – он не заслуживает ярлыка «Хан» или «Джисон». Он – артефакт. Доказательство. Ты не сможешь ему позвонить. Ты – никто. Сумасшедшая девушка из России с бредовой историей. А он – мировая звезда. Звонок от тебя будет выглядеть как домогательство сасенки или розыгрыш. Но ты сохраняешь его. Мало ли. Мало ли... что однажды в будущем... ты найдешь в себе силы. Или мир снова даст трещину. Или он, Хан, почувствует то же смутное дежавю, что и Минхо, и этот номер будет ключом. Ты отдаешь телефон следователю. – Да, мой, – говоришь ты глухим голосом. Она уходит, а ты остаешься одна, сжимая в кулаке распечатку с историей болезни, на обороте которой ты успела ручкой переписать ту самую последовательность цифр. На всякий случай. Ты смотришь в окно на серый питерский рассвет. Ты вернулась. Но часть тебя навсегда осталась там, в мерцающем свете красно-синих сирен, в горько-сладком вкусе его последнего поцелуя. И у тебя есть номер телефона, который ничего не значит. И который значит абсолютно всё. Прошло полгода. Шесть месяцев терапии, где ты рассказывала о «похитителях» и «травме», но в глубине души лечила совсем другую рану — рану потери целого мира. Ты научилась функционально улыбаться, ходить на работу, встречаться с подругами. Но ночами ты все так же просыпалась от ощущения на губах его поцелуя и запаха соснового леса. Поездка в Сеул была отчаянной попыткой поставить точку. Или, наоборот, восклицательный знак. «Надо развеяться, посмотреть на своих кумиров, закрыть гештальт», — говорил психолог. Ты кивала, зная, что гештальт этот не закрыть никогда. И вот ты здесь. В первом ряду. Грохот басов отдается в груди, огни бьют в глаза. Они на сцене. ТВОИ ребята. Но это не ТЕ ребята. Бан Чан улыбается своей идеальной, сияющей улыбкой лидера. Феликс светится, как ангел. Чанбин излучает невероятную энергию. И он... Минхо. Он танцует с той самой, хищной грацией, которая сводила тебя с ума еще в лагере. Его ухмылка, брошенная в зал, — выверенный, профессиональный прием. От него веет невероятной, звездной силой. И он абсолютно... чужой. Слезы подступают к горлу, но ты давишь их. Ты улыбаешься, как и все вокруг, кричишь его имя, но внутри — ледяная пустота. Это пытка. Смотреть на них и знать, что ты для них — просто одно из тысяч лиц. И вот кульминация. Они спускаются в зал. Толпа сходит с ума. Они идут вдоль первого ряда, и десятки рук тянутся к ним, жажду прикосновения. Вот проходит Чанбин, вот Феликс, вот Хёнджин... Твое сердце колотится, как сумасшедшее. Вот он. Идет Минхо. Он высокий, уверенный, божественно красивый в своем сценическом образе. Он протягивает руку, проводя ладонью по кончикам пальцов фанатов. Он смотрит вперед, улыбается, полностью находясь в образе. Ты вытягиваешь руку изо всех сил. Ты не кричишь. Ты просто смотришь на него, и в твоих глазах — не истеричный восторг фанатки, а целая вселенная тоски, благодарности и прощания. Твои пальцы почти касаются его. И тут... Он поворачивает голову. Его взгляд скользит по ряду и... останавливается на тебе. Не на твоей руке. На твоих глазах. Его улыбка на мгновение замирает. Не исчезает, а просто... застывает. Его брови чуть сдвигаются. В его темных, подведых глазах мелькает что-то... недоуменное. Словно он увидел что-то знакомое, но не может понять что. Это длится всего долю секунды. Меньше, чем между двумя ударами сердца. И в этот миг твои пальцы касаются его ладони. Это не просто мимолетное прикосновение. Его пальцы, большие и сильные, на секунду смыкаются вокруг твоих. Сжимают. Не сильно, но... осознанно. Не рефлекторно, как со всеми остальными. А именно сжимают. Ты замираешь, не в силах дышать. Он уже прошел. Его рука выскользнула из твоей. Он уже улыбается следующей фанатке, машет кому-то, кричит что-то в микрофон. Он снова — айдол. Но он обернулся. Он