Глава I. Пятно
16 декабря 2025 г., 19:26
На небе ни облачка. Солнечные лучи нежно протыкают кожу, согревают каждую шерстинку. Над головой игриво шуршит листва, изрытая бороздами кора приятно теребит подушечки пальцев. Пятнистый рисунок тела колышется на ветру, словно плывущие чайки во взволнованном море.
Лучше лечь лицом против ветра, чтоб очередной порыв не взъерошил шерсть, а то ругать будут. А детеныш уж тем более не хотел тратить драгоценный день на то, чтоб о спину невесть какое время терся большой и терпкий язык. Тем более, когда все остальные играют там, на поле!
Ох, этот бескрайний простор! Так хотелось его обнять, втиснуть все эти горы, долы, деревья в своих крохотных пушистых тисках. Предстояла очередная экспедиция в те манящие, неизведанные края. Ничто не могло сравниться с ней по важности, кроме семейного ужина, разумеется.
Вдалеке послышался знакомый рев, отчего пятнистый малый тут же навострил правое ухо. Открывать глаза было чуточку лень: ну какой еще может быть разговор! Зачем спускаться, когда и тут хорошо, на солнышке? Увы, строгий женский возглас не заставил себя долго ждать:
— Макуча! Вот ты где!
Детеныш спросонья распахнул два зеленых огонька и нехотя спрыгнул с акации. По пути зевнув, он облизнулся и томным взглядом уставился на мать.
— Да… я тут.
Самка леопарда торопливо обнюхала сына, осмотрела с лап до головы, а после облегченно выдохнула.
— Ну зачем ты так далеко убежал, золотце? Мы тебя уж полчаса ищем!
— Я чуток вздремнул тут… Прости, мама…
Детеныш с виноватым видом понурил голову и уставился в песок. Стыдно было смотреть ей в глаза. Темно-карие, глубокие, словно обильно омытая водой земля, один лишь их строгий взор был подобен раскату грома. Но сегодня им не суждено было ошарашить всех вокруг. Наоборот, задумчивый блеск мелькал в них, не предвещая никакой «кровожадности».
Именно таким взором мама одарила акацию неподалеку. Старое дерево казалось инвалидом среди прямых собратьев. Ствол изогнулся так сильно, будто специально был рожден, чтобы быть чьим-то ложем. Пройдет, бывало, мимо какой-нибудь хищник, так берет его соблазн прилечь на минутку! И веток никаких под брюхом не встретишь: валяйся, как твоей душе угодно!
Пятнистая кошка незаметно улыбнулась.
— Любимое дерево, да? — спросила она, сменив тему. — Ни разу в жизни еще такого не видела.
— У-гу…
Макуча устало хмыкнул, после чего глаза вновь начали слипаться. Мать насторожилась.
— Ты чего такой кислый сегодня? Заболеть решил?
— Нет, нет, просто… настроение сегодня какое-то не то… Вот и охота вздремнуть…
Пятнистая нежно улыбнулась, коснулась носом маленькой щеки, затем прилегла перед сыном.
— Может, развеешься? С другими детенышами поиграй, например.
— Нет, нет, не хочу!!! Не хочу… — внезапно воскликнул сорванец.
Взволнованно нахмурившись, мама заметила, как крохотные брови Макучи подогнулись под тяжестью то ли тревоги, то ли грусти.
— Что-то случилось?
— Нет, нет, все нормально, нормально…
Юный леопард стал лапой водить по песку и вырисовывать дуги, пока хищница с поджатыми губами обдумывала поведение сына и вертела глазами туда-сюда. Наконец, она опустила лапу ему на спину.
— Я бы с радостью тебя оставила у себя, но мы скоро уходим на охоту. Не хочу тебя оставлять совсем одного.
— Но…
— Я понимаю, милый, ты не хочешь. Я вот тоже не хочу каждый день ходить за едой, но увы — желудок заставляет о себе знать.
Макуча мельком глянул на живот и едва поднял уголок губ.
