Никогда

Впервые Дин увидел Каса по-настоящему обдолбанным когда тот сломал ногу. Это произошло в один момент — Кас, как последний кретин, прыгнул в окно с третьего этажа так быстро, так стремительно, ни секунды не засомневавшись, словно он был неуязвим. Ну, долгое время так оно и впрямь было — ни одного синяка или царапины на Кастиэле, какими бы помотанными и раненными не ходили все вокруг него после очередной стычки с мародёрами или заражёнными. Но в этот раз всё было по-другому. Дин замечал эти изменения в Касе, а значит, он и сам их видел. Может, обманывал себя, как считал Дин. Например неделю назад Кас начал выглядеть уставшим. Начал выглядеть правда плохо. С тенями под глазами, немного заторможенными действиями, головокружением. Дин фыркнул, чёрт, Кас, ну конечно тебе хуево, ты ж не ешь. И это почему-то сработало. Кас съел целую банку консервы, сильно хмурясь, и смотря каким-то рассеянным, пустым взглядом себе под ноги. Но ему стало лучше. Дин пытался не придавать этому значения. Кас не ребенок, чтобы Дин с ним таскался. Дин мгновение широко распахнутыми глазами смотрит туда, где секунду назад стоял Кас, но тут же берёт себя в руки. Дину только и остается, что кинуть позади себя гранату, и ломануться за Касом следом в окно, оставив за спиной гору кротов и последующий взрыв. Дин прыгнул "правильно". Он сгруппировался, прикрыл голову, и прокатился по асфальту поджавшись всем телом, едва ли ударившись. Конечно его вытолкнуло взрывом, но не всё так плохо. Голова немного кружится, да на руках синяки, но, кажется, те никогда и не сходили с его кожи, настолько привычными для Дина казались ссадины. Проходит всего ничего, когда Дин наконец-то садится. Он поднимается с земли, морщится от лёгкой боли в плече, кидает взгляд на огонь, быстро охватывающее здание. Он поджимает губы. Огонь ему никогда не нравился. В огне умерла мама, огонь забрал подружку Сэма, огонь был одним из единственных вариантов убить Каса. Ну, если ещё использовать немного святого масла. Конечно же ещё огонь неплохо так срабатывает на кучке всяких ублюдков. На костях покойниках, ставшие злобными призраками, на обезглавленных вампиров. Но... Дин предпочитает не думать ни о чём из того, что происходит в его голове, когда ещё один язык пламени начинает пожирать весёлую занавеску ярко-голубого цвета. Когда они находились внутри той комнаты, Дин сразу отметил этот оставшийся элемент декора чьей-то квартиры. Может, потому что он так неожиданно выбивался из всего остального темно-серого мира. Секунда уходит на проверку боеприпасов — пистолет и распиханные по карманам пули. Взрывчатки больше нет, это хорошо и плохо одновременно. Дин вдруг осознает, что не был уверен, есть ли при нём ещё одна граната, когда прыгал с окна. Ну, и хорошо что не было. Ему бы не хотелось умереть такой нелепой смертью. Где-то с боку доносится ещё один звук, помимо отчаянных но нечеловеческих криков сгорающих кротов. Этот звук глухой, вызывающий неприятное чувство где-то глубоко внутри у Дина. Дин опускает взгляд, наконец оторвав его от огня. Это Кас. Дин вдруг замечает его. Кас не привлекает к себе особого внимания, если не считать те звуки, что он издает. Он просто лежит на спине, чуть в стороне, раскинув руки звездой. Его голова не повёрнута к Дину, он не зовёт его. Он не говорит ни слова. Тело Каса трясётся, и вдруг Дин думает что он, наверное, смеётся. Но на деле же это не так. Кастиэль заходиться глубокими рыданиями. Его левая лодыжка повёрнута под неестественным углом и выглядит это отвратительно, одежда на нём разорвана, лицо всё грязное, пальцами Кас зачем-то пытается уцепиться за землю, но только ломает короткие ногти об