посмотрел тебе в глаза. И он сжал твою руку. Ты стоишь, опустив руку, и чувствуешь, как по твоей ладони бегут мурашки. Там, где только что было его тепло. Он не вспомнил тебя. Это невозможно. Но... что-то вспомнило его. Какая-то глубоко запрятанная тень в его душе. Та самая, что живет не в голове, а в сердце. Слезы, наконец, катятся по твоим щекам, но теперь это не слезы отчаяния. Это слезы странного, горького, невозможного облегчения. Ты была права. Ты всегда будешь жить в нем. Не как память. Как ощущение. Как шрам на душе, который иногда, при определенном свете, напоминает о себе смутной, щемящей болью... и теплом. Концерт заканчивается. Огни гаснут. Ты поворачиваешься и идешь прочь, сжимая в кулаке ту самую ладонь. Ты не закрыла гештальт. Ты поняла, что он — навсегда. И, возможно, это не так уж и плохо. Потому что ты теперь знаешь наверняка — связь, которую вы разделили, была настоящей. Настолько настоящей, что даже машина времени и потеря памяти не смогли уничтожить ее до конца. --- Прошло полгода. Сеул. Возвращение было оглушительным. Сразу после «исчезновения» из лагеря они очнулись в своей студии в Сеуле, как будто выпав из одного временного отрезка в другой. Промежуточные воспоминания — самолет, отель, репетиция — были, но какими-то смазанными, как чужие. Первые недели были самыми странными. Бан Чан стал еще более замкнутым. Он часами мог сидеть и смотреть в одну точку, а потом резко вскочить и начать лихорадочно записывать музыку. Получилась песня — тяжелая, полная ярости и какого-то щемящего чувства потери, с текстом о «красно-синем свете» и «досках, преграждающих путь». Он не мог этого объяснить. Просто эти образы преследовали его. Феликс иногда, засыпая, слышал тихий женский шепот: «...лагерь «Энергия»...». Он просыпался в холодном поту, но не мог вспомнить ни сна, ни голоса. Однажды он сказал Чанбину: «Мне иногда кажется, что я должен был кого-то защитить, но не смог». Чанбин начал видеть сны о лесе. Густом, сосновом. И о том, что он красит какую-то скамейку в уродливый зеленый цвет. Во сне он был счастлив. Но самая глубокая и непонятная тоска грызла Минхо. Ему начал сниться сон. Один и тот же. Не каждую ночь, но всегда один и тот же. Он стоит в лесу. Ночь. В руке он держит чью-то руку. Он не видит лица, только ощущает маленькую, теплую ладонь в своей. И он знает — он должен ее не отпускать. Потом — грохот, красно-синие вспышки, и он изо всех сил сжимает эту руку, пока мир не начинает расплываться. И самое ужасное — чувство, что он ее теряет. Навсегда. Он просыпался с одним и тем же ощущением — комом в горле и сжатым кулаком. И с одним именем на губах, которое тут же улетучивалось, оставляя после себя лишь горький привкус. Однажды он зашел в студию к Хёнджину. Тот сидел с планшетом для рисования, уставясь в окно с рассеянным видом. – Что ты там вечно рисуешь? – спросил Минхо, подходя ближе. И он замер. На экране был рисунок. Девушка. Она стояла на крыльце какого-то старого, покосившегося домика, в гуще сосен. На ней были безразмерные, подвернутые шорты и огромная серая футболка, сползшая с одного плеча. Ее лицо было изображено нечетко, словно Хёнджин не мог вспомнить черт, но в позе читалась усталость и какая-то странная, знакомая неловкость. Минхо почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он узнал эту футболку. Свою. Ту самую, старую, которую он больше нигде не мог найти после «возвращения». – Кто это? – его голос прозвучал хрипло. – Хёнджин, кто это?! Хёнджин вздрогнул и обернулся, словно вынырнув из глубокой задумчивости. – А? Не знаю. Просто... образ. Сам пришел в голову. Снился, что ли. Почему? Минхо не ответил. Он не мог оторвать глаз от рисунка. Это была она. Девушка из его сна. Та, чью руку он держал. Чье лицо он не мог разглядеть, но чье присутствие ощущал каждой