— В жизни иногда случаются такие вещи, которые… ну, нельзя отложить, от них не отвертишься… И мы должны с ними смириться, принять их как должное… Да же?
Детеныш неуверенно кивнул, вновь заглянул матери в глаза. Та в ответ улыбнулась, лапой взъерошила шерсть, юный леопард в ответ с наслаждением промурчал.
— Сходи, поиграй с ребятами. Я постараюсь прийти побыстрей.
— Ну… ладно…
***
Погода была по-райски прекрасной: там и сям пасутся многочисленные стада, по небу плывут игривые облачка, на деревьях о чем-то щебечут птицы. Макуча уже минут пять задумчиво брел по акациевой роще. Вдалеке уже зеленел открытый простор, зажатый между парой косых стволов. Но все равно, в глубине души, юный хищник не желал выходить к ровесникам. Что-то тянуло обратно, к любимой акации. От необъяснимого чувства тревоги живот неприятно крутило, в глотку словно запихнули лед. Лапы вздрагивали при одной малейшей мысли: «Они там…» На что надеяться? Разве они волшебным образом не окажутся с остальными, не начнут вытворять свои тупые шуточки? Оставалось лишь прокручивать в голове счастливый сценарий сегодняшнего дня: никаких инцидентов. Невольно прикусив губу, детеныш покинул пределы крючковатых теней. Неожиданный солнечный свет ослепил на пару секунд. Макуча огляделся — там, чуть ли не за холмом, играла пара-тройка пятнистых котят. Выражение лица сменилось на менее уставшее. Едва он хотел тяжело выдохнуть перед игрой, внимание вдруг переключилось на землю. По песку семенила ящерица. Любопытства ради, юный леопард напрыгнул на нее и прижал хвостом. Бедная рептилия беспомощно перебирала ножками, выкапывая ими в песке небольшие ямки. Макуча сжалился над ящерицей, хотел уже отпустить. Все бы ничего, но неожиданно та рванула прочь! — Ч-что?.. Пятнистый непонимающе моргнул и уставился на лапу: в ней остался хвост. Вконец ошарашенный, Макуча рассеянно затолкал его в рот и сквозь зубы прокричал вдогонку: — Фтойце! Фы хвошт жабыли! Ящерица не собиралась так просто поддаваться. Она семенила по земле, скрывалась в траве, перепрыгивала с камня на камень. Таким маневрам даже гепард бы позавидовал! Макуча не отставал. Утерянный хвост уже обмок из-за слюны, но детенышу было не до этого. Главное — вернуть хозяйке утерянное! До рептилии оставались считанные метры. Едва Макуче удалось догнать быстроногую тихоню, как вдруг впереди поднялся клуб пыли. «Вот блин, не успел! — выругался про себя детеныш и, вглядевшись вперед, тут же осознал, в чем дело, и в нескрываемом ужасе опустил уши. — Нет… Нет, только не это!..» Пара-тройка кошачьих силуэтов загородила собой солнце, не сулив ничего хорошего. Макуча хотел было попятиться назад, улизнуть от противных рож, спрятаться за камнем, позвать взрослых… Но как назло, кто-то позади с нескрываемым удовольствием поставил подножку. Детеныш неуклюже повалился наземь, обеспокоенный клуб пыли резанул по носу. Здесь, в прохладном полумраке, то и дело готовый ослепнуть от солнечного нимба, нисходящего с черного, как ночь, «ангела», Макуча хотел как можно сильнее стиснуть зубы. Так сильно, чтоб, не важно, — челюсти срослись или того хуже! Но он не мог: между клыками все еще серел хвост. — А вот и наш долгожданный гвоздь программы! — медленно, с расстановкой, смакуя каждый слог, по-издевательски прогоготал до боли знакомый голос. Макуча не проронил ни слова, решил отвернуться от мерзкого зрелища, но пятнистый леопард-подросток, тот самый, что сбил детеныша с ног, вцепился лапой в глотку: — Ты давай не чуди, хуже будет! Поддавшись острому «ошейнику», который неприятно скоблил по кадыку, Макуча послушно повернул голову в