асфальт. — Ты... Блять, — выдыхает Дин и это звучит зло и обеспокоено в равной степени. А Кастиэль никак не реагирует на него! Кас не смотрит на него, не просит о помощи, не пытается взглянуть на свою ногу, как-то ощупать её или же всё остальное тело, дабы найти ещё возможные ранения. Дин подходит ближе, наклоняется над ним. А по лицу Кастиэля катятся слёзы размером с град. «Господи, чувак, никогда кости не ломал?» — озлобленно вертится у него на языке. Дина так и подначивает ему что-то сказать. Что-то едкое. Дин очень устал, и он несколько дней не ел нормально, ведь был постоянно занят. И у него болит голова. И ему не хочется разбираться с чужим дерьмом — нет уж, спасибо, своего хватает. А потом в груди вдруг неприятно щемит. Чёрт, да какое ещё "чужое дерьмо"? Это Кас. Его Кас. Дерьмо у них общее, как бы Дин не злился. Конечно же Кас не ломал кости. Точнее, может и ломал — чуть меньше чем на секунду, но после они тут же срастались. Да и то, кто бы смог ранить его настолько, чтобы нанести ему настоящий ущерб? Только если другой навороченный ангел, со своим ебучим ангельским клинком. Дин помнил, как несколько раз, будучи в ярости, пытался врезать Кастиэлю. Один раз, Дин сломал себе об него пальцы. Другой раз Кастиэль просто перехватил его руку и чуть не вывернул к хуям. Дин это надолго запомнил. Наверное, это даже можно было назвать обидой. А тут вдруг он, — тот Кастиэль, что чуть не оторвал ему руку, просто когда Дин дружественно (ну, ладно, может не очень) хотел дать ему по ебалу, — лежит здесь, словно распятый, и скулит от боли побитой псиной. Дин сильнее морщится, и ничего так и не сказав, хватает Каса за запястье. Тело у Кастиэля становится ватным, желейным. — Блять, чувак... — шипит Дин, когда даже дёрнув его вверх, тот никак не поддается, расслабив все свои мышцы настолько, что тем только и остаётся содрогаться от плача. — Просто, сука, соберись. Дин ругается. Дин матерится. Дин оглядывается вокруг, надеясь что в ближайшие несколько минут на огонь не сбегутся другие кроты. Они с Касом выбрались на чёртову зачистку. Их группка выживших иногда так делали — они ездили в город, что был поблизости, и которым они "кормились", и смотрели чтобы в нём не было новых стад заражённых. Если же всё таки были, в ход шла взрывчатка. Дин наконец-то поднимает Кастиэля, продолжая причитать. Он перекидывает его руку на себя, держит за торс крепко, прижимая к себе так близко, что чувствует запах пота и слёз. Кастиэль даже не пробует опереться на сломанную ногу. Оно и правильно. Кас боязливо поджимает её под себе, но вторую, целую, тоже не собирается почему-то использовать. Когда Дин буквально тянет его на себе, Кас просто волочиться следом, вцепившись в Дина двумя руками, и повернув голову к его плечу. Дыхание у Каса обрывистое и горячее. Оно прилипает к открытому участку кожи Дина. Кас резко вдыхает и так же неожиданно выдыхает весь скопившийся у себя в лёгких воздух. — Кас, я так долго не пройду, — рычит Дин. Это неправда. Он мог бы пройти так и несколько километров, а их машина относительно недалеко от места, куда они загнали кротов. Дин думает о том, что было бы легче, потеряй Кас сознание от болевого шока. Он вдруг даже начинает подумывать о том, чтобы случайно накрениться в сторону, якобы споткнувшись, тем самым всё же заставив Кастиэля перенести часть веса на его больную ногу. От такого ведь не умирают, это уж точно. А Дину было бы легче взять его на руки, да нести полноценной ношей а не страдать дурнёй, делая вид, будто Кас способен помочь в собственном передвижении. Но а сейчас это как-то... Несолидно. Будь Кас женщиной, было бы проще. Будь Кас ребёнком, было бы проще. Да