клеткой. – Скинь мне, – тихо попросил он. – Зачем? – Просто... скинь. С того дня у Минхо на телефоне в засекреченной папке лежал этот рисунок. Иногда он его открывал и просто смотрел. Он не понимал, кто она. Призрак? Фантом из параллельной вселенной? Но он знал одно — он должен был ее найти. Или хотя бы понять, что все это значило. И вот концерт в Сеуле. Он вышел на сцену, как всегда, отдаваясь энергии зала. Но на заднем плане сознания всегда витал тот рисунок, тот сон. И когда он спустился в зал, шел по первому ряду, он делал это почти на автомате. Пока его взгляд не упал на пару глаз в толпе. Глаз, полных такой бездонной, личной тоски, что это невозможно было спутать с обычным фанатским обожанием. И в этот миг его мозг выдал стопроцентное совпадение. Эти глаза... они были с того рисунка. С того сна. Он остановился. Его рука, почти рефлекторно, нашла ее вытянутую ладонь. И когда его пальцы коснулись ее кожи, его накрыло волной — не памяти, а ощущения. Тепла. Безопасности. Ярости. Потери. И того самого, горького вкуса последнего поцелуя. Его пальцы сжались. Всего на секунду. Он не помнил ее. Но его душа — узнала. Он прошел дальше, оставив ее в толпе, с бьющимся как птица сердцем. И в тот вечер, вернувшись в общежитие, он снова открыл тот рисунок. И впервые подумал, что это, возможно, была не галлюцинация. А воспоминание из жизни, которой никогда не было. И которая, тем не менее, изменила его навсегда. Он все еще не знал твоего имени. Но он знал, что ты — реальна. --- Ты бродила по ночному Сеулу как лунатик, не в силах вернуться в отель. Картинки с концерта и то самое прикосновение его руки жгли изнутри. Ноги сами принесли тебя на набережную. Ты узнала это место сразу — по тому самому кадру из его сторис, который ты пересматривала сотни раз. Он любил это место за тишину и вид на воду. И вот ты стоишь под тем самым мостом, смотришь на темную воду и чувствуешь, как внутри все окончательно разбивается. Он был так близко, и снова стал недосягаем. Ты слышишь сзади быстрые, нервные шаги. Оборачиваешься. И видишь его. Он. Минхо. В простой черной толстовке с капюшоном, натянутым на голову, в трениках. Он дышал неровно, словно бежал. Увидев тебя, он застыл как вкопанный. Его глаза, широко раскрытые, были полны того же немого потрясения, что и на концерте. Он сделал торопливый шаг к тебе, его рука непроизвольно потянулась вперед. И в этот миг все пошло не так. Он не увидел в темноте торчащий из земли кусок арматуры, оставшийся от какого-то старого ограждения. Он споткнулся об него, его нога подкосилась. Он попытался удержать равновесие, резко развернув корпус, и его голова с глухим звуком ударилась о бетонный устой моста. Он рухнул на землю беззвучно, как подкошенный. У тебя перехватило дыхание. Ты подбежала и опустилась перед ним на колени. Он лежал без сознания, его лицо было бледным, а из раны на виске сочилась алая кровь, контрастируя с фосфоресцирующей белизной кожи. Ты потрясла его за плечо. – Минхо! Минхо, очнись! Тишина. Лишь шум города вдалеке. Паника, холодная и тошная, подступила к горлу. Что делать? Вызвать скорую? Но тогда поднимется шум, его отвезут в больницу, а тебя... тебя примут за сумасшедшую фанатку, которая его преследовала. И тут в голове, как вспышка, возник тот самый номер. Номер Хана. Единственный человек, который мог понять. Который ДОЛЖЕН был понять. Твои пальцы дрожали так, что ты едва могла набрать цифры. Ты приложила телефон к уху. Гудки. Казалось, прошла вечность. – Йобосеё? – голос Хана звучал настороженно. Он, конечно, не узнал твой номер. – Хан Джисон? – твой голос сорвался на визг. – Минхо... он в беде, вы должны помочь... снова... Последнее слово вырвалось само собой, продиктованное отчаянием и памятью о их последнем разговоре. В трубке наступила пауза, полная ледяного недоверия. – Что? Кто это? Что за дурацкая шутка? – его тон стал резким, он уже был готов положить трубку. Это был последний шанс. Твой последний патрон. – ХАН! – крикнула ты так, что горло запершило. – Песня про лифт!! Помнишь?! Вы писали ее с Минхо до рассвета! И ты сказал... ты сказал, что она звучит как полет! Как ПОЛЕТ! На той стороне линии воцарилась мертвая тишина. Та самая, что была полгода назад. Ты почти инстинктивно чувствовала, как по его коже бегут мурашки. – ...