изначальное положение, судя по всему, к главному заводиле сегодняшней стычки. — Г-гг-г… — борясь с приступившей горечью во рту, пятнистый малый сначала зажмурил глаза, чтоб хоть на полминуты сдержать слезы, а затем беспомощно, тихо и хрипло прорычал, будто какой-нибудь крокодил. — Г-гг-г-где она?! Хулиган потупился, оглядел окрестности и сделал невинные непонимающие глаза, словно не понял ни единого слова пленника. Именно в таком выражении лица он задал вполне адекватный вопрос: — Кто — она? — Й-й-й-ящерица! Ч-что вы с ней с-с-делали?! Леопард еще шире распахнул глаза, но детеныш давно осознал, что актер из него бездарный. Спустя некоторое время тот протянул морду еще ближе, к самому носу бедняги. Пятнистый котенок ощутил запашок, исходящий из неухоженной садисткой пасти. Повеяло жеваным мясом, таким свежим. Видимо, мальчишеская отбитость позволила гуляке стащить с семейного стола лишний кусок. — О, не-е-ет! Чудак-Макуча потерял свою единственную подружку! — жалобно протянул хулиган и вмиг озарил желтые, как трава в засушливую пору, зубы. От их отнюдь не самого приятного вида вонь как будто стала даже сильней. С зажмуренными глазами детеныш еле-еле проглотил накопившуюся слюну. Солоноватый вкус пыли прошелся по языку, песчинки продвигались вглубь, все дальше в глотку. Не выдержав, Макуча с пронзительным кашлем выплюнул хвост аккурат перед шершавыми лапами леопарда. Тот фыркнул с насмешливым лицом, перевел взгляд на кусок плоти, взял в лапу и стал рассматривать с разных сторон, будто подразнивая малого. — Это ее хвост? Макуча сохранял тишину. Ему уж было плевать на хвост, дебоширов, Саванну и лазурь небесной выси. Хотелось сжаться комочком, вновь очутиться на акации, прижаться животом к ее шершавому стволу, прикрыть уши лапами, закрыть глаза, лишь бы не видеть их широкие, до самых ушей, сумасшедшие улыбки, их бездонные дыры вместо очей: «…нельзя отложить, от них не отвертишься… И мы должны с ними смириться, принять их как должное…» — Отвечай живо!!! Это её?! Ощутив, как тяжелые серые лапы со всего маху рухнули на грудь, детеныш сдавленно просипел. На глазах выступили слезы. Но всем было плевать на чей-то приглушенный, затаенный в глубинах, тлеющий где-то в области груди, рев. Леопард не смел уходить прочь. Его распахнутые вовсю глаза мерцали на темном силуэте, словно блики луны в ночном море. Солнце зашло за облако, Макуча едва различил смуглые пятна на теле. — Сознаваться не хочешь, хе-хе! Молчание — знак согласия! Подав жест собратьям, он с превеликим наслаждением схватил детеныша за переднюю лапу. Макуча стал противиться, но дружки зачинщика мигом вразумили ему, где нужное место: прижали к грязи остальные конечности, а в рот протиснули кулак. — Знаешь ли ты, мой милый Макуча, что означает твое имя? Достав потемневший от пыли и грязи хвост, леопард поднес его к когтям детеныша. Те были абсолютно выпущены, словно у охотника, что беспощадно кромсает жертву на части. Что невозмутимо и даже с ледяным покоем в душе видит, как мясные волокна рвутся, путаются между собой, словно клубок ниток. Всего лишь одно движение — перед Макучей предстал вспоротый кусок шершавой плоти, откуда, среди пары слабых кровоподтеков, виднелась вереница позвонков. Прослезившись, плененный отвел взгляд прочь, чтоб не видеть багрового месива. — Вот то-то же! Хоро-оший мальчик! Зачинщик проглотил слюну, с хирургической точностью вынул позвоночник и амбициозно отбросил в сторону. В полете с него все еще падали на песок красные капли. Предвкушая скорую трапезу и нагуливая разгоревшийся аппетит, пятнистый вначале с усердием облизнул