даже будь Кас младше его лет на десять, было бы проще. Там уже был бы защитный инстинкт, или подобное дерьмо. За этой мыслью сразу же следует стыд, который, как давно считал Дин, искоренился в нём. — Мне больно, — только выдыхает Кастиэль и ничего не предпринимает. Дин — человек чёрствый. Он научился таким быть. Не то, чтобы у него был выбор. Он цокает: — А я и не заметил, — саркастично отмечает он. Нет, конечно Дин не станет делать Касу ещё хуже. Они так и ковыляют к машине. Дин отстраненно вспоминает как точно также тысячи раз нес на себе раненного на охоте отца, других охотников, кого-то из их общины выживших, Сэма... Он не может вспомнить, когда в последний раз Кас был настолько явно уязвим. Никогда, должно быть. Поэтому сейчас это ощущается так... Неправильно. Дину нравилось знать, что о Кастиэле не нужно беспокоиться. Что он единственный за кого Дин может не переживать. Что Кастиэль может днями быть на зачистках, может идти в разведку без напарника, может охотиться в лесу на дичь в абсолютном одиночестве и не жаловаться. Ран-то у него быть не может. А если и может, то они затягиваются в течении часа. Ну а теперь? Тяжесть этого осознания лежит на плече Дина именно в том месте, где за него держится Кастиэль. Его дыхание всё ещё дрожит, как и руки, сжимающие края одежды Дина со всей силы. Дин открывает дверь с пассажирской стороны, и толкает туда Каса, с лёгким пренебрежение. Небрежность кажется наигранной, не совсем искренней. Дин не хочет выглядеть суетливой мамашей. Эта его роль осталась в далёком 2009, когда всё ещё не покатилось в пизду, и он мог себе позволить нервничать за родных и близких по мелочам. А потом вдруг пришлось нарастить на кожу второй слой. Но уже с шипами. Кастиэль откидывается на сидении, вонзается пальцами в потертую кожаную сидушку и сквозь зубы тяжело вздыхает. — Беттс зафиксирует тебе ногу, и всё нормально будет, — пожимает Дин плечами, ещё пару секунд просто стоя возле Каса, с его стороны. Обогнув машину, Дин садится за руль, и заводит автомобиль. Кас, кажется, кивает. — Я... Дин, я не понимаю... — звучит это как начало оправдания, и Дин не даёт ему закончить. — Это сломанная кость, Кас. Просто дыши, — советует он Кастиэлю. Он не может смотреть на него. Он концентрирует всё своё внимание на дороге, хотя она и не требует такой сосредоточенности. — Беттс всё исправит. У неё какие-то обезболивающие есть, хотя, блять, не стоит тратить слишком много. Ты же знаешь, каждый день какой-то ублюдок едва не шею себе сворачивает, и на его восстановление уходят все лекарства. «Да пусть тратит.» — как-то слишком быстро меняет Дин мнение. Он всё ещё не смотрит на Кастиэля. Всё ещё хмурится и сжимает руль до неприятных ощущениях в вечно разбитых костяшках. Да пусть Кас хоть всю аптечку сожрёт, если перестанет всхлипывать как гребаная девчонка. Как девчонка... Дин вспоминает как впервые сломал два пальца на левой руке. Это была какая-то ерунда, ему было семь, и он баловался на перемене, в школу, куда его записал отец всего пару недель назад, и которую он сменил менее чем через месяц. Какой-то пацан, старше его на два класса, показывал трюки на скейте, и Дин поспорил с ним — сказал, что это довольно просто, и он повторит это прямо сейчас, без подготовки. Мальчик рассмеялся, но вызов принял. На них смотрело несколько десятков детей, и они отошли к самому дальнему месту на школьном дворе — у всех было чувство, будто они делают что-то не совсем правильное. Дин уже не вспомнит, что случилось, но он придавил скейтом свою руку. Раздался хруст костей, и он вдруг завопил не своим голосом. Несколько других детей почему-то тоже начали реветь, по инерции. Большинство