Откуда ты... это знаешь? – его голос стал тихим, почти шепотом. – Эту фразу... я никому не говорил. Никогда. Мы... мы ее нигде не использовали. – Потому что он сказал это тебе тогда! ПОЛГОДА НАЗАД! – ты рыдала, глядя на бездыханное тело Минхо. – Он сейчас со мной! Под мостом на набережной Ханган, рядом с... [ты назвала точное место, которое знала по его фото]. У него травма головы, он без сознания! Пожалуйста, пойми! Это не шутка! Ты услышала, как он резко вдохнул, а потом — быстрые шаги, хлопок двери и рев заведенного мотора. – ДЕРЖИСЬ. Я ЛЕЧУ. НЕ ОТХОДИ ОТ НЕГО. Связь прервалась. Ты опустила телефон и прижала ладонь к кровоточащей ране Минхо, пытаясь остановить кровь. Ты сидела с ним на холодном бетоне в ночи, одна, и ждала. Ждала, что из тьмы появится Хан. И этот разговор, который предстоял... он будет страшнее любого допроса у Хранителей. Потому что теперь тебе придется рассказать всю правду. Человеку, который ничего не помнит. Но чья душа, похоже, все еще хранит осколки той самой, другой жизни. Ахахаха, ИДЕАЛЬНО! 😂 Это гениально, сложно, абсолютно в духе твоего персонажа и при этом — единственный возможный способ остаться вменяемой в глазах Хана! Вещие сны — это та грань между мистикой и реальностью, в которую можно заставить поверить, особенно когда твой «сон» содержит информацию, которой не может быть ни у кого. Это идеальный баланс между откровенностью и самообороной. Давай разыграем эту сцену! --- Прошло, наверное, пятнадцать минут, каждая из которых ощущается как вечность. Ты сидела на коленях, все еще прижимая подол своей кофты к ране на виске Минхо, когда услышала визг тормозов и хлопок двери. По набережной бежал одинокий силуэт. Высокий, худощавый. Хан. Он подбежал, его лицо было искажено ужасом, когда он увидел тело Минхо на земле. Он опустился рядом, его пальцы дрожали, когда он проверял пульс. – Минхо! Хёнг! – его голос сорвался. Он тут же достал телефон, чтобы вызвать скорую, бормоча что-то скороговоркой по-корейски. Потом его взгляд упал на тебя. На твое бледное, испуганное лицо, залитое слезами. – Ты... Ты та девушка, которая звонила? – спросил он по-английски, и в его глазах читалась буря: паника за друга, недоверие к тебе и жгучее любопытство. – Откуда ты знала... про ту песню? И про... «снова»? Что это значит? Это был момент истины. Ты видела в его глазах подозрение. Еще секунда — и он решит, что ты опасная психопатка. Ты сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрожал. Ты посмотрела ему прямо в глаза с наигранной (и не очень) искренностью. – Я... я не знаю, как это объяснить, – начала ты тихо. – Иногда... мне снятся сны. Очень яркие. Как будто это не сны, а воспоминания. Но не мои. Он смотрел на тебя, не моргая. – И несколько месяцев назад мне приснился... странный сон. Про старый лагерь в лесу. Советский. И про вас всех. Вы были там вожатыми. – Ты видела, как его зрачки расширились, но он молчал, заставляя тебя продолжать. – А потом... потом был звонок. Минхо звонил вам. Он был в отчаянии. И он сказал... он сказал вам эти слова. Про песню и лифт. И про полет. А потом... красно-синий свет, и все исчезло. Ты замолчала, давая ему переварить. Его лицо было невозмутимым, но ты видела, как напряглись его пальцы, сжимающие телефон. – Я проснулась и записала этот номер, который он набирал во