остатки крови, а после откусил половину хвоста на глазах у Макучи. — Хмм… Так и знал, что мясо чешуйчатых воистину гиенье… Леопарду не позволил договорить внезапный удар в подбородок. Взвыв от ужасно режущей боли, он вдруг понял, что появившийся вкус крови во рту не принадлежал ящерице — это была его собственная. Со всего маху Макуча долбанул задней лапой по шее, когда язык «дегустатора» был стиснут филигранно между зубами. Едва сглотнув медный привкус, дебошир уставился гневным взором на причину его боли, а затем на товарища: видимо, тот засмотрелся на кусок плоти и ослабил хватку, что привело к удару. Макуча был вне себя оттого, что смог насолить обидчику и опустить его пред всей его жалкой шайкой, но тут же ослабил пыл, когда краем глаза взглянул на два лиловых, безумно сверкающих огонька перед собой. Ответный удар пришел незамедлительно — в челюсть, отчего из уголка губ потек красный ручеек. — Вольничать со мной вздумал, ты — мелкий ублюдок?! В привычной жестокой манере леопард сквозь болезненное шипение поднес остатки хвоста ближе к окровавленному лику пленника. Обслюнявленный кулак громилы послушно вытеснили изнутри спустя пару неудачных попыток, чтобы освободить проход к детскому чреву. — Давай, в ротик малышу-Макуче летит птичка! А ну-ка! — Не хочу! Не буду! — на мгновение покинувший сладкое забытье, тот еле нашел силы противостоять недругу, чтоб затем опять отключиться, утонуть в потоке навязчивых мыслей. — С чего это не будешь? — Тон перешел на ласковый, будто перед юнцом сидела нянька, что проталкивает совсем малым детенышам еду в рот. — До ужина далеко, а полдник никто не отменял! Давай, гнида! Остальные хулиганы насильно распахнули рот бедняге, словно ныряльщики — беззащитную жемчужную раковину, и «птичка» стала медленно пикировать в пункт назначения. — Кусь за маму… Кусок долго и напористо скользил по нёбу, по каждой ее ямке, будто гиена берцовой костью в дерганой лапе звенела по огромным слоновьим ребрам, что встречаются на кладбище. — …Кусь за папу… Хвост коснулся нёбного язычка, что вызвало рвотный рефлекс. Но кусок не выходил наружу, наоборот — его лишь проталкивали глубже, детеныш захлебывался в собственных слюнях. Голоса приглушились, будто разговор шел где-то под водой. С рыбками. С игривыми и дружелюбными рыбками. Они проплывают между лапами. Щекочут брюхо… И плавники… Такие холодные… От них так приятно… — Хотя… Че это я… расп… сь?.. Все ж зна… этот дурик… си…а… астный!.. Хриплый возглас обидчика вовсе сошел на нет, растворившись в океане спокойствия и умиротворения. Затем и сам силуэт разошелся по бескрайним водам. За «осьминожьими чернилами» бывалой фигуры Макуча увидал свет. Теплый. Такой манимый, словно аромат благородного цветка. Он успокоит, согреет, вымоет шерсть от побуревшей крови… Вскоре детеныш осознал, что действительно барахтается под водой, с воздухом по обе щеки, еле держа голову вверху, а пятки — внизу. Хаотично перебирая конечностями, он тянулся все выше и выше, греб задними лапами, хвостом, чем только можно — лишь бы дотронуться до прекрасного свечения, осыпать, окропить им свое тело. Оно мерцало, становилось все красочнее, все ярче… все краснее… На груди вспыхнула рана, невесть от чего, и подводные алые облака в безмятежной подводной тьме отставали где-то позади. Так за зверем остаются полузасыпанные следы на сухой земле. Вдох!!! Выдох… Достигнув поверхности, Макуча в панике загреб лапами, боясь вновь окунуться в мерзкий омут. Вода остро проводила по разрезу, словно бритва, но ни ранение, ни запах крови не позволили детенышу оторваться от него… или