убежало, испугавшись, что теперь им попадёт. Прибежал какой-то учитель, вызвал скорую а потом пытался дозвониться Джону. Джон не брал трубку весь день. Тот учитель, мистер Гаррис, поехал вместе с ним в больницу на карете скорой, всячески успокаивал, говорил что всё будет хорошо. У Дина не было медицинской страховки, и мистеру Гаррису пришлось платить со своего кошелька за гипс и таблетки. Он спросил, где Дин живёт, куда его можно отвезти, но Дин уже в семь лет знал — если сказать, что они живут в мотеле, то это чревато последствиями. Дин тогда притворился, будто он не в себе от случившегося. Будто он слишком устал от препаратов, и от ноющей боли, что разносилась по всей руке до сих пор, даже когда вся его ладонь замотана. Дин тогда боялся за Сэмми — именно он должен был забрать его с группы продоленного дня, а после накормить в их номере мотеля. Благо, Джон перезвонил мистеру Гаррису. Когда он приехал за Дином, Дин кинулся к нему через больничный коридор, и снова заплакал. Ему было так больно, и обидно, и он так боялся эти часы, сидя с мистером Гаррисом и беседуя со всеми этими врачами, что появление отца в дверях детского травматологического отделения вдруг стало самым большим облегчением и, одновременно с этим, катализатором всего того, чего Дин пытался сдерживать в кругу незнакомых людей. Джон тогда рассеяно обнял Дин, глянул на его руку, покачал головой, спросил что-то, на что Дин даже не дал ответ, а после отдал Гаррису деньги, хотя тот и не просил об этом, лишь смотрел с лёгким осуждением и беспокойством на ребёнка, прижимающегося к своему отцу поближе, и на уставшего мужчину. Джон потрепал Дина по голове, и уже когда они сидели в Импале, а Дин никак не мог успокоиться от нового наплыва чувств, отец не зло, но строго вздохнул: — Это просто кости, Дин, — более раздражённо, чем должен разговаривать отец со своим ребенком, когда тот травмировался, говорил Джон. — Ты же не девчонка, чтобы хныкать, не так ли? Дин не видит, как реагирует Кас. Никак, наверное. Его максимум — мотнуть головой из стороны в сторону или издать очередной сдавленный звук, да и то, не факт что что-либо из этого можно считать ответом на вопрос Дина. Больше Дин не говорит и слова. **** Дин отводит Кастиэля в их "лазарет" к Беттс, а сам идёт толкать очередную речь о том, что они в жопе. Новые качующие кроты снова появились в округе. Всё опять хуже обычного. Скоро зима, а припасов не так уж и много. Нет, военных они не видели. По крайней мере живых. Дин заметил брошенных автомат с пустой обоймой, но никого не было. "Собрание" длиться долго. Как и все остальные. Это место создал не Дин а Бобби. И раньше здесь было лучше. Пока Бобби был жив. Полгода назад Дин услышал, как один шкет, пятнадцати лет, назвал его фашистом. Дин не был фашистом. Дин просто отправил группу людей на разведку и сказал убивать всех, кого они встретят — да, убивать кротов, да, убивать солдат, да, убивать мародёров, да, убивать попрошайек. Никто не должен знать о местонахождении осевших выживших. ***Никто.*** Наверное, тот мелкий был прав. Сейчас Дин ему уже ничего не скажет, не толкнет в плечо, и не рассмеется, тем самым став для пацана кем-то вроде наставника-кумира. На эту роль Дин подходит также хуево, как и на роль предводителя. Тот пацан, когда узнал, что его дядя, — единственный родной человек, оставшиеся с ним в этом мире, — погиб на том задании от Дина, то не сдержался. Сдурил. Он обнял труп своего дяди, мелко трясясь над ним, а после просто ушёл от них. Взял воду, немного еды, и свалил, не слушая убеждений. Он даже врезал Эрику, другому мужчине из общины, когда тот схватил его за плечо, в попытке остановить. Тело