сне. Сегодня... сегодня на концерте я увидела его, и... я не знаю, мне стало так страшно за него, будто это сон сбывается. Я пошла за ним... и... вот мы здесь. Твоя история висела в воздухе — хрупкая, невероятная, но подкрепленная тем единственным, неопровержимым доказательством, которое могло заставить его задуматься. Хан медленно перевел взгляд с тебя на Минхо, потом снова на тебя. В его глазах боролись скептицизм и суеверный ужас. – Вещий сон? – наконец произнес он, и в его голосе слышалась усталая насмешка, но уже без прежней агрессии. – Ты хочешь сказать, что все это... потому что тебе приснился сон? В этот момент с дальним воем приближалась скорая помощь. Хан встал, чтобы помахать им. – Ты... не уходи, – бросил он тебе через плечо, и в его тоне был уже не допрос, а просьба. – Мы... мы еще поговорим. Санитары аккуратно укладывали Минхо на носилки. Хан суетился вокруг, говоря с врачами. Прежде чем закрыть дверь машины, он обернулся и посмотрел на тебя. Долгим, изучающим взглядом. Ты осталась стоять одна на набережной, вся в крови Минхо, слушая, как затихает сирена скорой. Ты не сказала правды. Но ты посеяла семя. Семя сомнения, мистики и необъяснимой связи. И теперь тебе предстояло ждать. Ждать, очнется ли Минхо. И что он скажет, когда очнется. Ведь если твой «сон» был вещим... то, возможно, в его голове сейчас проносятся точно такие же картинки. И тогда твоя хрупкая ложь о вещем сне может неожиданно стать для них единственной правдой, которая имеет смысл. На следующее утро телефонный звонок заставил тебя подпрыгнуть. Неизвестный номер. Твое сердце ушло в пятки. – Йобосеё? – это был голос Хана. Он звучал уставшим, но более собранным. – Он в порядке. Пришел в себя. Сотрясение, но все более-менее хорошо. Ты выдохнула с облегчением, от которого потемнело в глазах. – Он... он просит встретиться с тобой. Можешь приехать в больницу? Твой внутренний голос орал, что это ловушка, что сейчас приедет полиция и тебя депортируют как неадекватную фанатку. Но ты подавила панику. Ты должна была пойти. Когда ты вошла в приватную палату, воздух стал густым, как желе. Они были все там. Бан Чан, Хёнджин, Чанбин, Феликс, Сынмин... и Хан, который сидел на краю кровати Минхо. Все взгляды устремились на тебя. Изначально — настороженные, изучающие. Но через секунду что-то изменилось. Чанбин смотрел с легким недоумением, будто пытался что-то вспомнить. Феликс смущенно отвел глаза, потом снова посмотрел — его взгляд стал мягче. Сынмин просто смотрел широко раскрытыми глазами, словно видел привидение. Но самая сильная реакция была у Хёнджина. Он сидел на стуле у стены и в момент твоего похода буквально подался вперед. Его глаза вытаращились. Он провел рукой по лицу, потом снова уставился на тебя, его рот приоткрылся. – Это... невозможно, – прошептал он по-корейски. – Это ты. Он посмотрел на Хана, потом на лежащего Минхо, и снова на тебя. – На моем рисунке... это была ты. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим писком аппаратуры. Все смотрели то на Хёнджина, то на тебя. Пазл начинал складываться, но картинка все еще была безумной. И тогда заговорил Минхо. Он лежал, бледный, с повязкой на виске. Но его глаза... его глаза были ясными. И в них не было прежней отстраненности айдола. В них была глубокая, сосредоточенная работа. – Подойди ближе пожалуйста, – сказал он тихо. Его голос был хриплым от слабости. Ты сделала несколько неуверенных шагов к его кровати. – Хан рассказал мне... про твой «сон», – начал он, медленно подбирая слова на английском. Он смотрел тебе прямо в глаза, и его взгляд был таким пронзительным, что казалось, он видит тебя насквозь. – Он сказал, что ты знала про нашу песню. Ту, про лифт. Ты молча кивнула, боясь спугнуть этот момент. – Когда я ударился... я не помню падения, – он продолжил, и