нее… или чего угодно… Представшая перед ним картина не поддавалась малейшему объяснению. Если бы спросили, что это из себя представляет, едва удастся вымолвить два единственных слова: «Все. Ничего». Оно было прекрасно и ужасно. Оно было живым и мертвым одновременно. Оно яростно вертело лапами, клешнями, крыльями, которые даже нельзя было с полной уверенностью назвать именно так. Оно нежно касалось нитей мироздания, убаюкивало каждый миллиметр, каждую пылинку, успокаивало воду, отчего та засыпала, уходила в штиль. — Макуча… — А? Ослепленный внеземной красотой, детеныш едва крикнул в пустоту: — Помогите! На по-омощь! — пловец оторвал восхищенный взгляд и тут же понял, что силы уже на исходе. — Тону-у-у! Было смешно надеяться в этой дыре. Ничего не видно, не слышно, даже пахнет ничем. Единственный источник жизни колыхался в бездыханной пропасти, единственный, кто готов хвататься за свою жалкую несчастную душонку. Есть здесь кто? Знают ли они, что вообще значит жить? — Макуча… Всхлипывая от боли, малец предпринял бессмысленную попытку допрыгнуть до светила. Первый раз не увенчался успехом. В порыве многочисленных идей и мыслей вперемешку с паникой продрогших, озябших в жидком холоде лап, детеныш нашел. Нашел решение. Опустившись на глубину нескольких метров, он разогнался в воде, будто хищная косатка в океане, полном айсбергов, и рванул еще выше. Свет стал ближе. Макуча ощутил, как он дотрагивается до его ледяной мокрой лапы, греет, ласкает… Опять не смог! Со всего маху рухнув в воду, детеныш не почувствовал падения, лишь нырнул глубже, гораздо глубже, а затем еще и еще. На мгновение он будто царапнул когтями дно гнетущей черноты, подумал, что тьма ослепила его, что небесное чудо там, на вершине, избавит его от всех невзгод и пороков, даст деру всем проклятым негодяям, станет его ангелом-хранителем. — Макуча… — едва доносилось из-за водной пленки. Ощутив на себе, как все вокруг облетает, обтекает его тело, словно встречный порыв ветра во время погони за жухлым листком, пятнистый лишь стал грести быстрее, напористее. И неважно, что лапы будут ужасно ныть на следующий день, что хулиганы не исчезнут, не растворятся во мгле по щелчку пальца. Вскоре неравномерное дыхание вкусило свежий вкус воздуха. Макуча вздымал вверх, ближе к теплу. Ближе к долгожданному покою. До божественного нечто оставались считанные секунды полета. Одержимый светом, словно мотылек, летящий прямиком к раскаленной лампочке, он расплылся в широченной улыбке, вкус которой был неуловим: напоминал больше всего ваниль — то ли ароматный, то ли с горечью… Еще немного, совсем чуть-чуть, и!.. Жар волнами прокатился по всему телу, от ушей до кончика хвоста. В округленных донельзя зрачках отразился ярко-алый отблеск. Даже глазами малыш почувствовал исходящее тепло. Оно словно пульсировало внутри тела, жило своей жизнью, перетекало из головы в брюхо, из брюха в грудь и наоборот… Собственное дыхание теперь казалось клокочущей метелью… — Макуча… Макуча… МАКУЧА!!!***
К огромному удивлению, детеныш понял, что валяется на земле, на том же самом месте, где им буквально несколько минут назад помыкала группа леопардов-гуляк. С опаской Макуча осмотрел окрестности: никого из обидчиков не было заметно и за километр. Перед ним пыхтела родная фигура. Сестра. — Аргх! Ну слава Саванне, очнулся! Пойдем уже ужинать, заждались тебя уже вс… — в пылу раздражения она хлопнула младшего брата по затылку, но когда в сумерках разглядела по всему телу багровые островки засохшей крови, много багровых островков, она тревожно пробежала глазами по всей фигуре детеныша. — У-умойся