того пацана они нашли через несколько недель. Узнали лишь благодаря его браслетам, что так и остались на разлагающемся запястье. Уже вечер. Уже темно. Оно и понятно — зима близко. Совсем скоро придётся включать генератор, чтобы отопить хотя бы некоторые дома, хотя это и подвергает опасности ещё больше. Дин делает пометку в своей голове, что через пару дней следует собрать людей, и предложить всем опять начать жить кучнее друг с другом. По несколько семей на один дом — спать можно и на полу, спальных мешков у них хватает. А вот палатки придётся свернуть вовсе. Дин заходит в маленький, ветхий дом Кастиэля, перед этим посетив один свой тайник. Дом старый, но Кас сам решил, что будет жить в этой развалине. Даже обосновал это — холода он не чувствует, место для сна ему не нужно, ведь он не спит. Дин не собирался спорить — не до этого ему было. Но сейчас он понимает, насколько же блять здесь холодно. Точно также, как и на улице. В крыше, должно быть, дыра, потолок укрыт плесенью, воняет сыростью и чем-то неприятным. Чем-то ледяным. Отстраненностью и жильца и соседей. Доски под ногами Дина неприятно скрипят. Ему не нравится это место. Оно какое-то тёмное и печальное. Тоскливое. Наверное, именно таким был бы сам Кастиэль, будь он помещением. Он правда ни разу не заходил сюда. Кас просто всегда оказывался где-то поблизости, когда был нужен, и потребности заглядывать к нему не возникала. Это... Это казалось чем-то личным. Дин мог посещать по три дома разных девушек их общины за ночь, но за два года ни разу не был в гостях у своего друга. Немного абсолютно. Внутри Дина что-то жмется, что-то бьётся по острым углам его души. Наконец-то взгляд Дина находит и самого Кастиэля. Кас сидит на кровати. Он закутан в два одеяла сразу, спиной опирается о стену позади себя. Сломанная нога высунута из под одеяла, и Дин может увидеть, что она крепко зафиксирована самодельным бандажом, что не может не радовать. Лицо Кастиэля опухшее от продолжительного рыдания. А сам бинт бондажа изрисован чем-то ярким. Чем-то красным. Дин не здоровается, как и сам Кас, но быстро приближается к нему, сводя брови ещё сильнее. — Какого хрена? — голос у Дина громче, чем он ожидал. На сером бинте (бинты они стирают и используют повторно) отчётливые следы крови. Рисунки ею. — Руны, — а вот у Каса голос сыплый. С этой весной хрипотцой. — Енохианские. Дин морщится, как от кислого вкуса во рту. Он садится на кровать, возле Кастиэля. Дин смотрит на него цепким, неотрывным взглядом. Дин даже замечает откуда Кас взял кровь: на его запястье теперь красуется некрасивая, но ровная, едва ли не с хирургической точностью, царапина. Наверное, её стоило бы перевязать, но на вряд Кас согласится. Дин даже предлагать не станет. Он бы тоже не соглашался. — Помогают? Кас медленно качает головой. — Нет. Они снова сидят в тишине. Единственное освящение во всём доме — фонарь с теплым светом, стоящий на табуретке возле кровати. На той же табуретке стоит чашка с чаем, какие-то таблетки обезболивающего и недоеденный протеиновый батончик. Дин медленно обводит взглядом всю комнату. Старый, разваливающийся шкаф с зеркалом, что немного разбито в левом углу. Пыльный ковёр, покрывающий весь пол, хотя это и не спасает от треска деревянных досок, и уж точно не спасает от сквозняков, проходящие сквозь щели. Дверь, ведущая в ванную комнату, просто отсутствует. На потолке под входной дверью нарисована краской пентаграмма. На окнах начерчены символы, останавливающие демонов и злых духов. На окнах висят занавески — потёртые, застиранные, припавшие пылью и повидавшие много десятилетий. Голубые. Дин сжимает челюсть до зубного скрежета. — Я человек, Дин. Дин