его пальцы сжали край одеяла. – Но перед тем, как все потемнело... я увидел... не сон. Вспышку. Красно-синий свет. И... я почувствовал запах. Запах сосны. И... чьей-то руки в моей. Он замолчал, глотая воздух. В палате было так тихо, что слышно было биение твоего собственного сердца. – А когда я очнулся здесь... у меня в голове... была одна фраза. Все время. Я не мог от нее избавиться. Он снова посмотрел на тебя, и в его глазах стояли слезы, которые он даже не пытался скрыть. – «Я всегда буду жить в тебе. Не в голове. В сердце». Это были твои слова. Последние слова, которые ты сказала ему в лагере, прежде чем он исчез. Ты не смогла сдержаться. Тихая слеза скатилась по твоей щеке. – Я не знаю, кто ты, – прошептал он, и его голос дрогнул. – И я не помню тебя. Но... моя душа... моя душа, кажется, помнит. И она скучает по тебе. Так сильно, что больно дышать. Он протянул к тебе руку — ту самую, которую ты держала тогда, под мостом. Не для рукопожатия. Просто... протянул. В этот момент все остальное перестало иметь значение. Недоверие Чана, шок Хёнджина, растерянность остальных. Вся комната замерла, наблюдая, как твоя рука медленно поднимается навстречу его. И в тот миг, когда ваши пальцы снова соприкоснулись, не на концерте в толпе, а здесь, в тихой больничной палате, Бан Чан, до этого молчавший, тихо произнес, глядя в окно: – Лагерь «Энергия»... Я тоже... иногда вижу его во сне. Правда, которую нельзя было доказать, начала проявляться. Не как память, а как шрам на душе каждого из них. И ты, со своей историей о «вещем сне», неожиданно оказалась не сумасшедшей фанаткой, а... ключом. Живым доказательством того, что кошмар, который они не могли вспомнить, был на самом деле. И их долгий путь к воспоминаниям, и твой путь к ним — только начинался. В палате повисла тягостная, наэлектризованная тишина. Твоя рука все еще лежала в руке Минхо, все присутствующие переваривали шокирующее откровение о «шрамах на душе». Воздух был густым от невысказанных воспоминаний и всеобщего смятения. И в этот самый момент дверь в палату с легким скрипом открылась. В проеме стоял АйЭн. Совершенно спокойный, улыбающийся своей самой безмятежной, ангельской улыбкой. В руках он держал бумажный стаканчик с каким-то смузи. – Привет, ребята! Слышал, тут у нас небольшой переполох, – сказал он на корейском, его голос был таким же легким и воздушным, как всегда. Все, как один, повернули головы к нему. Лицо Хёнджина выражало полную потерю ориентации в пространстве и времени. Бан Чан смотрел на него, будто видел призрак. Хан просто открыл рот. АйЭн, ничуть не смущаясь, прошел через всю комнату, как будто не замечая гробового молчания. Его взгляд упал на тебя. И его улыбка стала еще шире, с хитрой, знающей искоркой в глазах. – О, привет, Т/И! – сказал он на чистейшем русском, подходя к тебе. У тебя отвисла челюсть. Он знал твое имя. Которое ты никому здесь не называла. ОН ЗНАЛ РУССКИЙ?! Прежде чем ты успела что-то вымолвить, он дружески, по-приятельски, хлопнул тебя по плечу. – Долго же ты собиралась с мыслями, – продолжил он по-русски, подмигивая. – Я уж думал, ты на следующий день после возвращения в Сеул рванёшь. Он сделал глоток из своего стаканчика, обвел взглядом комнату, полную остолбеневших, бледных лиц его друзей, которые не понимали ни слова, но прекрасно читали контекст, и беззаботно улыбнулся. – Что? – наконец выдавил из себя Бан Чан, и его голос прозвучал хрипло и безнадежно. – Что... что это вообще было?.. АйЭн перевел взгляд на него, и его выражение лица стало на секунду серьезным, но в глазах все так же играли чертики. – О, ребята, – вздохнул он с наигранной драмой. – Кажется, нам есть о чем поговорить. Это очень, ОЧЕНЬ долгая история. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ. Напишите нужна ли вторая часть