сначала, а то родители увидят, такой нагоняй мне устр… — Бахати! Неподалеку сестру окликнул яростный возглас отца. Его родной, но прохладный силуэт сливался с вечерним небом, украшал мрак возвышенности, будто луна средь крохотных звезд. Пародируя тень, он мгновенно оказался обок детей. — Вы чего тут творите?! Ночь на дворе! Не терялись давно?! — А что сразу я-то?! Я его искала, между прочим, растяпу такого! Сиявшие в сумерках глаза Бахати одним кратким жестом мазнули по причине сегодняшнего происшествия. Макуча то ли сидел, то ли лежал, смотря в одну точку где-то впереди, в чернеющих сумерках, слегка опьяненный гнилостно-железным запахом крови на шкуре. В ответ отец тяжело фыркнул и спустя полминуты гнетущей тишины тихо произнес: — Пойдемте скорей, дома все обговорим…***
Вся семья собралась за местом трапезы. Судя по увесистой туше антилопы, ужин обещал быть отменным. Но Макуча есть не хотел. Чувство голода скоблило стенки желудка изнутри, и даже при том детеныш не смел положить хоть малый кусочек в рот. Мысли убаюкивали, вводили в транс. Перед глазами снова и снова прокручивался один единственный момент — как он цепляет когтями и подушечками нежные пряди теплого существа, когда каждая его шерстинка встает на дыбы и двигается в такт красному нечто. В тот закат Бахати была ослеплена очередной склокой с отцом, но ее брат видел все. Тут и там, слева и справа от семейной «идиллии» мерцали пары встревоженных огней. Это леопарды пришли на неспокойное место, чтоб узнать, что творится у этого проклятого холма. Они шушукались, передавали друг-другу обеспокоенные слухи, блеск их очей задевал продрогшего до костей от страха невинного детеныша. «Что им надо? Что я сделал?» Неподалеку все громче и громче раздавался чей-то до дрожи пугающий и в то же время невероятно знакомый рев, будто рыдающего рвали медленно, кусочек за кусочком. Только чей? Все глубже погружаясь в омут внутренних терзаний, Макуча витал в облаках, но тут же очутился на земле, пробужденный очередным вскриком сестры: — Да не виновата я! Вы же сами его потеряли, вот я и захотела помочь! Час-два с лишним по всей округе расхаживала, в каждый овраг, блин, заглядывала. Еле-еле к сумеркам отыскала, а вам и того мало! Вот тебе и «спасибо» называется! Тоже мне, благодарные нашлись!.. — Мне плевать на твой маршрут, дочь!!! Что на него нашло?! Говори живо!!! — Ну без понятия, пап! Я клянусь, что ничего не знаю! Таким его и нашла: грязным, вонючим… Отец не ответил, лишь раз десять тяжело и возбужденно пыхтел, изредка похрипывая. В конце концов, усмирив пыл, его наполовину злобное выражение сменилось на насмешливое. Но насмешка эта не была искренней, а отравляла всех членов семьи своей горечью. Все это время мама сидела рядом с Макучей и не проронила ни слова, а когда ее супруг скорчил саркастическую маску, вовсе отвернулась… — Ко мне подошла мать. Мать того самого изверга, что, видимо, хе-хе, до твоего брата сегодня докапывался… — с психованным смешком отец вытеснил из легких весь воздух, а потом, с глубоким, пронзающим тишину вдохом, продолжил. — Вся в слезах, чуть на шею мне не бросилась. Я-то с охоты, весь уставший, на нервах узнаю, что мой сын Макуча… хе-хе… кое-что натворил… хе-хе… а его сестра Бахати гуляет на другом конце Саванны… и в ус не дует, что ее брат!!! находится!!! без!!! присмотра!!! — Да что опять я?! Всегда я да я!.. Я, что ли, виновата, каких он там чудес наделал?! Не маленький ведь уже, чтоб за взрослыми хвостом гулять! — Ну молодцом, Бахати, просто молодцом!!! — он захлопал в ладоши. — Родители из шкуры вон лезут, ищут детеныша, тот