сдерживается, чтобы не скривить губы. Нет, так дело не пойдет. Нужно будет принести сюда обогреватель, или хотя бы грелку. Может, Кас хрипит просто потому что вечно простуженный? Дин не может вспомнить, как он звучит иначе. — Хуево, — заторможенно реагирует Дин. — Во мне не осталось ничего небесного, — холод бежит вниз по позвоночнику Дина. Кастиэль не говорит это с разочарованием. Скорее похоже на то, что он просто оповещает об этом. Дин кивает. Кастиэль уже более года не мог летать. Через несколько месяцев он перестал и исцелять людей. Потом он начал выглядеть уставшим. Иногда жаловался на головокружение. Пару раз Дин замечал у него отдышку после долгого бега. Врата рая закрылись, а Кастиэль остался здесь. В аду. И теперь медленно гнил — сначала гнила благодать и крылья. А теперь и тело начнет. Дин достает из внутреннего кармана то, за чем он заходил до этого. Он достает большой, крепко скрученный косяк и зажигалку. Кастиэль наблюдает за ним без энтузиазма, с обреченностью, которая в последнее время разила от него. — Наркотики не сделают тебе ничего доброго, — слабо начинает Кастиэль, но продолжать не собирается. Дин пожимает плечами. — Это не для меня, — а потом Дин кивает на "тумбочку". — Таблетки помогают? Кас секунду думает а потом слабо вздыхает: — Я выпил одну, когда ты привел меня в лазарет. Беттс сказала взять ещё перед сном, — мгновение он колеблется, а потом морщится. — Нет. Ни черта не помогают. Дин подаёт Кастиэлю и чашку с остывшим, недопитым чаем, и сами таблетки. — Выпей сразу две, — говорит он. Кас молча следует указаниям. Тем временем Дин подкуривает косяк, и делает первые пару затяжек, дабы раскурить. Дым травы отличается от табака. Дым травы более... Въедливый. Запах после долго преследует курильщика. Дин передает косяк Касу, и ставит чашку с блистером обратно. Кас делает первую затяжку и морщится, но не заходится кашлем. Снова затягивается. А потом и в третий раз. В какой-то момент Кастиэль отдает косяк обратно Дину, и Дин курит его некоторое время, а после снова вручает ему. Они курят некоторое время, весь пепел валиться прямо на кровать. Они даже не разговаривают, даже не моргают, даже не смотрят друг на друга, лишь соприкасаются пальцами, когда перенимают или отдают косяк. Дышать становится легче, как бы странно это не звучало. Казалось бы, дым должен был заполнить пространство и душить, но на деле же он просто затуманивает взор. — Как это ощущается? — Дин не уверен, о чём конкретно он спрашивает. Но Кастиэль выглядит так, словно понял. Он поворачивает голову к Дину, а его зрачки кажутся такими большими, что в сравнении с ними радужка его глаз очень выделяется. Голубая радужка. — Моя благодать будто сжималась всё это время. Её словно взяли в тиски и пытались сплющить. Расщепить. — он делает последний, самый глубокий затяг, когда опустошенных косяк перестает даже дымить. Кас выдыхает, ещё мгновение смотря на окурок в руке. — И это почему-то сработало. Я... Я всё ещё чувствую крылья. Но фантомно. Ампутированая конечность ещё долго не забывается мозгом, ты знал это? Дин кивает. Да, что-то такое он уже слышал. Бобби несколько раз жаловался, что у него мёрзнут ноги. Дин тогда лишь закатывал глаза, чисто для вида, и подавал плед, ворча о том, что это блять невозможно, старик, ты их не можешь чувствовать. — Могущество я тоже чувствую, точнее, его отголоски. Оно как бы есть, но... Не то чтобы это помогало, — Кас вдруг усмехается. Криво, грустно, но усмехается. Кас откладывает бычок на свою импровизированную "тумбочку" и начинает тихо, неспешно смеяться. — Ты меня ненавидишь, — всё также смеясь говорит Кастиэль, и смотрит на Дина мутным взглядом