творит, сама знаешь, какую дичь, а тот паренек… Грузное тело отца приблизилось к дочери, точно надвигающаяся во время заката огромная тень от баобаба. Хватило и пары секунд, чтоб Бахати нехотя учуяла перед собой хищнический гнев. — Знаешь, что с ним стало, с тем пареньком? — стальной взгляд отца резанул по лицу незрелой самки, сестра не смела даже звука произнести, с нежеланной виной потупилась, понурила голову. — Он. Лишился. Пальца. Отчеканенные леопардом слова разошлись в округе, как водные блинчики, та детская забава, которой пятнистый малый так любил заниматься: бросить в тихое зеркало пруда камешек и с любопытством поглядывать, как отражение болтается под волнами. Было такое желание вновь вернуться к игре, но отцовский рев не давал поддаться сладким грезам. «Пальца…» — звонким эхом отразилось в голове Макучи. Какого еще пальца, что за чушь?! Между зубами застревал доселе неизведанный вкус Разве можно учуять кошачью плоть, при этом ее не отведав? Такая сладковатая, жесткая, как у птицы… или кролика… Черт возьми… Откуда ему знать про вкус леопарда? Продолжая нагонять мрак, пятнистый самец сделал из большого и среднего пальцев кольцо размером с листок, продолжил толкать речи с ледяной невозмутимостью. Паузу делал на каждом слове, будто что-то диктовал: — А вместо глаза у него теперь дырка. Вот такая. Леопард опустил самодельное отверстие на правое око Бахати, пока та в полном замешательстве фыркала, едва выравнивая дыхание. — Я не знала… — едва эти слова с горькой обидой были услышаны хищником. Все это он говорил так спокойно, размеренно, словно беседовал об обыденных семейных делах за вечерней трапезой. Хотя чему удивляться: за всю жизнь хищник повидает и не такое… Бывает и пожестче… Опустив лапу обратно к другой, отец на пару секунд зажмурил глаза, отвернулся, и Макуче краем глаза был заметен его устрашающий профиль. — А вот я знал. С самого начала я нутром чуял, на какие вещи этот мелкий способен… С того момента, как вгляделся в его чертовы глаза… Я сделал неправильный выбор, отправившись на разведку именно в ту сторону… Детеныш очерняет честь общины, позорит ее пред Священным Кругом Жизни… — Не смей так говорить при моем сыне! — мама нарушила молчание, едва прижавшись бедром бедного детеныша — тот уже сидел с заплаканными глазами и виновато глядел на того, кого он звал отцом, испуганно поджав плечи и вздрагивая при каждом отцовском вздохе. — Твоем сыне?! Не смеши меня! Неожиданно Бахати встала на сторону отца. Она натерпелась. — Я больше не могу так, мама! Чем я хуже его?! Я твоя родная дочь, пойми! Родная! А он… — та, к которой Макуча побаивался даже подходить, воткнула указательный палец прямиком малышу в грудь. — Он — жалкий приемыш! Чужак! Чужие когти, чужая кровь! Ты постоянно за ним ходишь, как тень, холишь и лелеешь! Я просто устала! Устала жить в его тесной и душной тени с холодом на сердце! — Бахати… я… Мать пыталась оправдаться, уверить дочь, как она сильно и одинаково любит обоих детей, но вскоре поняла, что не чувствует детского тепла у задней лапы. Макуча исчез. Испарился. Самка леопарда растерянно осмотрела окрестности но нигде не увидала пушистый комочек. — Макуча! Сынок!***
Бросившись на поиски, она осматривала каждый овраг, каждый валун, что окончательно охолодел под тяжестью ночи. Вечерняя прохлада лишь сильнее отрезвляла, тянула искать дальше. В носу вертелся его отдаленный запах, но мать не могла понять, откуда он исходит, из какого пристанища сизой мглы. Но ответ лежал на поверхности. Хищница сразу поняла, где Макуча. Через пару минут она нашла его на той же самой акации, где они уже встречались днем. Детеныш уткнулся носиком в ствол, закрыв лицо окровавленными лапами и едва слышно хныкал во мглу, которой был безразличен всякий шорох. Дерево будто склонилось под тяжестью его горя. — Сына, вот ты где! — выдохнула она. — Я всю округу прочесала, так за тебя испугалась! — повисла пауза. Самка леопарда подбежала к детенышу. — Ну ты чего, солнышко… Ну не плачь, папа сегодня злится, потому что… ну, он тоже за тебя волнуется очень, все за тебя волнуются… Мать ничего не видела в темноте, но чувствовала каждую слезу сына, которая стекает по щеке, повисает на подбородке, взмачивает поникший ствол или падает вниз, прямиком в безмолвную пропасть. Он долго не отвечал, но спустя время не сдержался и всхлипнул: — Он не папа мне… И ты… не моя мама… — Что ты такое говоришь, сынок! Я твоя мама, твоя… — Мы с тобой не одной крови… Бахати права… — с каждым словом Макуча хотел все больше расплакаться, очередные слезы приступили в глазах. — И хулиганы тоже… Сирота несчастный… Чужак… — Но не мне! Ты мне не чужак! Посмотри на меня, вот так вот… Я тебя не брошу, слышишь? — мама нежно дотронулась до крохотной щеки и повернула к себе голову сына, после чего глубоко вздохнула, чтоб сказать, наверное, самую важную вещь, что готовила лишь к Первой Охоте. — Ух… Глава общины не желал тебя принимать, совсем не хотел даже чуять твоего духу поблизости… Но я поклялась. Наперекор ему. Что буду оберегать тебя и в Дождь, и в Засуху, и в горе, и в счастье, буду поддерживать тебя, как почва питает все живое… Да же, милый? Макуча мгновенно услыхал, как тихий всхлип матери пронзает округу, сливается со звуками Саванны. Он кивнул, и она увидела это даже сквозь непроглядную пелену. — Вот, вот, мой хороший… Я — земля, почва, а ты… ты не просто дерево или куст… Ты — цветочек. Мой цветочек. И я никому не позволю тебя сорвать, раздавить, понимаешь, сынок? — Д-да… Но… Я был с-слабым, я дал себя раздавить… Они заставили м-меня с-съесть… Хвост ящерицы… Я видел ее, может, ей было больно… Из-за меня… Я хотел как лучше… А они… они… Плач не утихал, сливался с воем подоспевшего ветра. Мама положила лапу Макуче на спину, стала баюкать: — Тш-ш-ш-ш-ш-ш… Тихо, тихо… Все хорошо, милый… Хорошо… — а затем, еще раз выдохнув и зажмурив глаза, ответила. — Слышишь? Каким большим не было бы твое сердце, ты остаешься хищником. Жестокость — это наш дар… и наше проклятие… Такова жизнь, Макуча… И ты должен… Слышишь? Ты должен бороться за нее, не бояться падать с высоты, чтоб потом заново встать. Ты должен знать, что мы жертвуем другими ради нас и наших сородичей, ради Круга Жизни… Чтоб наши внуки и правнуки смогли жить так же — в достатке и без невзгод… И что не каждого можно судить силой… — мама провела ладонью по спине, взъерошив шерсть. — Как бы сильно я тебя ни любила, я не могу быть рядом с тобой вечно… В день, когда твои когти и клыки станут больше и острее, и когда ты повалишь наземь свою первую тушу… Я буду вынуждена от тебя отречься. С того момента это будет не наш с тобой путь, а твой и только твой… Будь сильным, сынок, ради своего будущего, ради меня… Плач утих, растворился и ушел куда-то прочь. Поймавший слезы в глазах, Макуча удивленно смотрел на маму, боялся упустить каждого слова. Каждый звук громом отзывался в его сердце, впечатлял, вдохновлял. Ради этого чувства можно было хоть побороть дюжину кровожадных хулиганов, доказать всей клокочущей степи, кто в ней ужасный хищник. — Обещаешь мне? — спросила она. Это были последние слова перед долгожданным сном после утомительного дня. Очень жаркого, гнетущего дня. — Обещаю.