и растянутыми в улыбке губами. — Потому что я ангел. Ну, был. Дин... Дин не знает. Дин знает, что в их общине не хватит припасов, чтобы протянуть зиму. Дин знает, что для генератора нужно дохуя бензина, а значит придется делать несколько вылазок по округе, хотя это всегда так или иначе заканчивается потерями. Дин знает, что когда Бобби умирал, он вручил Дину ту ношу и отвественость, с которой он не в состоянии справиться. Дин знает, что Сэм винит его во всём, и знает, что Сэм прав. Но ненавидел ли он Кастиэля? Дина бесило что Кас не ушёл. Ну, да, его братья-мудаки не были бы ему рады, но в конце концов, зная Каса, он смог бы устроиться среди них. Но не стал и пытаться. Вместо этого он... Он что? Он лечил всех людей общины, рвался в бой, брал на себя ночные патрули, и смотрел виноватым взглядом, чуть склоня голову и сжав губы в тонкую линию. Он раздражал Дина, но всё ещё оставался его другом. Дин вдруг поддаётся вперёд, и ухватив Каса за плечо грубой хваткой, заставляющей замереть на месте, целует его. Поцелуй резкий, требовательный. В нём нет отчаяния, только то раздражение и отчасти злость, о которой ранее говорил Кас. В поцелуе то, с чем Дин никогда не делился с теми несколькими женщинами в их общине, когда навещал их средь ночи. — Ты совершаешь ошибку, — Кас всё ещё улыбается в губы Дина. Он не отстраняется, не пытается увернуться, лишь выдыхает эти слова ему в рот. — Совершаю, — соглашается Дин, и снова целует. Кас чуть наклоняется в сторону, когда Дин ещё крепче сжимает свою ладонь на его плече, но вместо того, чтобы отпустить, Дин лишь фыркает, и будто на зло не собирается отводить руку. Второй рукой он тянет Каса ближе к себе. Кровать скрипит от малейшего движения, и этот звук заставляет поморщиться. — И ты об этом пожалеешь, — продолжает застерегать Кастиэль, когда Дин буквально стаскивает с него ветровку а после и кофту. Сам Кастиэль едва ли движется. Он поддается, подстраивается, но ничего не делает. «Блять, — думает Дин, — Кас был прав. Я его ненавижу». — Пожалею, — снова возвращает ему его же слова. Кас вдруг взрывается смехом. Смеётся громко и нестержано, также, как ревел сегодня днём. Кас запрокидывает голову, всё же немного отдаляясь от Дина. Озорство весёлыми огоньками скачет в его больших, обычно печальных глазах. Дин впервые видит его таким. — Ну ты и... Мудак! — всё хохочет Кас, а потом впервые приближается сам, и целует Дина нескладным, смазанным поцелуем. Впервые Дин увидел Каса по-настоящему обдолбанным когда тот сломал ногу. Кас смеялся и целовал его, и давал сделать с собой всё что угодно, улыбаясь широкой и безумной улыбкой. Кас проводил руками по торсу Дина, но тут же перестал, когда он шикнул, дабы тот его не трогал — кажется, его это даже позабавило. Кас и вовсе забыл о сломанной ноге, будто та срослась за то время, что они раскуривали косяк. Кас несколько раз назвал Дина ублюдком, а сразу после "их бравым предводителем", и эти слова веселили его самого. Дин не любит Каса. Он разучился. Ему просто иногда нравится делать то, о чём он никогда не заговорил бы вслух, но что бы захотел повторить чуть позже, словно одержимый. Дин не ненавидит Каса. Он уже устал от ненависти. Ему просто иногда кажется, что в нём осталась только она. Только сухая, грубая действительность. На следующей вылазке, что была дальше, чем обычно ходит их община, Дин нашёл в разгромленной аптеке какие-то препараты от боли. Кас снова стал весёлым. Снова смеялся. Снова расслабил свои вечно напряжённые плечи. И тогда Дин достал ему ещё больше таблеток. Парадокс того, как Дин относился к Касу был в том, что он не хочет сделать ему ничего плохого. А хорошее вряд ли сможет.